Алые черты

Ask yourself

Will I burn in Hell

Then write it down

And cast it in the well

      Как только Дазай тянется к прилавку, буквально из-под его руки чужая ладонь в чёрной перчатке выхватывает огромное наливное яблоко.       Слегка двинув уголками губ, Осаму повернулся и увидел перед собой небольшой силуэт, укутанный в тёмную мантию, больше похожую на мешок из-под картошки. Очередная горожанка из западной части города. Там всегда обитает всякий сброд и бедняки. Если она думает, что какая-то мантия спасёт её от огня инквизиции, то она была глупее провинциального барда. В последнее время горожанки часто так делают, а страх перед сгоранием на костре только усиливает их панику и тревогу. Дазай, возможно, сказал бы, что ему очень жаль, и он желает извиниться, но даже язык не поворачивается.       Девушка прижимала к скрытому из-за большого капюшона лицу фрукт, жадно вдыхая запах, а после кивая самой себе.       — Хорошие яблоки? — тихо, чтобы не услышал Сэм, торговец прилавка с лошадиными зубами, спрашивает Осаму, подхватывая точно такой же плод, но чуть поменьше.       — Нормальные, — ему отвечают также тихо, и Дазай гадко улыбается, прищуривая глаза. Мужчина сравнил бы чужой голос с треском брёвен в камине, которые громко трещат и искрятся при каждом соприкосновении с кочергой. Слишком низкий и хриплый, даже немного грубый, но блаженный на слух.       Горожанин начинает быстро складывать яблоки в корзину, считая их количество шёпотом, схожим с шорохом листвы.       Осаму тихо хмыкает себе под нос, кладя фрукт обратно в ящик.       — Удивительно. Сначала я подумал, что вы прекрасная дама. Прошу меня простить, — не успев даже подумать, почему-то говорит Дазай, ослепительно улыбаясь. Но его улыбка похожа на оскал, а извинения — на молитвы Иуды.       Единственное, что замечает инквизитор, это злобно сверкнувшие глаза из-под капюшона и фырканье под нос. Глаза были яркие, будто лунные камни в росчерке светлых ресниц. Но они холодные, способные заледенить целый Ад, и Осаму показалось, что в одно мгновение ему заморозили щёки. Глаза тут же скрылись обратно под грубой тканью. И следом ему прилетает по носку ботинка тяжёлым каблуком, отчего Осаму отшатывается, пряча ногу за собственную лодыжку.       — Ты что творишь? — шепчет инквизитор, звуча даже оскорблённо.       — Сколько за шесть яблок? — спрашивает тот Сэма, сделав вид, будто Дазая нет рядом.       — Ой, родной, с тебя три злотых, — торговец протягивает свою грязную руку, и Осаму незаметно морщится. От неё пахнет навозом и птичьим помётом.       Незнакомец молча высыпает в чужую ладонь монеты и, разворачиваясь на пятках, уходит в толпу.       — Вы не обращайте на него внимания, Господин. Этот парень вообще неразговорчивый тип, — смотря в след уходящему, Сэм хватает яблоко с собственного прилавка и откусывает большой кусок. — Я как-то его разговорить пытался, так он на каком-то чужестранном языке начал шептать. Не местный, наверное. Ещё не привык.       Дазай игнорирует слова торговца и следует за парнем, не отдавая отчета своим действиям. Просто выхватывает чужую спину и идёт попятам, ведомый неизвестно чем.       Но следует Осаму только моргнуть, как силуэт тут же растворяется, словно того и не было.       Мужчина останавливается и оглядывается, словно слепой котёнок, только что выкарабкавшийся из вспоротого живота мёртвой кошки, ищет ледяные глаза, которые знает, что не увидит. Толпа обходит его стороной, некоторые кланяются, а молодые девушки и матери с дочерьми стараются побыстрее скрыться из виду.       Но Дазай их не видит.       Ничего не видит.

