Летнее томление

      Сложно сказать, когда возникают первые чувства. Они вспыхивают неожиданно, подобно звезде на небе. И только после яркого взрыва понимаешь, что случилось с мыслями: почему они спутались, отчего сердце встрепенулось, забилось неспокойно, обретя простое желание — вырваться из груди к нему.       Кажется, влюблённость не должна быть проблемой. Её называют самым прекрасным чувством. Но так ли оно прекрасно, если не знаешь, ответно ли? Ноа часто думает об этом в последнее время, когда смотрит на Тони, чиркающего карандашом в блокноте лавочку в парке или голубя на крыше сквера.       Они дружат с детства. Ещё в песочнице предлагали друг другу отведать куличей из-под ведёрка или суп из веточек и листьев. Ноа помнит, как сегодня, чужие карие глаза с отражением осенних листьев и бегом бурого коня на дне зрачка, и рыжие-рыжие волосы, лохмато спадающие кудрями на щёки в крупных веснушках. Тогда он спрашивал у мамы: «А почему этот мальчик так похож на нашего кота?».       Для него было невообразимым встретить пятнистого мальчика, хмуро смотрящего на окружающий мир тёмными глазками из-под ярких солнечных волос, потому что он никогда не видел веснушек. И, если оставаться честным, Тони до сих пор является единственным знакомым с такими особенностями внешности.       Красивыми особенностями.       «Ноа боязливо прячется за маму, тыкая пальцем в рыжего мальчика, ковыряющегося в песочнице лопаткой.        — Мама, он злой.        — Он же ничего тебе не сделал, Ноа.        — Он похож на нашего кота — такой же…        — Красивый?        — Недовольный».       К слову, кота зовут Апельсин. Он уже старенький, хотя на то время был ещё котёнком. Имя такое дали из-за яркой лоснящейся шерсти, круглого пузика и милой хитрой мордочки. Они с Тони — почти одно лицо, за исключением глаз. У Апельсина они зелёные.       Сейчас Ноа не может вспомнить момент, когда считал Тони хмурым или злым. Он добрый, мягкий и спокойный. Весь его образ состоит из тёплых красок: светлая кожа, поцелованная лучистыми пятнышками, коричневая рубашка в клетку и вельветовые шорты с железной пуговицей с выгравированным на ней кроликом.       Буквально мальчик из пинтереста — с кудряшками, сражающей наповал улыбкой и настроением тёплого сентября.       А если Тони и хмурится, это выглядит мило, потому что его губы непроизвольно складываются «уточкой», придавая лицу детских невинных черт.        — Что рисуешь? — отходит Ноа от воспоминаний, садясь рядом с Тони. Касается своей коленкой его, наклоняясь ближе, чтобы заглянуть в блокнот. Сейчас лето, в воздухе вьётся пух одуванчиков и медовый запах таволги.       Они сидят на траве. С холма видно вдали домики, расставленные в редком порядке близ берегов неширокой реки. Под кедами расстилаются мелкие цветы: ромашки, куриная слепота (лютики), незабудки…        — Ничего особенного, — прикрывает скетч рукой, смутившись. Ноа заглядывает ему в лицо, подмечая румянец на щеках. Тони никогда не умел скрывать волнение, потому что относится к тем людям, которые краснеют при любом удобном случае, будь то лёгкий трепет или стресс.        — Я уже говорил, что ты красиво рисуешь? — наклоняется ещё ближе Ноа, понижая громкость голоса. Его голубые глаза в секунду загораются искорками.       Звёзды?        — Примерно сто тысяч раз.       «А говорил ли, что ты красивый?» — думает про себя, протягивая руку к чужим волосам. Заправляет рыжую непослушную прядь, выбившуюся из причёски, за ухо, слабо улыбнувшись. Тактильный контакт подобного плана для них — норма. Тони наверняка воспринимает это, как акт помощи, хотя сам Ноа просто ищет лишний повод прикоснуться к его лицу и посмотреть в шоколадные глаза.       