Композитион

Он просыпается не в тюрьме, своей кровати или в объятиях сестры с разбитой головой. На жёсткой кровати, пахнущей дымом. Запах кажется знакомым… Воскресенье ещё долго смотрит в потолок пустыми глазами, прежде чем сесть. Осматривает руки, ощупывает голову и крылья. Обнаруживает бинт среди грязных волос. Кто-то позаботился о нём после его падения с небес на землю. Лучше бы не просыпался и умер на месте. Осматривается в комнате. Бедно, скромно, как в трущобах. Не похоже, что хозяин проводит здесь много времени. Кажется, он догадался кто притащил его в свою обитель. Старый добрый пёс из клана Гончих. Как оказалось, Галлахер всегда был на стороне добра. Воскресенье тоже на ней был, но как оказалось сильно заблуждался в своём пути. Создать идеальный рай… Он сдался сам. Каждый человек волен самостоятельно решать… Но не все люди могут делать правильные решения. Только он може Нет. Это так тяжело для осмысления. Всё равно что сидеть сложа руки, пока маленький ребёнок суёт вилку в розетку. Нужно позаботиться о всём городе, планете, вселенной, мире… Кто возьмёт на себя эту ответственность, если не представитель Семьи? Он всё ещё чувствует, как вес своего долга давит на плечи. Кстати о плечах… Воскресенье голый. Только одно бельё на нём. Он касается своего голого плеча и ведёт немног ниже, туда, где растёт несколько случайных перьев. У него на теле их много и это одна из причин почему он носит закрытую одежду. Касается фиолетового на кончике пера и играет с ним. Это успокаивает. Воскресенье помнит, как в 14 лет у него появились первые перья на теле вне крыльев. Он был так удивлён. Постоянно крутился перед зеркалом, пока хозяин Грёз не сделал ему выговор. В конце концов он должен будет стать представителем Семьи всего через несколько лет. Детство осталось в прошлом. Воскресенье было больно смотреть на то, как сестра беспощадно выщипывает свои перья на теле. Больше белые пушинки не росли на её хрупких плечах. У него не так много воспоминаний из детства и подросткового периода, потому что всё это время он готовился к своей должности Настройщика. Даже когда Зарябнка готовилась наравне с ним он знал, что это его роль. Она заслуживвет жить в чудесном раю и не должна жертвовать своим счастьем. Как жаль, что без брата она не может быть счастлива. — Головка не болит, птенчик? — мужчина входит в комнату, вставая у стены. Его совсем не смущает или удивляет вид практического голого юноши на своей кровати. Он тоже когда-то был таким мальчиком. — Болит. Что с Зарянкой? — как всегда, для него чужое благополучие намного ценнее собственного. — Всё хорошо, только увидеть ты её не сможешь, — одним движением Галлахер достал из кармана какую-то бумажку, кинув её Воскресенью, не успел тот даже нахмуриться. — Ты в розыске. Галовианец просто вздыхает, а его крылья слегка опускаются с разочаровании. Он ожидал. В бумажке оказывается газета, оказывается они ещё не ушли в прошлый век, а в газете последние новости. Бывший глава клана Дубов признан преступником. Он не удивлён этому, но голову всё равно опускает. Груз ответственности немного спадает с его усталых худых плеч. — Не кисни. Вставай, на кухне яичница стынет. — Подожди. Почему ты раздел меня? — Полюбоваться хотел. Шучу. Осматривал на наличие переломов, — он достаёт сигарету и закуривает по дороге на кухню. — Если не хочешь так ходить поищи где-нибудь в углу мою одежду. Милые пёрышки, кстати. Стоило догадаться. После своих предыдущих подвигов Галлахер доверия не вызывал. Воскресенье идёт к углу маленькой комнаты и сразу же находит там футболку, огромную для него. Она грязная. Потная. Он всё равно надевает её и она ему аж по середину бедра. Прокуренная грязная футболка. Он