***

      Туман окутывает его, словно материнское одеяло, и инквизитор передёргивает плечами, сбрасывая с себя смертный холод. В носу всё ещё стоял запах сгоревшей плоти. Он состоял из угля, пережаренной свинины и кератина. А ещё крови. Слишком много крови. Когда огонь дошёл и разъел живот девушки, ко всему прочему примешался запах мочи.       Её тело и лицо были покрыты волдырями, а в некоторых местах даже стали проявляться мышцы, а затем кости. Она кричала громче, сильнее, истошнее, чем мог бы когда-либо кричать Иисус при распятии.       Дазаю даже казалось, что кого-то из толпы вырвало.       А ещё Осаму помнит её глаза. Они были темнее ночи, но языки пламени в них играли ярче полуденного солнца. И она смотрела на него. Прямо в самую душу. Девушка проклинала всё, что могла: инквизицию, церковь, толпу. Она кричала, что по итогу они все будут вариться в одном котле.       Говорила, что все они попадут в Ад.       Но её суждения были ошибочны.       Ад начинается здесь.       Мужчина мотает головой, пытаясь вышвырнуть из неё образ чужих мучений. Он знает, что инквизиция ошибается. Все это знают, но никто не говорит. Нельзя подвергать сомнению волю и решения Господа, ведь он даровал всем людям жизнь и разум. Но это ложь.       Дазай знает, что всё это ложь.       Человек — это не дар, это проклятие.       Но все молчат.       И он тоже.       Осаму вдыхает холодный вечерний воздух и запах промокшей коры. Где-то вдали, а возможно даже ближе, чем можно представить, он слышит жужжание насекомых и будто стрекотание колокольчиков, похожих на щебетание лесных фей.       Возможно, это просто звон в ушах, но Дазай идёт в неизвестном направлении, выискивая источник звука.       Трава тихо шуршит под ногами, а треск сучьев в полном молчании больше похож на взрывы пороховых бочек.       Осаму идёт вперёд и надеется, что не найдёт останки чужих костей где-то под дубом. Чума уже прошла, хотя порой до сих пор случаются вспышки в отдалённых поселениях, но она оставила отпечаток на каждом. Даже на младенцах. Даже на тех, кто ещё не родился.       Обглоданные кости людей всё ещё можно найти на заброшенных пастбищах, а иногда они скапливаются в устьях рек.       И самое страшное для ребёнка — это захотеть поиграть в блинчики, а вместо камушков найти чей-то череп.       Молчание разрывает тихий напев где-то за деревьями, и Осаму тут же направляется в сторону чужого голоса, пока в груди постепенно вспыхивает родное и привычное тепло.       Чем ближе он подбирается, тем тише тот становится. Такое ощущение, что это кроны деревьев шепчут ему, завывают свои мотивы, дурманят и так забитую голову, но почему-то успокаивают.       Выйдя из-за огромного ствола, перед Дазаем предстаёт небольшая поляна. Она совсем крохотная, а на её окраине на корточках сидит парень, из чьих уст льётся лёгкий мотив.       И волосы его были изящнее церковного огня. Даже в такую пасмурную погоду и густой туман казалось, что они светятся! Переливаются медью и золотом, но было ощущение, что некоторые пряди отливали чем-то кровавым.       — Чуя, тебе необязательно делать вид в поселении, что мы не знаем друг друга, — Дазай начал подходить к парню, встающему с корточек, огибая нижние ветви деревьев.       — Ага, чтобы твои эти святоши, увидев меня, тут же обвинили в колдовстве и сожгли, — Чуя, повернувшись лицом, нахмурился и засунул несколько трав в корзину, где лежали некоторые овощи и те самые яблоки, ставя её наземь.       — Ты слишком плохого о них мнения, — подойдя, Дазай прижал парня к себе и нежно провёл кончиками пальцев по медной макушке, пока чужой нос уткнулся ему куда-то в область ключицы. — К тому же, они правы.       В следующее мгновенье ему прилетел кулак прямиком под рёбра, отчего тот согнулся, коротко и хрипло закашлявшись, а затем нежный и невинный поцелуй в щёку.       — Им этого знать необязательно, балда, а если будешь много болтать — я прокляну тебя и зашью рот, — хоть это и должно было звучать как угроза, но сказано было так ласково, что у Дазая затрещала грудная клетка от нескончаемой любви.       