Интересно, потянись он за поцелуем, какую реакцию бы получил? Растерянность, злость или…        — У меня что-то на лице? — спрашивает Тони, заискивающе приподнимая в вопросе бровь.        — Что? — переспрашивает Ноа, опуская, даже неожиданно для самого себя, взгляд на чужие губы. Аккуратные, наверняка тёплые и мягкие, приоткрытые сейчас в удивлении.        — Ты так пристально на меня смотришь, — поясняет, а Ноа поднимает взгляд внезапно к его глазам, заглядывая через них словно в душу:        — Так ты ж красивый невыносимо, ещё бы я не засмотрелся, — произносит честно, рассчитывая на то, что это, как и обычно, воспримется дружеской шуткой.        — Фу, — смущённо отталкивает ладонью чужое лицо от себя, пусть делает это мягко и неуверенно. — Кто такое вообще своим друзьям говорит, — бурчит, опуская голову к блокноту, в котором рисовал открывающийся с поляны вид.        — Я.        — Это был риторический вопрос.       Ноа вздыхает, улыбнувшись. Уводит руки за спину, опирается на них, поднимая глаза к небу. Ярко-голубое, с пушистыми кучевыми облаками. Отличный вид. Заставляет возвращаться к своим чувствам, вспоминать о безумной влюблённости в человека, с которым он соприкасается сейчас плечом.       Чисто гипотетически, если сейчас признаться в любви, какую реакцию он получит? Тони не должен будет его возненавидеть, как в дешёвой книжке с тропом «от ненависти до любви». Но какая же эмоция отразится на его очаровательном веснушчатом лице?        — Слушай, — обращается Ноа.        — М?        — Ты вот к любви между мальчиками как относишься? — поворачивает к Тони голову, а у того замирает рука, перестав водить карандашом по листу.        — Отношусь, — хмыкает, продолжив чиркать, кажется, не вдумываясь.       Ноа поднимает в удивлении свои чёрные брови, отчего его голубые глаза, кажется, становятся насыщеннее, чем небо над их головами.        — Ты гей, а я не знал?        — Всё ты знал, — закатывает глаза Тони. Щёки его предательски краснеют, и Ноа, рассмеявшись, заваливается в траву, окрылённый мыслью, что подобраться к чужому сердцу станет гораздо проще — то не тянется к девочкам.        — А я тоже, — запинается Ноа из-за того, как перехватило дух от признания, что вот-вот сорвётся с уст, — ну, знаешь, по мальчишеским делам.        — Как занимательно: два мальчика, познакомившись в детстве, выросли вместе и оказались геями. Звучит, как замечательная любовная история, — иронизирует Тони, откладывая блокнот с карандашом подле себя.        — Дай догадаюсь: ты понял, что нравишься мне? — выпаливает Ноа, уже даже не сомневаясь ни секунды, что чувство взаимно. Иначе бы они не болтали обо всём так непринуждённо.        — Если бы ты не пялился при каждом удобном случае на мои губы, то мог бы спастись от разоблачения, — фыркает, а сам за сарказмом скрывает притаившуюся радость. Та рвётся из него, складываясь в улыбку. Но, чтобы не быть таким уж очевидным, Тони закусывает нижнюю губу, обхватывая руками ноги. Подтянул их к груди, чтобы чувствовать себя комфортнее и безопаснее.        — Я даже рад, что ты меня разоблачил, — пожимает плечами Ноа. — Но, что насчёт твоих чувств ко мне?        — А они не так очевидны, как твои? — парирует, и в итоге ложится на траву, раскидываясь звездой. — Раньше я боялся признать, что влюбился в друга детства, а потом это стало так легко понимать и принимать. Типа, ты буквально самый лучший человек в моём окружении, разве ты бы меня не понял?        — Если бы ты признался раньше, то пять минут назад я бы тебя поцеловал, — Ноа нависает над Тони сверху, закрывая собой солнце. От этого его тёмные волосы обводит свет, выделяя силуэт более ярко — словно божество из сказок, как бы ни было забавно.        — А что мешает сейчас? — подначивает, взмахивая ресницами. Эти глаза… Ноа кладёт чувственно ладонь на чужую щёку, обводя ласково большим пальцем крупные веснушки. От такой близости в груди неустанно трепещет и сладко тянет в предвкушении нечто, разгорающееся с каждой секундой только сильнее.       Тони останавливается взглядом на чужих глазах. Спускается на щёки: разглядывает на одной из них аккуратную родинку. Она придаёт лицу Ноа удивительной утончённости. Тот и сам по себе изящен — худой, высокий, с прямыми чёрными волосами, контрастирующими с глазами. От такого дух захватывает.       Особенно когда он наклоняется к Тони, останавливаясь в паре миллиметров от его лица. А после всё же касается своими губами чужих, прикрывая глаза. По затылку от накрывшего удовольствия пробегаются мурашки, а в кончиках пальцев мелкой пульсацией дребезжит от волнения ток.       Как приятно и тепло.       Трава благословенно обнимает их, словно укрывает от тревог и позволяет раствориться друг в друге сильнее. Вдалеке журчит река, слышно, как щебечут птицы, но их внимание приковано только друг к другу. Они сталкиваются носами, когда целуются, иногда постанывают от удовольствия, не удерживая в себе порыв эмоций, отдаются без остатка.       Солнце припекает в спину. Только трава прохладой щекочет ладони, но их Ноа прячет под чужой спиной, чтобы прижать Тони к себе плотнее. Тот и не сопротивляется, поддаваясь чувствам: распаляется, приоткрывает жадно губы, прося ласки и внимания ещё.       Они оба жадные, потому что долго терпели и выжидали нужный момент.       Летний ветер зарывается свежим потоком в их волосы, гуляет под одеждой, пытаясь остудить юношеский пыл; не получается. Тут же на них обрушивается и страсть. Температура между ними подскакивает до нестерпимых высот, языки сплетаются яростнее.       Из мягких поцелуи становятся горячими, пошлыми, из-за чего Ноа не выдерживает, перекидывая свою ногу через Тони, залезая на него: на весу рук, сбоку, удерживать себя неудобно. Трава под ними возмутительно шуршит и лоснится от ветра, пока они продолжают целоваться, сбивают дыхания и отрываются друг от друга только тогда, когда возбуждение ударяет по всем нервным окончаниям опасно, обещая выйти наружу — дай только волю.       Тони смущённо прикрывает ладонью глаза, тяжело дыша. Украдкой смотрит на Ноа, в его морские глаза, и закусывает губу, чтобы не улыбаться слишком счастливо и глупо.       Поцелуи с медовым запахом наверняка отпечатаются в памяти на долгие годы.       Они переводят дух, отлипая друг от друга. Лежат вдвоём теперь в траве, смотря в небо. И хорошо так на душе становится, свободно, спокойно.        — Ты же собирался мне когда-нибудь признаться? — спрашивает Тони, обхватывая чужую ладонь своей — переплетает пальцы.        — Конечно. Сегодня думал. И вчера. И вообще долго думал, просто слов не находилось — все терялись в момент, когда я опускал взгляд к твоим губам.        — Извращенец.        — Кто бы говорил, — цыкает, а после смеётся. — Ну и чего, встречаться будем, все дела?        — Лучше бы я предложил встречаться, честное слово. В тебе ноль изыска, — вздыхает Тони, подкладывая одну из рук под голову. Вторая сжимает чужую ладонь.       Ноа поворачивается набок к нему лицом.        — Я и без изысков тебя до чёртиков люблю.        — Взаимно, к счастью или сожалению, — наигранный вздох, а после расплата щекоткой.       Потому что никаких сожалений. Только счастье.