прикладывает край воротника к носу, не зная зачем, и вдыхает запах. Абсолютно точно так пахнет Галлахер. Зарянка пахнет цветочными духами. Воскресенье не пахнет никак. Теперь будет пахнуть неряшливым барменом. Вторую пару тёмных крыльев под огромной футболкой не видно и это даёт небольшое чувство защищённости. Крылья едва заметно дёргаются от переосмысления комплимента. Это… Приятно. Длинные рукава могут скрыть перья на плечах, но не под коленями. Интересно, это от всего сердца или просто поддразнивание… Выглядит он, конечно, нелепо. Со своей ангельской внешностью и в таком ужасном виде. Больше похож на падшего ангела. Спутанные засаленные волосы, не способные шелковисто серебрится под слоем жира, уставшее лицо с мешками под глазами, в которых можно таскать картошку, опущенные плечи, крылья и взгляд. Впервые в жизни, по ощущениям, он позволяет себе сутулиться. Опускаться ниже некуда, нет смысла держаться за последние нити прежнего себя. Воскресенье стоит как болванчик посреди кухни, глядя на Галлахера, курящего за кухонным столом. Чугунная сковорода со слегка подгоревшей яичницей ещё слегка шипит от горячего масла. — Ты ещё от Порядка не отошёл? Садись, чего стоять как истукан, — не специально, но Галлахер выдыхает дым в сторону Воскресенье и тот, никогда ядом не дышавший, закашливается, — Не хочешь? — Нет, спасибо. Почему ты делаешь всё это? — Воскресенье ещё не намерен приобретать себе вредных привычек. Сейчас просто пялится на еду, не решаясь начать есть. Он не голоден. — По приколу. В следующий раз сам готовить будешь. Ты хоть умеешь? — Нет… — следующий раз… Галлахер собирается оставить его у себя? Сейчас он чувствует себя тем птенцом голубя гармонии из своего детства. — Хах… Какая тебе выгода? — Убираться лень. Откажешься — сдам Семье. Твой отчим, кстати, умер, — докурив, мужчина тушит сигарету и кидает её в пепельцу на подоконнике, начав просто наблюдать за подобранной птичкой. — Она не кусается, её можно есть. — Отчим?.. Ах. Какое… интересное сочетание ты использовал, — Воскресенье продолжает сохранять вдолбленные годами правила вежливости. И есть он начинает по этикету. Отказываться в гостях неприлично. Выглядит просто смешно. — Но я считаю, что должен понести именно такое наказание, какое мне назначит Семья. — Тогда не будешь убираться — не отпущу сдаться. Хорош, парень. Разве ты не хочешь прсото пожить? Я тебя за этим и притащил сюда, — он закашливается, наглядно показывая последствия курения. — Все заслуживают второго шанса и ты тоже. И не все заслуживают счастья за чужой счёт. Воскресенье задумывается. Он вспоминает свою работу Певчим. Если бы он пришёл исповедоваться… Ему бы дали второй шанс. Точно так же, как он миловал всех пришедших. Но после всего провала в своём плане он хочет только умереть. Невыносимо чувствовать свою раздавленную гордость и идеалы. — Скажем так… Если маленький ребёнок пытается навредить себе, разве не нужно остановить его? — как обычно, он говорит с такой снисходительной интонацией и лёгкой улыбкой, которую уже не замечает, что кажется, будто он мудрейшее божество. Сломленный человек, пытающийся казаться мудрейшим божеством. — Неа. Обожгётся один раз — не будет трогать огонь во второй. Это ломает картину мира Воскресенье. Его крыло дёргается в недоумении. — А если он погибнет в бытовом несчастном случае? — Естественный отбор, — Галлахер пожимает плечами. — Больше самоубийц — меньше самоубийц. Слышал когда-нибудь такое? Воскресенье давится едой от такой прямолинейности. Как так? Разве можно говорить столь жестокие слова?.. — Слушай, птенчик, ты ещё очень молод. В твоём возрасте я тоже считал, что могу и обязательно должен перевернуть мир. Но я ещё верю, что ты можешь