ВедьМЫ

Грузчики несли зеркало мимо бабок, сидящих на лавочке у подъезда. Но те и в нём увидели проституток и алкашей. Анекдот из жизни Я люблю вас — глаза ваши, губы и волосы, Вас, усталых, что стали до времени старыми А. Галич       Анна Семеновна в это утро с трудом поднялась на опухшие, как колоды, ноги. Но часам к десяти утра расходилась. Прям-таки разошлась до того, что решилась спуститься и посидеть на скамейке перед домом. Оделась потеплее, несмотря на погожий осенний день, на поясницу повязала платок из собачьей шерсти, чтоб не замерзнуть, сидючи на скамейке, сверху, само собой, пальтецо, старое, но теплое и удобное. Хоть и бабье лето, а иначе никак.       Повесила на шею ключи на розовой атласной ленте. Сначала повесила, а потом, не снимая с шеи, заперла ими обе двери. Не очень удобно, зато надежно. Последние пару лет она панически боялась захлопнуть за собой дверь и остаться снаружи без возможности попасть внутрь. Ее даже передергивало от таких мыслей. Но сейчас все было в порядке, и Анна Семеновна сосредоточенно и неторопливо нажала пальцем грязно-красную, заметно продавленную кнопку лифта. Нажатие вызвало надрывный стон и дребезжание в лифтовой шахте. Этот стон перешел в визгливый скрип, который приближался, вселяя надежду на благополучный спуск.       Мимо ожидающей лифта Анны Семеновны, перепрыгивая через две ступеньки и хихикая, ссыпались близнецы Сорокины из тридцать шестой квартиры, хулиганы те еще. Анька размахивала сумкой и, кажется, пыталась на бегу треснуть ею брата по спине, а тот улепетывал, одновременно смеясь и даже успел бросить: «Здрасть, Аннасевна». Шебутные детишки, но все же по-своему вежливые, не то, что Женя с девятого этажа.       Лифт подъехал неохотно и кряхтя распахнул перед Анной Семеновной коричневые двери. Старушка, собравшись с духом, шагнула внутрь. Второй страх после Страха ключей был Страх застрять в лифте. Но деваться некуда. Жила она на шестом, без лифта никак.       Проклятый телефон не прозвонил вовремя. А ведь Женя была уверена, что ставила будильник на восемь утра. Ну то есть могла бы поставить. А может, и поставила, но так и знала, что не сработает...       «В следующий раз возьму и разобью о стенку. Не посмотрю, что тебе всего только полтора года», — злобно прорычала Женя, обращаясь к телефону.       Тот испуганно пискнул в ответ, хотя дотянуться до него хозяйка при всем желании не могла. Она одной рукой возюкала по зубам зубной щеткой, а другой уже тянулась за карандашом, подвести стрелки. Мельком глянула на себя в зеркало, пробегая назад в комнату за свитером. Так и есть, левая стрелка уползла куда-то совсем не туда. Женя зверски нахмурилась на свое отражение и усиленно заморгала левым глазом. Как ни странно, это помогло, а может, ей с самого начала только показалось, что стрелка не удалась. Но она уже давилась бутербродом с сыром, одновременно теребя расческой непослушные волосы.       Выбегая к лифту, она уже предчувствовала новую неприятность. С ненавистью вдавливая кнопку, буквально знала, что так оно и будет. Проклятая кнопка мигнула красным диодным огоньком и погасла. Женя нажала еще и еще раз, со всей силы пнула сомкнутые двери, так, что нога в кроссовке заболела, и побежала вниз пешком. С девятого-то этажа, скользя рукой по перилам, с ненавистью толкая ногами бесконечные ступеньки.       Старухи на скамейке были тут как тут, уж они-то не проспали, хотя куда им, чучелам, торопиться? Расплывались бесформенными, закутанными фигурами, как будто не начало осени, а зима. Пялились пустыми глазами снулой рыбы, осуждающе покачивали трясущимися головами на дряблых шеях, увенчанными жалкими пучками волос.       Ведьмы старые, ну натуральные ведьмы!       Женя не сомневалась, что старухи, сидя на крашеной-перекрашеной и все равно лупящейся скамейке, перемывают ей косточки. Мол, красится слишком сильно, и вообще не здоровается, такая-сякая. Ну а что, если ей противно? И страшно, вдруг сглазят.       Еще долго, удаляясь от них, Женя спиной чувствовала, как бабки шушукаются, как шевелятся их серые губы, выплевывая какие-нибудь сплетни, а то и проклятия в ее адрес. И ведь действовало. Автобус опять ушел из под носа. И водитель не подождал, хотя видел, что она пулей летит к остановке, задыхаясь от бега. Чтоб тебя понос пробрал, гад!       Да и лифт не иначе, как старые ведьмы ломают, думала Женя в ожидании следующего автобуса. Пускай даже тем, что разъезжают даже на второй или третий этаж, и зря изнашивают его, хотя чего там идти? Они все и живут невысоко, и целый день нифига не делают, кроме как сплетничать и отравлять окружающим жизнь. Им уже на том свете прогулы ставят, а каково Жене вечером, с работы тащиться пешком на девятый? Она же устает за день, ей-то никто за просто так пенсию не платит.       Из своей квартиры на первом этаже выглянула Люба.       Лифт стоял в глубоком обмороке, бессильно распахнув створки в погасшую кабинку и всем видом показывая, что сегодня уже никуда не поедет.       Самой ей был он и вовсе не нужен, но она помнила наизусть все болезни Анны Семеновны, все ее страхи и опасения, а также Елены Алексеевны и Раисы Георгиевны... Да и вообще жалко стало трудягу.       Люба подошла, погладила лифт по створке.       «Достается тебе, бедному? В двери пинают, чтобы ехал быстрее, на боках выцарапывают всякое разное, а иные свиньи вообще писают внутрь, и ты совсем, ну совсем-совсем ничего не можешь против этого сделать?»       Лифт откликнулся глубоким утробным стоном из глубин шахты.       «Но ты уж как-то постарайся, ну пожалуйста. Ведь и Анне Семеновне назад в квартиру подняться надо, и остальным...»       Лифт внял ее уговорам. Дрогнул, просыпаясь, заморгал лампочками.       «Вот и молодец, вот и славненько!»       Шагнув в оживший лифт, Люба проехала на нем на самый верх, до девятого. И оттуда пешком пошла вниз, неторопливо ведя теплой ладошкой по перилам, собирая в ком проклятья и сглазы, иногда наклоняясь, чтобы как пожухлый лист поднять со ступеньки неосознанно наложенное заклятье на подворачивание ноги каждого, кто здесь пройдет.       Так дошла до первого этажа и вышла на улицу, улыбнулась погожему деньку, поздоровалась со старушками у подъезда и отряхнула с рук липкие следы чужого колдовства, и те, уже совсем безобидные, безвредные, разлетелись на ветру невесомыми прозрачными паутинками, рассыпались жухлыми осенними листьями.       Женя, стихийная ведьма, не осознающая своей силы и не умеющая ей пользоваться, походя творила вокруг себя мелкое зло и разруху, затрудняя по мелочи жизнь и себе, и окружающим. Ее соседка по подъезду, добрая фея Люба, как могла расколдовывала испорченное, чинила, исправляла.       А вот расколдовать и исправить саму бедную Женю никак не получалось, потому что Женя подозревала в злом умысле все на свете и всех, кроме себя самой, и меняться никак не желала.