Чуя всегда был таким, будто не от мира всего. Эмоциональным и пёстрым, бесстрашным и прямым в своих намерениях, как струна скрипки. Даже в первый день их знакомства, когда Дазай, случайно зашедший в дебри леса, застал того за ритуалом, то вместо того, чтобы молить о пощаде и просить не докладывать инквизиции о нём, Чуя просто встал с земли и начал бранить и кидаться проклятьями в инквизитора за то, что тот случайно встал своими грязными ботинками на его кучку земли с подношением.       Возможно, Дазай потерял голову в тот момент, когда только увидел парня, стоящего на коленях при полой луне перед лазурным озером, а возможно тогда, когда тот выхватил из чужих рук серебряный крест и пообещал, что засунет его инквизитору в глотку, если он не перестанет донимать Чую и не даст ему закончить ритуал. Хотя иногда Дазай всё равно в мыслях задумывается о том, что Накахара действительно его проклял. Проклял любить того до скончания веков.       Хотя, пожалуй, инквизитора никогда не смущал тот факт, что он полюбил Чую той самой безусловной любовью, о которой слагают легенды и пишут баллады барды, ведь даже самому Дьяволу, чьё сердце давно очернело настолько, что в нём не осталось ничего светлого, понравился Чуя. Так что у Дазая, простого смертного, не было и шанса.       — Как так получилось, что ты продал душу Дьяволу? — Осаму налил в подставленный бокал алое вино, которое он приобрёл у бродячих торговцев из Франции.       — Я не продавал. Пытался, но не получилось, — захмелевший Чуя всегда был более разговорчивым.       — Почему не получилось? — Дазай вскинул голову, из-за чего вино немного разлилось на деревянный стол. Накахара шикнул на него и выхватил бутылку из чужих рук.       — Я бы продал душу Дьяволу, но она ему не нужна. Ни моя, ни твоя, ни чья-либо ещё.       — Но как тогда-       Чуя громко поставил бутылку на стол и взял свой бокал, принюхиваясь и задумчиво смотря куда-то в распахнутое окно.       — Пожалуй, я ему просто нравлюсь.       Дазая резко схватила рука в перчатке и сильно потянула назад, отрывая от плеча. Осаму зашипел, но перед его лицом вновь появились льдистые глаза, и он замолчал.       — Хватит.       — Я, между прочим, ничего не говорил.       — Я слышу, как ты думаешь, а это раздражает, — чужие брови снова были нахмуренны.       Дазай снова прошёлся взглядом по родному лицу. По гроздьям ярких, даже в самые холодные дни зимы, веснушек, усеивавшим чужие щёки и переносицу, по ровному аристократичному носу, по тонким губам, которые всегда были будто налиты кровавым соком, по чистой и прозрачной коже, похожей на первый снег в начале декабря, но всегда жгучей и горячей. Осаму вдыхает, и его лёгкие заполняются запахом холодной смородины и летних дождей.       — Чего уставился? — Чуя спрашивает, Дазай — молчит.       А после целует, так мягко и изнеженно, что Накахара тут же отвечает, ослабляя хватку на волосах и беря в свои ладони чужое лицо. Осаму кладёт одну руку на затылок, а вторую — посередине спины — между лопаток. В этом поцелуе больше простых покусываний и притираний, нежели чего-то большего.       Откуда-то из недр леса полился холодный ветер, распушивший волосы обоих. По телу Дазая пробежали мурашки, а Чуе плевать — его кожа похожа на лаву.       Руки Осаму касаются чужих ладоней и медленно снимают перчатки, а губы Накахары сдвигаются к его линии челюсти и зацеловывают её, после слегка прикусывая за подбородок.       Чёрные перчатки спадают на землю, и Дазай касается кончиками пальцев выгравированных звезд на тыльных сторонах ладоней, водит фалангами и спускается дальше к предплечьям и плечам, переходит на спину и вжимает чужое тело в себя, пытаясь будто слиться в одно целое.       — Ты мне сейчас все кости сломаешь, вурдалак, — шипит Чуя, но все равно пытается жаться ближе, просовывая свои руки под рубаху.       — Почему вурдалак? — лишь спрашивает Осаму, не ослабляя хватку, надувая обиженно губы. Чертов актёришка.       — Всю кровь из меня высосешь скоро, — Накахара гаденько улыбается, услышав возмущённый вздох, и снова целует, но уже более пылко, страстно, очерчивая языком обветренные губы то ли для того, чтобы инквизитор замолчал, то ли потому, что просто захотел.       Пальцы Чуи бродят по чужому позвонку, пробегаясь по старым, давно зажившим шрамам и ожогам, спускаются к пояснице, надавливая на неё и растирая, а после высовываются из-под одежды, но только для того, чтобы расстегнуть чужой плащ и скинуть его на корзину.       Дазай морщится и сильно ёжится, притираясь холодным носом к макушке, а после больно кусает, на что вновь слышит недовольное шипение и ворчание.       — Мне холодно, в отличие от некоторых.       — Потерпишь, — Накахара прижимает чужое тело к ближайшему дереву и отстраняется, чтобы также расстегнуть и скинуть собственный плащ, но уже на землю. Чуя никогда не носит даже простого камиза, так как его тело — это буквально концентрация огня, но Дазаю это даже нравится. Он глазами облизывает голый торс, спускаясь взглядом ниже к выгравированным надписям на латыни, которые опоясывают ребра красно-алыми чертами. Осаму любит тело Накахары, всегда старается его коснуться, а тот и рад, в ответ зацеловывая и вылизывая чужие шрамы.       — Нравится? — Чуя злорадствует, снова прижимаясь и притираясь, на что инквизитор только фыркает и старается спрятать свой взгляд под волосами.       Накахара коротко смеётся, но по-доброму, без насмешки, и припадает губами к шее и ключицам, вновь забираясь руками под рубаху. Он кусает, целует, всасывает кожу на шраме, который когда-то остался от петли, вылизывает впадинку ключицы, а Дазай закусывает нижнюю губу, стараясь быть тихим, чтобы просто немного поиграть на чужих нервах.       Пальцы тянутся к соскам, обводя ореолы и зажимая маленькие бусины, на что Осаму всё-таки не сдерживается и из него выходит тихое постанывание, и Дазай буквально чувствует нутром, как у другого от этого звука загораются глаза, потому что Чуя, инквизитор это знает, любит и возжелает его не меньше, чем он сам.       И это всегда видно. Любовь Чуи заключается в пылких поцелуях, бесконтрольных лёгких укусах и горячих ладонях, которые, была бы возможность, никогда не отлипали от родного израненного тела, в нескончаемой заботе и безграничном доверии, в готовке яблочных пирогов, которыми Осаму обожает объедаться до тех пор, пока ему не станет плохо, в сборе лаванды на отдалённых полях, так как инквизитора успокаивает их запах, и в жарком сексе, потому что Накахара никогда не упустит возможности ещё раз услышать чужие стоны, поймать возбуждённый взгляд янтарных глаз и подарить партнёру удовольствие.       Осаму тянется к ярким волосам, развязывает красную ленту, позволяя им рассыпаться по голым плечам, и запускает в них пальцы, массируя затылок и слегка оттягивая у корней.       Чуя отрывается от ключиц, напоследок снова слегка прикусив. Дазай молча приподнимает подол рубахи, позволяя Накахаре припасть уже губами к соскам, облизывая их и спускаясь ниже, оставляя дорожку мокрых поцелуев на солнечном сплетении, ребрах и животе до тех пор, пока не встанет на колени.       Его пальцы нежно оглаживают тазобедренные кости, а губы продолжают зацеловывать низ живота, прямо под пупком.       Осаму, смотря на это, крепко зажмуривается и откидывает голову назад, немного ударяясь затылком о ствол. Дышит через рот, чувствует, как ему начинает не хватать воздуха, и просто старается не поддаться соблазну, чтобы не посмотреть обратно вниз. Возбуждение с каждой секундой накатывает сильнее, вплоть до подрагивающих рук и коленей. И, если быть честным, Осаму просто не уверен, что сможет после увиденного не сгореть.       Из его губ доносятся постанывания и мычания, одна рука комкает края рубахи, пока другая — перебирает чужие волосы, иногда больно оттягивая.       Чуя, довольно улыбаясь и притираясь носом к коже, снимает чужие штаны вместе с бельём и закусывает нижнюю губу, смотря на вставший член Дазая, на головке которого выделилась небольшая капля предэякулята, которую Накахара тут же слизывает одним мазком языка.       