Schätzchen

      Йост плачет. Снова. Горькая обида отзывается острой болью в висках.       «Фрики» тоже плачут. По-настоящему плачут, а не пытаясь выдавить что-то наигранное (как заявляли некоторые люди) на сцене.       Слухов было много. Правда у всех своя, только вот истина — одна.       Ничего такого Йост не делал.       Не оскорблял.              Не бил.       Не, тем более, насиловал.       Ничего такого, чтобы заслужить ёбаной дисквалификации за два ёбаных часа до финала.       Та фотограф и правда была слишком настойчивой и вообще-то позже чуть не вывела из себя спокойного как удава Бэйби Лазанью, только вот никто, разумеется, об этом не сказал и не скажет.       «Да расслабьтесь вы, я в порядке», — первое, что заявил Йост журналистам после суток молчания.       В порядке.       Кого он обманывал? Нихуя он был не в порядке.       Как и сейчас.       Никакой встречи всей делегации в аэропорту.       Никаких радостных ликований, а только осуждение, что в жизни, что в соцсетях.       И репутации теперь точно пиздец.       Грубый.       Нахальный.       Отвратительный.       Не таким Йост хотел запомниться людям. Совсем не таким. Но, кажется, запомнился.       Слишком много себе позволяет.       Звездится.             Хайпится на смерти своих родителей.       Брошенный, совсем-совсем один в своей амстердамской квартире, пока другие веселятся, вне зависимости от занятых мест.       Их ведь никто не попытался отменить.       Их ведь никто не выставил конченными скандалистами.       На них никто не подавал в суд.       В пизду ономастику, или как там эта наука об именах называется. Почему с человеком, имя которого буквально переводится как «справедливый», поступили ну совсем без доли справедливости?       О-кей, этой самой справедливости ради, Йост не совсем уж брошен. Его поддержали, например, Алессандра и Каарья, отказавшись оглашать баллы от Норвегии и Финляндии соответственно. Поддержал Йоста и парень Каарьи — Боян, записав рилс с песней в Инстаграме, а ещё...       А ещё есть кое-кто, чьи сообщения помогли Йосту не свихнуться за эти последние пару дней.       Август.       Его парень.       Его Аггу.

***

      — Привет, Schätzchen, — голос Августа вкупе со смешанной немецко-нидерландской речью действует на Йоста каждый раз по-разному в зависимости от ситуации, и сейчас он как нельзя кстати, — я ужасно переживал.       Йост молча падает в родные объятия прямо на пороге квартиры.       Август приехал. Он сорвался и приехал. Он здесь, если это не сон и не больной бред, — у Йоста сутки не спадает температура, — он р я д о м.       — Это не конец жизни, Schätzchen, — они сидят на диване в гостиной, замотанный в плед Йост у Августа в руках.       Не конец жизни.       А вот у родителей уже конец. Давно. И едва Йост прекратил винить себя в их смерти, как случилось всё это.       — Я приеду к ним, и… что я им скажу?       Август медленно водит пальцем по линиям на йостовой ладони.       — Скажешь, что старался как мог. Остальное — обстоятельства. Люди ебанутые и всегда такими были, — видно, что ужасно хочет поцеловать, но понимает, что сейчас не время, — думаю, Ма и Па это прекрасно понимают.       — Не смотрите на меня, пожалуйста, не смотрите, мне стыдно! — Йост срывается, кричит, выдирается из августовых рук и опускает стеклом вниз фоторамку со снимком, где совсем ещё маленький стоит рядом с родителями.       — Schätzchen, — снова зовёт Август на тяжёлом вздохе, — знаю, тяжело. Но давай ты не будешь делать себе хуже? — он поднимает со столика термометр, — Померь ещё раз. Если не упадёт, я вызываю «скорую».       — Хорошо... — всхлипывая, Йост суёт термометр под футболку и снова прижимается к Августу, роняя тяжёлую от жара голову ему на плечо.       Йост, конечно, уже давно не маленький мальчик, но вся эта ситуация ранила будто бы именно его, того малыша Йо с аватарки в Инстаграме.       Август делает ещё чаю: Йосту нужно больше пить. Придерживает кружку, чтобы ослабшие йостовы руки ничего не пролили.       Их отношения, по мнению многих, в целом полны странностей. Они, как минимум, «свободные», а как максимум — неформальные, со стороны выглядящие как какая-то игра и полнейшее дурачество. Только никто не знает, какие они на самом деле. Какой Август на самом деле. За год с небольшим дружбы и отношений, хоть и на расстоянии, он видел Йоста любым — счастливым, грустным, злым, в доску пьяным, больным, но сейчас... Сейчас он открылся Йосту с новой, ещё не изведанной стороны.       Таким чувствующим и понимающим Август ещё никогда не был.       Мысли к Йосту в голову лезли разные, о «клубе двадцать семь» в том числе. Наедине он вряд ли бы с ними справился. Отогнать их удалось только и только Августу.       — Аг-гу, — устав от плача и хвори, Йост уже с трудом шевелит губами, — я пиздец как рад, что у меня есть ты.       — Я люблю тебя, Schätzchen, — Август перебирает спутанные платиново-блондинистые йостовы волосы пальцами.       Мать говорила, что в этой жизни никогда и ничего не бывает просто так — раз что-то произошло, значит, зачем-то это было нужно. Значит, жизнь решила подкинуть Йосту с Августом такое испытание. Значит, йостова беда стала для Августа своеобразной проверкой.       И, кажется, эту проверку он прошёл.       — …Они тоже любят, — почти невесомо прикасается губами к виску, —       — ...никогда не забывай об этом.