От тебя до меня

      По полу ползла лимонная змея. Тихо, медленно, шипяще. За ней остаётся тонкий след из грязи — опять на берегу резвилась, на кроликов охотилась. Придётся вновь за ней убрать, а саму зверушку помыть, ведь не подобает в замке грязь и песок разводить. А змее только в радость — как же по-другому? Её кормят, лелеют да в лоб узкий целуют, и что же ещё для счастья нужно? Разве что забраться на шею к своему хозяину и уснуть там до поры до времени. Хозяин чрезмерно тёплый, почти даже горячий. Не существо, а рай для хладнокровных!       — Айко! Снова замаралась, глупышка, — пальцы с острыми когтями мягко погладили по мордочке. Айко высунула язык, понюхала воздух здесь. Пахнет хозяином, значит, всё хорошо. А тем милым человеком не пахнет. Не пришёл ещё, значит, — Надо тебя помыть. Что ж ты на каждой прогулке в песке решаешь покопаться? — Люциус говорит без злобы совсем, лишь мягко подстрекает. Любит свою животинку, ничего не скажешь. Она одна из тех существ, которые его могут терпеть. Он не сахар, он это знает.       Змея послушно залезла на протянутую руку, обвила красный рукав рубашки и замерла так. Люциус улыбнулся мягко, как может, и тут же стёр эмоцию с лица по привычке. Как стирает море песочные замки, как стирает ветер узор из мягких облаков, как стирают чувства холодные сердца. Быстро и беспощадно. Его стараются отучить так делать, хотят, чтобы не было никакого вранья и страха, что про него забудут. Не забудут, молодой полубог знает. Такого забыть невозможно. И он тоже ни за что не забудет того, кто помнит его.       Невозможно забыть глаза, то и дело меняющие свой оттенок от светло-голубого, серого почти, до глубокого, как самый большой океан или самая тёмная ночь, синего. Нельзя выпустить из разума пушистые волосы, то и дело появляющиеся то там, то тут, то в библиотеке на полках, то на столах кухни — Люциус что-то зачастил туда ходить со скуки. В любых условиях абсолютно запрещено переставать думать о прикосновениях жарких, о руках, под все слои тяжёлой одежды лезущих и кожу молочную оглаживающих, о губах, оставляющих свои прекрасные отметины на теле, и ещё раз о глазах, в душу смотрящих, и о волосах, пахнущих травами и чем-то тёплым, родным.       Змея боднула мягко в руку мордочкой. Люциус опомнился, стоя посередине комнаты с тазом со змеёй в руках и глупо так улыбаясь, влюблённо совсем. И так правильно это ощущалось, так хорошо всё стягивало внутри, так… Совершенно.       У полубога и бывшего владыки Ада, конечно, по венам текла горячая — в самом что ни на есть прямом смысле, — кровь, внутри него всегда пылали пожары, он мог, если бы захотел, сжечь что и кого угодно одним только щелчком пальцев. А он хотел. И сжигал. Но это давно, нет, сейчас он никого забавы ради сжигать не будет. Никакие деревни больше не пострадают, никого он больше не отправит в мир иной огнём, не будет творить всякое, лишь бы до отца достучаться. Ему это не надо. Он знает, что его любят, он наконец понял, что такое любовь и почему жар внизу живота разгорается и краснотой переходит на щёки и острые уши. Ему человек, обычный смертный человек со странным именем и глупой одеждой это рассказал и показал. Целовал дрожаще в закрытые веки, обводил губами каждую костяшку на кистях, выцеловывал серенады на чужих тонких губах, захлопнувшихся в смущении и тут же поддавшихся. Ло-ло-лош-ка. Имя длинное, глупое совсем, не пойми что значащее. Вот Люциус и придумал более удобную для себя любимого версию: Ло. Три одинаковых слога повторяются, вот и пришлось их взять вместо полного имени.       И была, конечно, ещё причина. Стыдная совсем, ни для кого, кроме них двоих, не известная. Такая, что хотелось лицо в руках тут же спрятать, хихикнуть совсем неловко и уйти в другую комнату, лишь бы от стыда обратно во владения не провалиться. А внизу тот же огонь разгорался, колени, и так дрожащие, подгибал, заставлял выгнуться навстречу тому, кто этот огонь раздул, кто на коже оставлял отметины и кто смеялся так, как звучат оды Солнцу.       