прожить обычную спокойную жизнь. — Я не ребёнок. Я взрослый самостоятельный человек, несущий ответственность за свои поступки. — Вот именно. Остальные ничем не хуже, — Галлахер встаёт из-за стола и направляется к выходу, погладив перед этим нимб над головой галовианца. В ответ получает почти что стон. — Ты не обязан нести ответственность за других. Они могут разобраться сами. Посуду помоешь. Галлахер уходит, оставив Воскресенье наедине со сковородкой и красным от смущения лицом. Когда другие касаются тебя это совсем не тоже самое, что потрогать себя самому… Он и не знал, что его нимб такой чувствительный. И что значит другие могут разобраться сами? Не могут! Всегда нужен лидер. Воскресенье всегда был лидером, он просто не умеет по другому. Кто, если не он? Но он уже провалился один раз. Какая жалость, что выжил. Лучше бы экспресс его тогда прихлопнул. Лучше гордо погибший за свои идеалы лидер, чем сбежавшая крыса. Второй шанс… Он ещё может построить идеальный рай для всех. Когда восстановится и перестанет самобичевать. Всю жизнь он шёл неправильно… Он потратит много времени на то, чтобы найти новое решение. Нужно помыть посуду. Он даже не успел закончить, как Галлахер уже вернулся с пакетом, в котором гремело что-то стеклянное. Бутылки? Уж явно не новая посуда. Быстро зайдя на кухню, разбросав ботинки по коридору, мужчина одной рукой достаёт две бутылки. Одна маленькая и тёмная, вторая большая газировки. Галлахер внезапно прижимается к спине Воскресенья, доставая из полки аж три стакана. Два стеклянных и один барный, для смешивания. Никакого уважения к чужому личному пространству… Делает абсолютно что хочет. — Птенец, а что у тебя по вкусовым предпочтениям? — Вы собираетесь приготовить алкогольный напиток для меня? Спасибо, не стоит, я не буду, — Он не алкогольный, — это, конечно же, неправда. — Так что со вкусом? — Сладкий. В детстве он съедал не только свой десерт, но и сестры… Во взрослом возрасте сладости были его единственной радостью, которую он себе разрешал. Не стоит начинать жить хорошо, если ты живёшь только ради того, чтобы похоронить себя в Хоре баланса. Не стоит начинать жить хорошо, если твоё счастье не имеет значения. Его единственная слабость за все эти года — небольшой садизм по отношению к одному единственному авгину. Конечно, этот павлин хотел уничтожить его дом, дом, за который Воскресенье готовился умереть с детства. Нежно-голубой напиток протягивается бывшему представителю семьи. По запаху Воскресенье уже чувствует, что его обманули. Что ж. Может, в состоянии изменённого сознания он что-нибудь придумает. Сладкий шипучий вкус тут же заполняет собой все вкусовые рецепторы на его языке. За неделю до Фестиваля Воскресенье отказался от сладкого и держал пост, чтобы ничего не мешало ему в последнюю неделю жизни. Это вкусно. Это приятно. Напиток освежает и Воскресенье уже не выглядит настолько замученным. Он не знает как, но Галлахер сумел приготовить напиток так, что горечь алкоголя почти не чувствуется. Щёки краснеют от опьянения. Грязь по всему телу и на одежде уже не ощущается. Крылья содрогаются, выдавая эмоциональное возбуждение владельца. — Нравится? Ты ещё ломался, — Галлахер усмехается, попивая свой напиток. Коктейльчик небольшая оплата за домработника. На самом деле он ещё не рассеялся только потому, что хочет научить Воскресенье самостоятельной жизни обычного человека. На Пенаконии он явно не останется. Как только птенчик окрепнет для самостоятельного полёта мем рассеется и воссоединится со старым другом. — Да… Это действительно потрясающе, — его речь звучит не натянуто вежливо, а как у обычного юноши его лет. Галлагхеру нравится смотреть на него такого беззаботного, не пытающегося