Возвращение на круги своя

      Кисаки промаргивается под медленное пиликанье аппарата жизнеобеспечения. Вот уже как пару дней он вновь и вновь открывает глаза в минималистичной больничной палате, видит один и тот же пейзаж за окном и чувствует один и тот же кварцевый запах с примесью из медикаментов на кончике носа. Голова, будто набитая до краев свинцом, обессиленно лежит на плотной подушке. Тело уже почти не болит, но залежавшиеся в гипсе мышцы ног отдают в мозг непрерывным зудом. Весь торс перемотан утягивающими повязками, не позволяющими органам разбрестись в хаотичных направлениях. К его груди прикреплено множество одинаковых присосок, которые струятся вереницей тонких проводов к небольшой коробочке, неустанно проверяющей его состояние. Совсем рядом стоит пластиковая капельница, в которую раз в пару часов приносят новые бутыльки с антибиотиками. Молчаливые и безликие для Тетты медсестры, сменяющиеся каждую треть дня, оставляют ему новую дозу и растворяются в глубине больничного коридора, плотно запирая дверь. Было ли это во избежание попадания сомнительных личностей в его "обитель" или же самого Кисаки держали под замком до выяснения обстоятельств - он не знал. Да и спрашивать не особо хотелось. Ему было достаточно обеспокоенных родителей в качестве посетителей. Других-то у него вроде как и не было. Это осознание заставляет Тетту хихикнуть в пустоту. Надо же: почти никого. "Интересно, сколько людей было бы на моих похоронах?"       Взгляд скользит в противоположную от аппарата сторону, где стоит маленькая тумбочка с медикаментами и прикреплен к поручню кровати пластиковый столик. Пользуется Кисаки им не часто, так как даже поднимать руки ему пока что в тягость. Он лишь исправно питается на нем три раза в день жиденьким варевом из овощей и оставляет там свою книгу по алгоритмам Томаса Кормена. Забавно, что до инцидента у него совершенно не было времени ее начать, а тут в самый раз.       Мысли в голове вертятся сонными мухами, пока Тетта рассматривает прозрачные стекла небоскребов за окном. Кучка громадных сооружений, олицетворяющих собой лоск нового слова в архитектуре, загораживают собой солнце, оттого в палате всегда царит полумрак и лишь изредко меткие лучи, отраженные от зеркальной поверхности каменных джунглей, попадают к Кисаки на стол, кровать и тумбу. Иногда Тетта пытается разглядеть снующих по этажам офисных работников или раз за разом вчитывается в неизменную бегущую строку с рекламой на одном из зданий. Его палата находится довольно высоко над землей, так что он не может позволить себе оценить прохожих на улице или хотя бы узнать погоду.       Кисаки отворачивается от окна и начинает разглядывать маленький столик на четырех ножках, находящийся у противоположной стены. В обычных случаях именно здесь пациенты трапезничают или просто занимаются своими делами, но даже это для Тетты недоступно. Ноги в гипсе, а торс в бинтах. С таким набором особо не развернешься. Ему остается лишь молча смотреть на раскидистый букет, что медсестры оставили в стеклянном графине, и ловить тонкие нотки его душистого аромата. Эти цветы принесли ему родители прямо после того, как он очнулся. Светлые тюльпаны, символизирующее скорейшее выздоровление. В тот день Тетта про себя усмехнулся глупой шутке, что цветы мужчинам приносят только на могилу, но все же с благодарностью принял букет, что совсем скоро завянет и перестанет хоть как-то разбавлять его "тюремную камеру".       Кисаки в очередной раз задумался, что будет с ним, когда его выпишут из больницы. Сейчас он будто оказался в вакууме. Темп жизни замедлился, то, что раньше имело ценность, сейчас стало не так важно. Тетта полностью растворился в немом спокойствии и совершенно не хотел возвращаться обратно в шумную, насыщенную событиями и людьми жизнь. При этом он так же понимал, что вся эта блажь в конечном итоге закончится и ему придется нагонять всё, что он пропустил: начиная с учебных материалов, которые его не сильно-то и волновали, заканчивая очередным поднятием авторитета и стремлением не умереть от группы старых знакомых в первом же переулке.       Эти мысли небрежно прокручивались где-то там далеко на подсознании, пока Кисаки пялился на увядающие бутоны. Замок входной двери щелкнул и на пороге появилась медсестра с двумя ампулами антибиотиков в руках. Она методично раскрутила уже порядком размочаленный бинт на сгибе локтя и сняла лангету, пока Кисаки молчаливо за ней наблюдал. Находясь в палате (месте таком богатом на события), он успел выучить всю процедуру "вливания", не говоря уже об информации про воздух в венах и то, как он может повлиять на его состояние. Не сказать, что Тетта боялся игл или уж тем более крови, но иногда шальная мысль о том, что смерть может глупо настигнуть его всего от парочки пузырьков в силиконовой трубке, не радовала.       