Короткое имя легче стонать на ухо, пока внутри двигаются быстро и резко, пока лодыжки сводит сладко и грудь вздымается от вздохов и криков частых, пока сверху прижимает горячее тело, вжимает в себя, заставляя раствориться полностью, растечься лавой на ложе, покорно принимать в себя и послушно стонать в чужие губы, шею, уши, грудь — куда новый укус попадёт. Зубки у Люциуса острые, быстро оставляют след багроветь ещё несколько дней, напоминать, когда и кто это оставил. И ещё, и ещё оставит, везде дотянется и разукрасит кожу в шрамах красивыми засосами и укусами, всем покажет, что человек этот — его, только его. А затем взорвётся резкой эйфорией, выгнется навстречу, такое же удовольствие, но уже чужое, чувствуя. И будет дышать глубоко и быстро, целовать взмокшие виски и гладить по крыльям, нежным, внезапно появившимся. И будет так сладко и тягуче на душе, так сильно любяще…       И каждый раз бывает как первый. Ни за что Люциус не сможет насытиться Лололошкой, как бы ни старался, как бы крепко ни прижимался к нему, лёжа на кровати мокрым и удовлетворённым после соития, как бы глубоко ни вдыхал его великолепный запах трав и тяжкой работы без передышек, как бы внимательно ни слушал всё то, что этот немногословный человек говорил. И то верно, ведь милый голубоглазый Ло вечный, всепростирающийся, как небо с облаками и гудящий в стенах ветер. В себя его не вобрать. В эфемерном, конечно же, плане. В физическом же плане вобрать его в себя проблем не вызывало, наоборот, хотелось урчать от всех звуков, что парень издавал, пока Люциус самодовольно отсасывал ему, крепко держа за бёдра, чтобы в небо не превратился, не исчез.       Не исчезнет, нет. Ведь не исчезают валяющиеся везде русые волосы, не пропадает чувство невыносимой свободы и лёгкости, не заканчивается ощущение самого настоящего дома. И Лололошка, получается, тоже не исчезнет. И это хорошо, ведь иначе кому Люциус будет рассказывать всё самое секретное, припрятанное, как шкатулка с дорогими украшениями, как пакет с конфетами на праздник, как кассета с чем-то взрослым и неправильным? Кому он даст себя обнимать со спины и гладить рожки и хвост, ласкать их и хвалить так, что щёки адским пламенем горят? Кого же он тогда будет целовать по утрам, думая, что спит, а в итоге отводить взгляд и хихикать, получив такие же нежные поцелуи в ответ? Ради кого его сердце будет напополам разрываться, лишь бы дождаться, лишь бы увидеть и ещё искорку из глаз и удовольствие с губ собрать? Кроме этого чудно́го человека, у полубога никого и нет.       Конечно, он всегда может пойти жаловаться на всё глупое человечество Воланду, а потом… А что потом? Народ распугивать? Или смеяться над слугами «великого Мессира»? Нет, так неинтересно. Скучно, глупо, некрасиво и ненужно. Как очень долгая лекция, как слишком толстый слой карамели над жвачкой, как очередь в магазине, где тебе дышат в спину ледяным недовольством и раздражением, как снежок за шиворотом, как промокшая обувь… Впрочем, Воланд, наверное, даже не будет против, если его сравнят с такими вещами. Таков уж единственный представитель демонического народа, кровожадный и пугающий, и оттого же немного грустный, такой, что иногда Люциус его дразняще и сочувствующе пытался обнять, а Воланд недовольно рычал и пытался скрыться от цепких ручонок полубога.       Ещё одна вещь, которой Ло научил Люциуса — сочувствие. Да, это было довольно сложно, если учесть, что до этого полубог не то, что жалел кого-то, он никого даже не рассматривал как личность перед тем, как сжечь. А насмотревшись на то, как Лололошка болеет за персонажа из случайно найденного приключенческого романа, то, как он играет и разговаривает с бродячими кошками, собаками, енотами — да с кем угодно, на самом-то деле, — то, насколько сильно он плачет из-за случайно замеченной больной птички, то, как он переживает всякий раз, когда с Люциусом что-то случается — всё это хоть ненамного, но дало Люциусу понять, что же это за странное чувство такое. И он изо всех сил старался посочувствовать хоть кому-то. Он думал перед тем, как пнуть муравейник, кинуть камень в гнездо или распугать всех птиц в округе. И в один момент к нему пришло осознание, почему же так делать нельзя.       