взять под свою ответственность всю вселенную. Мужчина подходит к галовианцу и осторожно выхватывает пустой стакан из тонких рук, ставя его на стол. Одну руку он ложит ему на талию, а вторую берёт в свою и тянет её вверх, принимая позу для бального танца. Он плохо помнит как танцевать, Воскреснье пьян. Что может пойти не так? Стоит только начать кружиться в танце, как они начинают наступать друг другу на ноги. Огромному мужику всё равно что там маленькая ножка среднего роста юноши с ним делает, а вот Воскресенье вполне себе ощущает весь вес Галлахера на своих ступнях. Они плавают по тесной кухне недолго, пока не отоптали все ноги, но по завершению не идеального танца Воскресенье только улыбается. Трезвый он бы ощутил такую тревогу от того, что танец был совершенно ужасным, что неизвестно выдержало бы его сердце это или нет. Хотя сегодня он был в таком состоянии, что даже абсолютная грязь на себе не вызывала ничего. — Ну что, снова спатеньки? — Нет… Я грязный. Ты тоже. Ты вообще свою одежду не стираешь. — Я тебя подмывать не буду. Выйдешь в коридор и дверь налево. Галлахер не может сдержать улыбки, когда формальный Воскресенье обращается к нему на ты. — А что я надену? У меня даже белья сменного нет. — Голый походишь, в чём проблема? Мы оба мальчики. Дам тебе рубашку побольше и всё. — Мм… Они всё ещё держатся друг за друга, пусть и не танцуют. Галлахер расцепляется первый, провожая нового жителя квартиры до ванной. Наверное стоило сначала помыть его, а потом спаивать, думает он, пока идёт за рубашкой и полотенцем. По возвращению юноша всё ещё стоит, опираясь на край ванной. Галлахер снова трогает его нимб и получает на это взгляд полный непонимания и любопытства. И тихие вздохи. — Зачем ты трогаешь его? — Тебе неприятно? — До свадьбы мужчину должен ласкать только ветер… Так меня учил Хозяин. — Отчим. — Хозяин. Если хочешь называть кого-то отчимом найди себе другого мужчину. Хаха… У меня был Хозяин… У всей Пенаконии был Хозяин. Несмотря на состояние, Воскресенье ещё способен мыслить, но алкоголь развязывает язык и он смог выдать вот такую смешинку. Хорошее завершение вечера. Оставлять пьяного молодого человека в ванной опасно, поэтому бармену не остаётся ничего, кроме как помочь ему помыться. Нужно было немного подумать, прежде чем делать, но что теперь? Расслабленный Воскресенье легко поддаётся раздевание и без лишних вопросов остаётся нагим уже полностью. Из любопытства Гончий разглядывает гениталии Воскресенье, оценивая размер. У этого парня будущее может и не яркое в этом плане, но явно не тёмное. Обычная водная процедура становится сеансом массажного салона, когда Галлахер начинает втирать мыло в спину Воскресенья. Чувствует, как многолетнее напряжение в идеальной осанке медленно спадает. Осторожно моет голову, не задевая крылья, так как стоит прикоснуться к ним, как птенчик сразу же пытается остановить мужчину. Ну, нет так нет. Он же его не насиловать собрался. Ни к крыльям на голове, ни к крыльям пониже прикосновений не терпится. У Галлахера крыльев нет, так что понять такую категоричность он не может. Не его дело и ладно. А вот нимб он ещё как потрогать может. Галлахер уходит постелить себе спальное место на полу, оставляя Воскресенье вытираться в ванной. Он не настоящий человек и не заболеет, а вот его дорогой гость вполне может. Неизвестно, насколько распространена простуда в грехах, но даже если нет, то уступить место поудобнее несчастному птенцу его долг. В конце концов существование Галлахера держится на желании помочь заблудшей душе научиться жить в свою радость. Минимум сделать так, чтобы Воскресенье больше считал своей целью умереть во благо других. Такой красивый и образованный человек, а