Медсестра дизенфицировала катетер, расположенный вопиюще неудобно, будто Тетте было мало сковывающих ограничителей, и присоединила одну из ампул, настроив подачу лекарства. В перевернутой бутылке пару раз всплыли пузыри, а затем Кисаки почувствовал легкую прохладу, поступающую тонким потоком ему под кожу. Мелкие мурашки прошли по всем телу и оборвались на кончиках пальцев. Медсестра покинула его, а парень продолжил свои безуспешные попытки задуматься о собственном будущем. Он повернулся к окну, думая, что будет делать и куда пойдет после выписки. Кисаки не мог позволить своей же слабости взять над ним верх и насильно заставлял мозг перебирать больше подробностей о своей "прошлой" жизни до аварии. В голове сменялись лица врагов, возможных союзников, начали вспоминаться погребенные до этого момента планы и стратегии.       Резко, подобно пуле, в голове мелькнули воспоминания о той роковой встрече. Кисаки вновь прочувствовал всем своим нутром, как бампер крузовика с огромной силой врезается ему в бок, как он слепнет от фар, как в ушах стоит оглушительный скрип шин, как земля уходит из под ног, как всё тело сводит судорогой и колоссальная боль ударяет по черепной коробке. Неожиданно руку с иглой вновь кольнуло и на Тетту накатил мощной волной всепоглощающий ужас. В одно мгновение доселе спокойный и ленивый поток мыслей стал хаотичным и слишком быстрым, чтобы можно было уцепиться хотя бы за одно слово. В попытке вернуть концентрацию Тетта вновь попытался вернуться в русло продумывания стратегии, но лишь наткнулся на новые имена и связанные с ними воспоминания: мертвые Изана и Какуче, позорно валяющиеся на асфальте, Такемичи с пушкой, направленной прямо ему в лоб, надменный взгляд Майки и десятки оскалов голодных гиен за его спиной. Какофония из внутреннего монолога прерывалась лишь мыслью о том, что ему некуда бежать. Его будущее лишено смысла. Он сам всё испортил. Кисаки боялся пошевелиться, боялся сдвинуться, чтобы игла, ставшая внезапно слишком осязаемой, не задела чувствительную вену у него на локте. Ее кончик сейчас был большим буром, что сверлил его изнутри. Кисаки резво представил, как от легкого движения она расшивает его руку, подобно жалкому клочку ткани. Ему некуда бежать. Он заложник. Запястье второй руки стало ощущаться как никогда реально, будто прямо сейчас к нему приставили острый нож, готовый в любой момент перерезать нежные сосуды. Глаза метались по комнате и безуспешно пытались разглядеть хоть какую-то помощь. Дышать стало трудно, пульс участился, как и интервал пиликанья аппарата, которое Кисаки не слышал. В его голове будто включили белый шум, который разрезала частичка разума, насмехающаяся над ним. Он докатился до этого сам. Гений стратегии прямо сейчас трясется на больничной койке, представляя, как маленькая иголочка распарывает его руку до кости. Всё это до смешного глупо, но всепоглощающее чувство ужаса никуда не исчезало, а лишь сильнее топило хоть какую-то рациональность. Тело била маленькая дрожь, на глаза медленно наворачивалась темная пелена. Он даже не мог потерять сознание и прекратить эту внутривенную пытку. Всё ощущалось слишком материально и чувствовалось как никогда четко. Он продолжал ощущать беспомощность каждой частичкой своего тела. Он хотел удрать прямо сейчас: от мыслей, иглы, больницы, знакомых, врагов, но его тело осталось неподвижным, намертво ограниченное тонкой трубкой и малюсеньким кусочком металла. Обоснованный страх неизвестности будущего смешался с простой паникой от внутривенной капельницы. Кисаки промаргивался, в попытке сбить пелену, пару раз плотно зажмуривался до синих кругов, но ничего не менялось.       В гуле сознания он неожиданно различил свое имя. Отличный от собственного голос звал его в реальность, и сквозь поволоку в глазах Тетта заметил до абсурда знакомый силует рядом с собой       - Кисаки. Смотри на меня       Тетту будто за шкирку достают из ледяной воды, давая сделать судорожный вдох. Он с трудом концентрирует свой взгляд и опознает вторженца. Ханма Шуджи. В его палате. Возможно Кисаки бы даже вздрогнул от неожиданности, если его состояние было немного лучше. Сквозь панику хочется смеяться от абсурда, что именно этот человек видится ему в качестве спасения. Он цепляется за расплывчатый силуэт и молча внимает каждому слову, которые эхом расползаются под черепушкой.       - Кисаки, какого цвета мои волосы?       Из горла все-таки вырывается нервный смешок от глупости происходящего. Сердце продолжает безумно быстро колотиться, пока перед ним, согнувшись, сидит этот обалдуй и спрашивает про гребанные цвета. Тетта медлит еще секунду, будто стесняясь произнести что-то столь очевидное, и наконец выдыхает:       - Черные       - Какого цвета моя рубашка?       - Белая       Кисаки начинает чувствовать, как страх, подступающий к его горлу, медленно рассеивается. Ханма видится ему четче, яснее проступают черты лица.       - Какого цвета моя серьга?       - Золотая       - Какого цвета мои глаза?       - Янтарные       Сказав последнюю фразу, Тетта в смущеннии замолкает. Его взгляд, ведомый словами Ханмы, почти обжигается о чужой. Ясный и четкий, направленный точно на него. Это не галлюцинация. Он и правда сидит здесь и смотрит прямо в душу. Сердце Тетты ухает вниз, как на особо высоком вираже американских горок. Он начинает слышать пиликанье аппарата жизнеобеспечения, которое замедляется до привычных параметров, перед этим предательски "тудумкнув". Продолжает вглядываться в восхитительные глаза, уже не со страхом, а в странном трансе. Ханма аккуратно берет его руку, свободную от капельницы, и медленно вогружает себе на макушку. Кисаки ощущает мягкие волосы под своей ладонью и инстинктивно сжимает их, пока Шуджи продолжает смотреть на него. Бубнящий шум в голове окончательно затихает, уступая место звенящей тишине, и Тетта в порыве притягивает парня к себе, оставляя между ними минимальное расстояние. В молчаливой покорности Ханмы Кисаки видит его горящий взгляд, подобно раскаленному песку, и расширенные донельзя зрачки. Они продолжают играть в гляделки, прежде чем Тетта сокращает расстояние между их лицами полностью, оставляя долгий поцелуй на губах. В его грудной клетке стайкой взметнулись сотни бабочек, а сердце, казалось, сделало кульбит. Этот придурок сидит сейчас прямо у его койки, неизвестно как пробравшись мимо поста медсестры и преодолев закрытую дверь, отвечая на (добровольно?) принудительный поцелуй. Кисаки вдруг понимает, что потеряно в его жизни не совсем всё, и парень напротив - живой тому пример. Ханма еще раз коротко чмокает его в губы, прежде чем отстраниться.       - А ты неожиданно чуткий       - Все ради тебя, Киса       Шуджи вытягивает свой фирменный оскал, приторно-любовно проговаривая эту фразу и нарушая немую магию момента. Зубы Кисаки сводит.       - Избавь меня от этого представления       - Какой злой. Я только что тебе помог между прочим       - Ты уже получил свою награду       - Неужели так сложно сказать спасибо? Давай, Киса. Спа-си-бо. По слогам       Полностью вернувший свою бесячую для Тетты живость, Ханма по-хозяйски укладывается торсом в грязной уличной рубашке на его одеяло, попадая головой прямо на колени. Противоположно сухим словам Кисаки в его душе плющом растет благодарность, которую он не может высказать даже в десятке слов и естественно даже не станет пробовать. Он не видел Ханму несколько недель, а по ощущениям они никогда и не расставались. Выразить хоть какую-то нежность казалось им обоим странным, учитывая то, чему только что Шуджи стал свидетелем.       - У тебя прекрасно получилось разобрать это слово, а теперь прекрати нести чушь и расскажи, что происходит во внешнем мире. Снова бегаешь по помойкам чтобы развлечь себя?       Пальцы Тетты вновь оказываются в чужих волосах. Он легонько ворошит маленькие прядки. Волосы Ханмы успели отрасти до ушей, и осветление теперь оставалось лишь на кончиках. Это казалось удивительным - Шуджи Ханма и не следит за своим модным "стояком" на голове.       - Ничего интересного - шпала удрученно хмыкает и ластится к рукам - Жду не дождусь вновь увидеть твои новые гениальные планы       - Что если я откажусь?       - У тебя нет выбора       Кисаки горько усмехается. Это действительно так. Только он выйдет за пределы больницы, как его тут же попытаются встретить кулаком в морду со всеми почестями. Но он уже не боится, нет. Пока его мозг способен работать, и пока рядом сидит сам Бог Смерти, ему не страшно. Совсем скоро все станет так, как и должно было быть изначально. Кисаки вернет своим обидчикам всё в десятикратном размере...       Прервав его внутренний монолог, Ханма ущипнул Тетту за щеку       - Эй, опять завис?       - Придурок, слезь с меня. Тяжело.