Жизнь. Вроде сразу и не заметишь, насколько велико это сокровище. Ты дышишь, ходишь, засматриваешься на свои тонкие руки с когтями, зажигаешь щелчком пальцев огонь, мёрзнешь и согреваешься в родных объятиях, тычешься носом в клетчатый шарф. И только потом, после того, как неведомое ничто вокруг нашептало тебе, что всё это, весь этот мир настоящий, в голову приходит до одури простая и несуразная до этого мысль: «А я так-то живой, оказывается…». И сразу весь мир почему-то тоже оказывается живым. Птицы поют и ловят насекомых для своих птенцов. Муравьи спешат с палочками на спине в муравейник. А Люциус бежит по летнему полю навстречу бегущему Лололошке, громко, как ребёнок, хохоча и жмурясь от июльского солнца, прикрывая рукой глаза и чувствуя неаккуратно впившиеся в пятку занозы или камень в туфле, для бега вовсе не предназначенной.       И сразу становится хорошо. Потому что его Ло делает его живым.

***

      Тёмно-русая макушка перегрелась от горячего солнца и в мозгу неприятно покалывало. Было принято стратегическое решение сходить за холоднющей речной водой, добежать, пока вода не нагрелась, до дома, намочить тряпки, обложиться ими с головы до загорелых ног и лежать. Лежать пришлось на полу, ведь одеяло на кровати нагревало не хуже камина. А прохладная вода стала буквально спасением от полного перегрева и таяния, как мороженого. Как назло, его нигде не завалялось, и поэтому Ло обошёлся водой со льдом. Помогало неплохо, на самом деле.       Обычно при такой жаре думать не хотелось, иначе голова вскипала и варила несусветную чепуху. А Лололошка всё равно думал и по-другому не мог. Не хотел. Хотел он думать, например, о красных рубашках. Воздушных, ярко-ярко красных, с блестящими пуговицами и воротником с узорами, коротких и приталенных, с рюшами и стразами. Или о белых волосах. Зачёсанных назад или свисающих на лицо, переливающихся светом под лучами солнца, скрывающих длинные эльфийские уши или собранных в хвостик. Думал о тростях с большим набалдашником-змеёй, о плащах с золотой вышивкой, о чёрных элегантных брюках, о красных, кроваво-красных глазах с родным блеском и взглядом горящим и горячим.       В конечном итоге все эти мысли сводились к Люциусу. Вообще все мысли ведут к Люциусу. И Лололошке это нравилось, до умопомрачения нравилось. Размышления о полубоге расслабляли и одновременно будоражили, дарили невообразимый покой и жар внутри, наполняли душу радостью и светом, которые хотелось дарить на улице всем повстречавшимся вместе с бумажкой, где написано, что именно Люциус такое создал.       За Люциуса хотелось бесполезно молиться, ведь до богов не достучаться, а привычка остаётся. Хотелось держать его за руку и гладить по белоснежной коже. Гладить по нежной щеке и щекотать за ухом. Пересчитывать пальцами позвонки и массировать вечно напряжённые плечи. Целовать его, жадно и тоскливо, томно и нежно, горячо и невинно, по-всякому. Главное — целовать. Он хотел трогать Люциуса, доскрестись до его весенне-нежной души, укрыть её, обнять и не отпускать, пока все старые-старые, как деревья или макушки гор, раны не затянутся, не омоются слезами искреннего счастья и любви. И только потом вынырнуть из изнеженной ласками груди, расцеловать каждый миллиметр кожи и уснуть где-то на ключице.       А Люциус всё противился и головой вертел — нет, мол, нельзя его такого нежить и обволакивать любовью бесконечной. А как же репутация беспощадного и агрессивного? Как же тлеющие щепки? Как же жизни, бездумно оборванные? Лололошка же отвечал, гладя по голове и успокаивающе целуя в нахмуренный лоб: репутация хорошая, уже давным-давно совсем в другой стороне от прошлой, тлеющие щепки потушили и превратили в удобрение для бордовых и белых роз, а жизни сотни и тысячи раз оплаканы и отпущены в лучшее место, где больше не страшно. И затем спрашивал:       — Ты ведь больше никого не захочешь убить, да?       И получал скомканное, но честное:       — Никого, если они тебе не навредят.       И смеялся, целуя в дёргающийся кадык и гудящую грудь.       