окна

— Жень, от окна отлипни. — говорит мне мама, и я слышу ее сквозь музыку. Я двигаюсь, расслабляется фиксация ремня и я разглядываю родителей. Они молча смотрят в лобовое стекло. Скорее всего, они о чем-то говорили, просто прервались. Голова болит. Я сохраняю нормальное положение минут десять и, рискуя заработать синяк на лбу, возвращаюсь к стеклу. Мы с родителями едем в машине. Едем уже бесконечно долго. 40 минут. Бесконечно долго, потому что мне 6 лет, в колонках играет какое-то папино любимое старье и до города ехать еще полтора часа. Точнее не так. На ноутбуке открыто несколько десятков вкладок — референсы нового проекта, вебинар на четыре часа, обучающий ролик по анимации, графики производных, «решу ЕГЭ», очередной анализ персонажей в «Войне и мире», сценарий школьного мероприятия, дизайн открыток на праздники, и мало ли что еще. Сейчас передо мной фото, найденные на карте памяти из старой и давно сломанной камеры. Мозг отказывается работать, и я просто утыкаюсь в экран. Послания из прошлого кричат на меня, что всё неправильно, что надо уделять время семье, находить общий язык с сестрой, жить и не бояться. Будто истина и счастье — там, лет десять назад. Но я отвожу взгляд от монитора и не могу представить, каково было там, на этих фото. Вот мы с моими, уже не совсем молодыми, но еще не отпустившими свою молодость, родителями и маленькой сестрой едем в нашей старой машине. Я даже не помню, как выглядела эта машина. Помню, что мне очень не хотелось, чтобы ее продавали. Помню, что дверцы изнутри были обиты какой-то мягкой тканью. Что-то между фетром и бархатом. И вот я прижимаюсь плечом к этой дверце, а лбом к холодному стеклу. Потому что я так больше замечаю. Чувствую, как дорога извивается под колесами, как остывает стекло, подставленное степному ветру, вижу, как облака плывут по небу и останавливаются у горизонта — там, где садится яркое — яркое, но такое маленькое солнце — совсем не как на красивых картинках из книг. Я в наушниках, и я не знаю, о чем говорят родители. На соседнем сидении, в детском креслице, спит моя сестра. Должна была бы спать. Или смотреть мультфильм на папином телефоне. Или развлекать себя какой-то игрушкой. Да не помню я. Я думаю обо всем этом и чувствую себя неправильным. Незначительным и непричастным. Память не сохраняет деталей. И я не помню ни одного такого дня — с семьей, на природе или в городе, в отпуске или на школьных мероприятиях. Перед глазами стоят фото, но ничего более. Будто меня там и не было. Я чувствую мир и запоминаю эти чувства. Там, на фото стою другой я. Счастливый ребенок — яркий, улыбающийся, смешно картавящий. Меня, меня, там и не было. Это был ребенок, который чувствовал мир моими пальцами и смотрел на мир моими глазами. Я выхожу на улицу, заглядываю в парк и вижу его. Вот он — катается на велосипеде один и заглядывается на людей. В нем хватает сил, любопытства и внимания, чтобы оглядывать каждого незнакомца. Того высокого парня с каштановыми волосами, виднеющимися из-под слегка съехавшей шапки. Ту забавную девчушку, которая, держась за руку матери, пыталась дотянуться до носа бродячей собаки, проходившей мимо. Тех бабушек, что не садятся обсуждать политику на скамейках у подъезда, а высыпают семечки на балкон по утрам и наблюдают за воробьями, что прилетают сюда каждый день. Его карие глаза оглядывают мир и впитывают. Он стоит на подоконнике девятиэтажной панельки и смотрит на окна соседних домов. — Деда, а почему там окна фиолетовые? А почему там зеленые? Я стою у того же окна, и мне некого спросить. — Что происходит за всеми этими окнами? — Можно бесконечно гадать. Кто-то, прижавшись спиной к стене, плачет из-за утраты близкого человека, а кто-то, в поисках тепла и защиты, прижимается к только-что найденному спасителю. Кто-то сидит на кухне со включенным светом и рассказывает матери о своих проблемах, а кто-то сидит на кровати в темноте и пытается вспомнить, когда последний раз обнимал родителей. А кто-то лишь стоя на похоронах вспоминает общие моменты и осознает, как мало их осталось. Кто-то сидит в баре и напивается под