О крыльях и любви

Свет в комнате сегодня особенно яркий, включена даже не тускловатая, приятная для глаз светодиодная лента, как обычно, а мощная, холодная, и очень уж одинокая в пространстве потолка, лампочка. Пара сидит на полу, рядом с ними – палитра и полупустая кружка кофе, пропитавшиеся уже к друг другу такими же собенно тёплыми платоническими чувствами, как их владельцы. Страницы скетчбука, томящегося в руках, тихонько, практически неслышно шуршат, повинуясь аккуратным движениям мазолистых пальцев. Парень крайне бережно перебирает их, водит пальцами по бумаге, касаясь запечатлённых на ней рисунков грубой кожей, искренне восхищается многочисленным произведениям искусства – и то как минимум! Он вообще всегда считал, что эти чудесные работы должны выставляться, однако художник, их сотворивший, на такие воодушевленные речи только неловко отмахивается и говорит, что слава ему ни к чему. Уверяет, что ему вполне достаточно внимания и одного человека, ведь человек этот, тот самый, что сейчас изучает в который раз почеркушки, как о них отзывается сам художник, – его возлюбленный. Его родной не кровью, но душой, Лололошка. Лололошка, у которого на спине два одинаковых шрама около лопаток. Лололошка, который понятия не имеет откуда они взялись. Кожу приятно щекочет тоненький и прохладный от водной краски кончик кисти. Его любимый с душой творца старательно и ловко, изящными линиями выводит на чужом теле очередной шедевр. А живой холст и не против. Никогда не против, если предлагает Престон. Престон, который просто обожает рисовать, создавать. Престон, который видит красоту — совсем не простую, а особенную, неземную – даже в "уродливых отметинах". —Может, у тебя когда-то были крылья и ты умел летать? — художник нарушает тишину, продолжая орудовать кистью. У Ло от такого тихого низкого голоса аж мурашки бегут по шее – он оттого слегка дёргается, чувствует кожей, что из-за резкого движения испортил линию. Мысленно уже себя винит, но.. Но Престон только хихикает хрипловато и спокойно стирает скомканной салфеткой кривой мазок. —Люди не летают, да и крыльев у них нет. — шатен отвечает слегка скептически, но без желания обидеть. Он знает, что собеседник не воспримет это на свой счёт, ведь они оба не из тех, кто любит много болтать, потому-то и понимают друг друга лучше, чем кто-либо. Вот блондин и не обижается, даже не думает, а, однако, убеждать продолжает: —Ты совсем не такой, как остальные люди. И окончательно отвлекается от процесса рисования, ведёт большим пальцем по одному из рубцов, снова вызывает приятно-смущающие чувства. Смелеет совсем: целует грубый шрам, касается сухими губами бледной кожи, в очередной раз говорит, не словами, а мягкими действиями, о своей бесконечно огромной и лёгкой-возвышенной любви. Ло всю её принимает, ощущает чужими касаниями, и дарующим умиротворение горячим дыханием на своей коже. Прекрасно чувствует даже тогда, когда Престон возвращается к украшению его тела, позволяя просто наслаждаться процессом и рассматривать свои рисунки на бумаге. И всё же крылья у Лололошки есть. Не те, что позволят взлететь и с лёгкостью отринуть земное, но с душой нарисованные любимым художником.