Конечно, его мальчишка никогда больше ни за что не будет устраивать истеричный геноцид на ровном месте. Лололошка знает, он уверен в этом на сто процентов и чайную ложку. А если хоть одна такая мысль закрадётся, как сорняк, в его белобрысую голову, то Ло мгновенно смоет её, сцелует и замажет прикосновениями нежными, через себя, как через губку, всё пропустит и выпустит наружу в виде тычка в бок щекотного или щелчка по острому носу. Получит такой же ответ, засмеётся и начнёт щекотильную битву. Они вместе свалятся на пол, пока кто-то не сдастся — чаще всего Ло, — и не расплывётся сливочным кремом на полу, громко дыша и радуясь, как дитя малое.       И, конечно же, кто-то из них обязательно полезет ласкаться горячо и свободно, перейдёт поцелуями на шею и ниже, ниже, ниже, туда, где слишком хорошо и жарко, туда, где твёрдость сесть мешает. Вжикнет молнией на штанах или развяжет верёвочки, отбросит ремень куда-то в сторону, стянет штаны вместе с бельём, прильнёт ртом к горячности и доставит такое удовольствие, что хочется хныкать стыдливо и извиваться, что по позвоночнику проходят молнии и сердце бешено выстукивает что-то своё в блаженстве, что в венах течёт, по ощущениям, лава или кипяток из чайника, а не кровь. И затем кто-то обязательно запачкается и запачкает другого, и начинается уже юмористический концерт, где каждый сам за себя. Ощущается всё это, как что-то настолько правильное, насколько горячее и нежное, или иногда быстрое и шершавое, но в любом случае до искорок в глазах приятное и влюблённое, как светлячки или лепестки цветов в волосах.       А главное — любовь их, чистая и светлая, невзирая ни на какие трудности и злодеяния, несмотря на ссоры шутливые и споры довольные, такая, какую они сами поцелуями упорными и объятиями долгими добивались, какую они сейчас охраняют, как самое ценное, что в жизни их есть, за какую они готовы бороться что есть мочи, вырываясь из всех оков неприятностей и грусти. Что им дождливая погода или снежная буря, когда можно гулять по огромному старому замку, заворачивая за углы в длинных коридорах и прижимая друг друга к стене, часами сидеть в бибилиотеке и искать ту самую книгу, про которую, дай Агний, сам Агний и слышал, стараться не дышать, пока на животе спит змея, танцевать в полной тишине в тёмном зале самый красивый вальс, ни разу не оступаясь?       Они друг друга спасли от самих себя. Оба изголодались по прикосновениям ласковым, оба в свою сторону слов добрых не слышали, оба себе такое могли надумать, что вроде и не случилось ничего, а жить как-то тяжеловато. Бывший правитель Адского королевства и мальчик на побегушках, который кроме имени ничего про себя не помнит. Полубог и мироходец. Эльф и человек. Оба измучены и изранены, и оба нашли приют своим душам друг в друге. Снимают сексом и прогулками напряжение физическое, а разговорами на несуразные темы и молчание на те же темы снимают напряжение ментальное. Помогает каждый раз. И никаких больших скандалов, от которых отходить нужно несколько недель, никакой злости друг на друга или обиды. Всё всегда проговаривается и обговаривается, всякий осадок на душе после небольших ссор испаряется, стоит только обняться или своим носом о чужой потереться.       С обозначением Люциуса как существа, с которым хорошо при любых обстоятельствах (читай: кавалера), Лололошка буквально расцвёл. Распустил свои лепестки, показал их всему миру, рассказал, как внутри стало хорошо и как снаружи ещё лучше. И целовал полубога у всех на виду, гладил его по скулам и голове, прижимался в местах приличных и неприличных, опять же у всех на виду, и любил его безгранично. Говорил ему спасибо, научил его готовить, читал ему потрёпанные книжки со сказками, ерошил его волосы и заплетал тонюсенькие косички, рвал цветы и дарил их, драматично встав на колено. Любил.       Деревянный пол нагревался медленно и тяжело, оттого спине было прохладно. Тряпки только нагрелись, но можно было снова смочить их в холодной воде. Потребность сделать фруктовый лёд росла с каждой секундой в геометрической прогрессии. Надо будет дать его Люциусу, вдруг понравится?       Конечно, понравится. Фруктовый лёд ведь тает на языке сладко-кислым соком и опадает на зубы хрустящими косточками.       А любовь от жары растаять не может. Она горит-горит ясным адским пламенем, нежным и совсем не болезненным. Она греет и не даёт исчезнуть даже в самый-самый противно-жаркий день.