громкую музыку, а кто-то сидит за рабочим столом и напивается черным кофе. А что он делает за рабочим столом? Кто-то делает домашнюю работу, пишет курсовую, а кто-то песню, книгу, кто-то прямо в этот момент совершает открытие всемирной важности, пока другой совершает открытие, только чтобы спасти жизнь одному конкретному человеку, но об этом никто даже не узнает. Сколько нас, нашедших свои заметки из прошлой жизни, сейчас точно так же сидят, прижавшись спиной к окну, в попытках воссоздать того себя, кто всё это писал? Возможно кто-то пишет свою историю, а кто-то сообщает, что решил покончить со всем, кто-то же наоборот только решает всё начать, а кто-то пишет признание в любви, которое сейчас кажется ему самой важной вещью в мире. В одном из окон погас свет. Не фиолетовый, не зеленый, а просто желтоватый свет окна без штор. Я смотрел на это окно последние несколько минут и мне казалось, что это кухня. Должно быть так, ведь этот дом построен по тому же проекту, что наш. И что за столом кто-то сидит, скорчившись на стуле. Через пару минут из подъезда выходит человек. Может ли это быть тот, кто погасил свет в окне? Почему-то мне кажется так. Вот мне снова шесть лет. У того же окна мы с дедушкой смотрим на бегающих по площадке детей. И придумываем про них истории. Меня научила этому учительница английского. Забавно, что я еще не знал, что она и себе придумала историю. Будто бы она из Америки, поэтому смуглая и курчавая. И обязательно уедет обратно через пару лет. Может она и вправду одна из редких американцев в наших краях, но точно не уехала. Сторис с котятами выкладывает. Перебирая эти воспоминания, я рассматриваю человека во дворе. Горку на площадке больше не заливают, двор пустой — ни детей, ни родителей, только унылый свет фонарей вдоль дорожки. Этот человек, фигура в черном пуховике, садится на скамейку и достает из кармана телефон. Что-то читает. Набирает. Зажимает экран, будто стирает написанное. Набирает заново. И делает это так резко, что всё ясно с высоты девятого этажа. Я пишу. Человек во дворе пишет. Наверняка добрая треть людей в этих многочисленных квартирах что-то пишут прямо сейчас. Возможно, тексты кого-то из них я видел, а то и регулярно вижу. Авторство стерто. Для меня это сообщение не играет никакой роли. Для человека на скамейке, очевидно, играет, и очень большую. Для меня важен текст, который ты читаешь прямо сейчас. Пускай этот текст увидят тысячи человек, еще несколько миллиардов не увидят и никогда о нем не узнают. Даже этот человек по дворе может никогда его не увидеть. А может быть, кто-то присвоит авторство этого текста себе, и это не раскроется, потому что я об этом даже не узнаю. Гораздо легче прославить текст через знаменитого автора. Никому не захочется читать то, что пишет женщина — охранник из школы в маленьком городе. А ведь я даже не такая женщина, хотя именно такая сейчас сидит за столом и пишет свои стихи. Стихи, которые издаст тиражом в сто экземпляров и не сумеет продать. Но не я. И если ты видишь этот текст без авторства, то ты и не узнаешь никогда, кто его написал. Может быть ты увидишь его в заметках у кого-то, скопированным для будущего поста в социальной сети. А может ты увидишь его в заметках у меня? Именно там, где этот текст и был написан, гораздо раньше, чем увидел свет. Но я ли его написал? А может написала? Ты ничего не можешь сказать точно. Практически любое мнение можно опровергнуть. Этот текст пролежал столько, что население планеты выросло на двести миллионов человек. А возможно, когда ты это читаешь нас уже намного больше. Нас. Именно нас. Никогда не говори о людях в третьем лице, не забывай, что ты — тоже человек, хочется тебе этого, или нет. Ты — человек. Каждый незнакомец — личность. В каждом из них — ребенок. Ну или сердце, легкие, мозг — как вам угодно. Мы не так сильно отличаемся, чтобы выделять себя из массы. Мы все — дети, которые хотят быть услышанными, хотят чувствовать, не хотят замечать лишнее. Мы читаем чужие мысли каждый день. И в них находим себя. Я выхожу из дома и беру велосипед. Заезжаю в парк и разглядываю людей.