хочет такую ерунду. Нет бы во всю юность проводить, а не жить в бреду. — Ты собираешься спать на полу? — Воскресенье вышел из ванной и остановился на пороге, вытирая средней длины волосы. — А ты тоже хочешь? Кровать для меня одного-то мелковата, вдвоём точно не поместимся. Если ты, конечно, не хочешь лежать на мне сверху. — Я буду спать на полу, — он аккуратно складывает полотенце, когда заканчивает вытираться. Рукава рубашки симметрично закатаны, чтобы не мешали. Рубашка ему как платье. Галлахер не отвечает, просто ложась на постеленное на полу место. Это намного красноречивее слов. Воскресенье мнёт сложенное полотенце в руках, сам не зная зачем. Он просто задумался. Настаивать он не собирается, раз уж мужчина уступать ему не намерен. Отнеся влажное полотенце в ванную, Воскресенье ложится на твёрдую кровать, накрываясь тонким одеялом. Не так уж и сильно ему хочется спать, как оказалось. Он переворачивается на бок лицом к Галлахеру и наблюдает как тот залипает в телефоне. Тоже спать не хочет. Медленно моргая пышными ресницами и продолжая наблюдать за мужчиной, Воскресенье все больше расслаблялся, однако уснуть не мог. Галлахер успел щевнуть несколько раз за те 20 минут, что юноша на него пялился. — Ты чего не спишь? — Наверное потому что я проснулся совсем недавно. — Недостстояно устал, значит… Хочешь позаниматься физкультурой? — Галлахер встаёт со своего нагретого места и нависает над тесной кроватью. — Что? — Воскресенье тут же подскакивает, чуя что-то не доброе. Под одеялом он поправляет рубашку, которая задралась и совсем не прикрывала нижнюю половину тела. — Просто расслабься, птенчик, — своей крепкой рукой Галлахер залезает под рубашку юноши и гладит его абсолютно плоскую грудь. — К чему ты клонишь? Перестань, — хмурится он, когда хватает большую мужскую руку за запястье. Конечно, хрупкий ангелов мало что может сделать с такой разницей в грубой силе и все что ему останется это надеяться на благоразумность Галлахера. — Просто попробуй, — горячо шепчет на ухо Галлахер, обжигая своим дыханием крайне чувствительные крылья. Одновременно с этим он расстреливает свой ремень одной рукой и ловко связывает обе руки Воскресенье у него над головой. Ради этого стоило играть в Гончую. — Это принуждение… Почему-то мне началось казаться, что ты не такой плохой, — даже отойти не успел от ощущения чужого дыханья на своих нежных пёрышках, как ему ограничили движения. Замечательно. Он начинает чувствовать панику от потери контроля. И возбуждение вместе с этим. Лицо краснеет, дыхание учащается когда Галлахер медленно растёгивает рубашку на его девственном как белый снег теле. Он не может согласиться на секс так просто! Столько раз избегать потенциального полового акта, чтобы в итоге отдаться какому-то неряхе? Воскресенье, бывший глава клана Дубов, буквально ангел во плоти и соглашается с первой просьбы на сношение с каким-то беспородным псом? Даже думать стыдно. — Хватит… — возбуждение, стыд и пронизывающий страх смешиваются в одно чувство и Воскресенью кажется, что скоро он начнёт плавиться от этого коктейля. У Галлахера талант в приготовлении напитков. — У мужчины не может встать если он не хочет, — для убеждения он берёт в руку не такой большой, но вставший член галовианца. — Как видишь, или чувствуешь, у тебя стоит. Давай, не строй из себя недотрогу. Ты мне ещё спасибо скажешь, что я тебя научил. — Стой! А- ааа… Пожалуйста, не пятнай меня своей пошлостью! — руки перевязаны ремнём и Воскресенье даже вцепиться в Галлахера не может. Такую беспомощность он ещё никогда не ощущал. Даже тогда, на руках у матери, когда все вокруг рушилось. — Ну-ну, ты чего расклеился? Кто тебе сказал такой бред, что обычная физиологическая