Осаму наконец-то полноценно стонет, сильнее хватаясь за чужие волосы и подталкиваясь бёдрами вперёд, но Накахара этого не позволяет, крепко держа того за бёдра и впиваясь пальцами в ягодицы.       — Даже не думай, ты получишь ровно столько, сколько я тебе дам, Осаму, — Дазай не видит, всё ещё не решаясь опустить взгляд, но слышит чужую улыбку, чувствует её всем своим телом. Он знает, что Чуя всегда смотрит на него, наблюдает за любыми эмоциями и мельчайшими их изменениями. Всю свою жизнь это была именно прерогатива Осаму — наблюдать за другими, но он никогда не думал, что на него направят его же оружие.       — Чуя слишком жесток, — с тяжелом вздохом шепчет инквизитор, на что Накахара фыркает.       — Принцесса, — со смешком говорит тот и снова облизывает головку члена, а после целуя её.       Он обводит уретру языком, слегка оттягивая кожу, а после берёт член в рот, пытаясь сразу взять хотя бы половину, плотно обхватывая ствол губами, стараясь при этом случайно не задеть зубами.       Дазай рвано стонет и жмурится сильнее до радужных кругов под веками, потому что во рту Чуи слишком тепло и хорошо.       Накахара, проводя пальцами и вырисовывая непонятные узоры на чужих ягодицах, постепенно начинает то отстраняться, то снова насаживаться на член, обводя языком выпуклые венки, пока в какой-то момент головка не достаёт до глотки. Чуя на пару секунд останавливается, стараясь подавить рвотный рефлекс и подступившие к глазам слёзы, а после снова продолжает, но уже медленнее, смотря исподлобья на реакцию Осаму.       По ушам Дазая бьют звуки причмокиваний и его собственных стонов, что по щекам и шее моментально расползается алый румянец.       В какой-то момент Накахара остраняется, и Осаму улавливает шуршание одежды.       Чуя приспускает свои штаны вместе с бельём до колен, одну руку кладя на свой член, громко выдыхая через нос, а другую на яички Дазая, слегка сминая и растирая их кончиками пальцев. Он начинает водить рукой по всей длине своего члена, беря головку Осаму в рот, размеренно посасывая, периодически отстраняясь, чтобы спуститься поцелуями до основания, а потом снова взять в рот.       Он издаёт тихий гортанный стон, посылая небольшие вибрации по члену.       Дазай всё-таки не сдерживается, открывая веки и опуская глаза вниз, на секунду замирая и даже переставая дышать. Чуя, стоя перед ним на коленях, смотрит на него таким взглядом, будто он прямо сейчас готов съесть его целиком, выгравированные звёзды на ладонях и надписи на рёбрах буквально светятся алым пламенем, ярко переливаясь, завораживая и возбуждая сильнее, его губы плотно обхватывают ствол, по подбородку уже скатились пару капель слюны, а в глазах стоят слёзы, но он выглядит так чертовски хорошо, что Осаму просто не выдерживает.       Снова откинувшись головой назад, Дазай кончает с громким стоном и чувствует, как по позвонку протекает разряд, а колени начинают подкашиваться, но он старается найти в дереве хоть какую-то опору, опираясь уже всем корпусом.       Накахара, начиная водить по своему члену интенсивнее, выпуская головку изо рта, сглатывает, вскоре тоже доводя себя до оргазма, кончая себе в ладонь, стискивая челюсти.       Они оба тяжело дышат, и Чуя прислоняется взмокшим от испарины лбом к чужому бедру.       — Блядство, — шепчет Дазай, чувствуя, насколько его тело расслабилось и буквально стало ватным, а голос немного охрип.       — Самое настоящее, — Накахара отрывает свою голову от чужой ноги, чтобы посмотреть партнёру в глаза, и Осаму вновь видит ту самую довольную и благоговейную улыбку, от которой у него всё щемит внутри.       — Ой, замолчи, — инквизитор наконец-то опускает подол рубахи, чувствуя, как он вновь начинает замерзать, и натягивает обратно штаны вместе с бельём.       Чуя следом поднимается, также обратно надевая одежду и свой плащ, который слегка взмок из-за вечерней росы.       — Домой? — спрашивает Дазай, натягивая на голову капюшон.       — Само собой, — Накахара клюёт его в губы и переплетает их пальцы, уводя дальше в лес, туда, где им самое место.