потребность это пятнание? — мозолистыми и грубыми пальцами он нежно и успокаивающе перебирает перья сначал на крыльях у головы, потом на плечах ловя вздохи и стоны. Крылья чувствительнее. — Тем более для юноши самого плодовитого возраста вроде тебя. — Я перестану подходить, если ты продолжишь! Не ломай мне жизнь! Хнгх… — его маска святого окончательно трескается, когда он продолжает умолять не трахать его. Даже забыл, что его грандиозный план уже провалился и ему больше не нужно волноваться о том, чтобы подходить своему Хозяину. — Тшш. Ты уже подходишь. В данный момент для меня, в перспективе для себя. Спокойнее, — Галлахер достаёт свой солидного размера член и прижимает его к бедру Воскресенье, который так мило подрагивает от возбуждения. Боже, этот член шириной в половину его бедра. Он вообще поместится, если Галлахер захочет его вставить? Пока он просто трётся и пачкает всю нижнюю половину тела Воскресенье и честно говоря этого было бы достаточно. Каждый раз, когда член Галлахера проезжал по его собственному Воскресенью казалось, что он вот-вот кончит, хотя не прошло и пяти минут с того, как рубашка на нем была расстёгнута полностью. Ах, как позорно. Те редкие материалы сексуального характера, что случайно попадали ему на глаза, описывали секс как что-то непременно долгое, вплоть до нескольки часов, а он сдается уже через пять минут. Пока Гончая ещё даже не возбудился от трения, Воскресенье уже кончает, содрогаясь всем телом и тихо скулит. Псина сутулая здесь не он, однако это не мешает ему выть как щенку. Как забавно и очаровательно он прикрывает своё красное лицо крыльями, когда смущается. — О? Быстро ты, — он останавливается, чтобы сверхчувствительный после оргазма Воскресенье не стал получать боль от излишней стимуляции. — Переведи дыхание. Вдох-выдох. Он убирает свой член подальше и берет юношу и за одну из связанных ладоней, второй рукой зарываясь в тёмные перья крыльев на теле. Так прикрывает ими свой живот… Как будто ему собираются вскрыть брюхо. Глупый птенчик. — Дышишь? Ну как, здорово, да? — бесконечно хмурое и уставшее лицо бармена озаряет ухмылка, когда он продолжает гладить тёмные перья и получать на это томные вздохи. Воскресенье никогда не восстановит дыхание, если это продолжится. — Ха… Хах… Подожди… — на уголках глаз скапливаются слёзы. Это действительно очень приятно. Ни один сладкий десерт или даже редкое возвращение дорогой сестры в родной дом не сравнится с этим. Но он не чувствует, что хотел бы ещё прямо сейчас. — Вижу, ты уже отошёл, — Галлахер собирает пальцами всю ту мокрую грязь, что они натворили между ног Воскресенья и приставляет влажные пальцы к его анашу. Он надавливает кончиком, водит кругами рядом, но вставлять не торопится. Его птенчик еле слишком напряжён чтобы в него вставляли хоть что-то. Воскресенье ёрзает на месте, это единственное, что ему остаётся, потому что он даже не сможет свести ноги в вместе из-за огромного мужика. Ему требуется немного времени, чтобы расслабиться, все-таки организм мужчин не приспособлен к множеству оргазмов подряд и он чувствует огромную усталость после первого раза. Как и ожидалось, стоило обмякнуть и первые фаланги пальцев уже залезают во внутрь. Это не больно, как он думал. Пока что… это абсолютно никак. Без подготовки и опыта даже малая часть пальца ощущается как нечто огромное и предел возможностей толстой кишки галовианца. Уже не стонет и не просит остановиться. Тихо и глубоко дышит, привыкая к инородному телу внутри. — Ты притих, — Галлахер проталкивает палец глубже, закономерно встречая сопротивление мышц сфинктера. — Как ощущения? — Хнгх… Есть особое удовольствие в том, чтобы ломать чувство контроля ангелочка, который хотел стать богом. Заставлять его чувствовать себя таким беспомощным и наполненным всего несколькими пальцами. Интересно, встанет ли у него ещё раз? Было бы невероятно приятно увидеть, как его лицо искажается от сухого оргазма. Что-то Галлахер совсем затерялся в своих фантазиях. Для первого раза стоит быть нежнее. Он не хочет, чтобы птенчик получил слишком сильную травму. Воскресенье молчит все то время, что его расстягивают пальцами. Когда с влажным звуком они выходят он уже готовится к тому, что Галлахер вставит свой член, но на его удивление мужчина просто дрочит себе, кончая Воскресенью на живот. Боже, неужели это закончилось. Юноша прижимает подбородок к груди, чтобы взглянуть на Галлахера. В его золотых глазах с контрастным ярко-синим зрачком нет ни единой трезвой мысли. Он полностью опустошен морально и физически и даже не сможет определить, выветрился ли алкоголь из него. Быстро вытерев всю влагу с Воскресенья и небрежно засстегнув рубашку, Галлахер устает с кровати. — Теперь точно спокойной ночи, — говорит мужчина, ложась к себе на лежанку. Воскресенье уже отрубился. Воскресенье проснётся рано и с больной головой. У него такое похмелье, будто он выпил не один стаканчик напитка, а беспощадно бухал всю ночь. Видимо он недооценил дозу алкоголя, которая затерялась в щекочущей сладости произведения бармена. Осторожно приподнявшись на локтях, он проверяет спит ли Галлахер. Как-то страшно стало находиться с ним в одном доме. Вдруг опять начнётся. Однако вчерашняя ночь была не так плоха… Воскресенье еще может чувствовать, как отходят его мышцы от вчерашнего вторжения. Даже как-то стыдно, что ему совсем не было больно. Даже девушки в первый раз обязательно чувствуют боль, а ведь их тела намного более расположены к половому акту. Так его учили. Осторожно встав с кровати, он кажется в ванную. Хочется содрать липкую и грязную кожу, но ее ещё можно отмыть, в отличии от души Воскресенье. Сняв и сложив по всем правилам смятую рубашку, он залезает в ванную и включает воду. Горячую. Позволяет себе издать звук удовольствия, когда чувствует, как вода стекает по его перьям. Полки в ванной Галлахера пусты, помимо одного шампуня 13 в 1 и мыла со странным запахом. И ржавая бритва. Мыться без единого средства ощущается как что-то неполноценное, но если Воскресенье возьмёт что-то из скромного имения Галлахера, то во первых это будет невежливо, во вторых он будет пахнуть как он. Тем не менее, носить чужую плотную футболку и вдохнуть чужой мужской запах Воскресенью понравилось. Такое интересное ощущение. Он принимает решение перетерпеть дискомфорт и помыться обычной водой, как в ванную комнату заваливается Гончая. Рефоекторно Воскресенье прикрывает тело руками, но мужчину это ни капли не смущает. С абсолютной безмятежностью на лице Галлахер снимает свои трусы, чтобы сходить в туалет. — Вы в лифте родились? Стучать не научили? — совершенно обескураженный такой бестактностью, бывший глава Дубов хмурится от возмущения. Как будто они не видели друг друга обнажёнными ниже пояса вчера. — Неа. Это же мой дом, разве я не могу делать в нем что хочу? — закончив с таким важным утренним делом, Галлахер вытирает оставшиеся капли об нижнее бельё и спасибо что смывает за собой. Боже… — Ах… Вот как. Вам стоит лучше следить за своей гигиеной, господин Галлахер. — Ты не был таким формальным, когда умолял меня вчера. Хорош уже. — Кхм-кхм. Вы… Ты закончил? — Ага. С тебя уборка, помнишь? –…да. Галлахер уходит, прикрыв ради удобства стеснительного ангелочка дверь. Обычно уборка не вызывает неприятных мыслей у Воскресенья, но убираться в чужом доме у него почему-то нет ни малейшего желания. Потому что в этот раз уборка не создаст иллюзию контроля.