***

      Любовь до гроба, а гроба-то уже и не осталось. Любовь всё на своём пути превратила в сахарно-ватные облака, в высокую траву по пояс и озёра перед домом. В нескрипящую дверь, в мягкие-мягкие подушки, горой накиданные на кровать, в хрустальные фигурки и вазы, через которые свет кажется яблочным соком и рисунком на стене, в большой стол на большой кухне, тарелки с вензелями, в творог с сахаром и фруктами на завтрак, в стеклянную бабочку с прозрачными крыльями на переносице, в шорты до колена и рубашку потоньше.       А их любовь превратила в свечи, горящие беспрестанно и вечно зажигающиеся друг о друга, в текущее по губам и языку красное вино, в кожаные браслеты и портупеи, в скомканные простыни и упавшие на пол одеяла и подушки, в ветер, рывками бьющий в окно, во вздутые на висках вены. Конечно, прошлые варианты им тоже подходят, но сейчас… Сейчас — миг великолепия и сладострастия, миг замирания и движения, величественности и низменности. Пошлость их не грязная и не склизкая, нет. Их соитие всегда кажется очищением, освобождением, чем-то возвышенным и хранящим свои секреты, как хранят натуральный жемчуг, передавая его по одному из руки в руки, игриво перекатывая его по запястьям и кистям рук.       Они шли, целуя друг друга, пробуя на языке каждый миг их близости и отправляясь дальше, дальше. Люциус шёл спиной, отчаянно цеплялся пальцами за футболку Лололошки, царапал чёрную ткань длинными ногтями, оставляя полосы на коже сквозь неё, и покорно, как это может полубог, отпускал себя, отдаваясь своему человеку полностью. Лололошка напирал, доводя их до приемлемой по удобству поверхности — дивана в гостиной, — языком расписывал на губах и чужом языке, что собирается делать, как собирается их обоих доводить до фейерверков перед глазами. Полубог со стоном соглашался, и, не говоря ни слова, просил о скорейшем начале.       Упасть спиной на обивку дивана — навалиться сверху и прижать, обвить поясницу ногами — положить руки на покатистые бёдра, стянуть с тёмно-русой головы очки и бросить их на пол — сорвать с красной рубашки пуговицы, обнажая горящую в желании грудь. Каждое действие одного подхватывается другим, ничего не остаётся незамеченным.       Ло в восхищении на мгновение замирает, будто снова в первый раз видит такую картину перед собой, и тут же припадает к нежной коже, губами захватывая её и облизывая, уделяя внимание каждой родинке, каждой чёртовой родинке, которые раз за разом указывают, куда нужно целовать и что ласкать. Люциус откидывает голову, глухо простонав, зарывается руками в густые волосы Лололошки и прижимает к себе, несильно, скорее указывающе. Целуй, целуй и дальше, мой хороший, так и нужно. Затем нетерпеливо отстраняет от себя и стягивает с него футболку, тут же вгрызаясь зубками в чувствительное место между шеей и плечом, но не прокусывая, нет, не нужно больше крови.       Человек подхватывает игривый настрой, припадает губами к сильной шее, каждую мышцу своей кожей чувствуя, каждый стук пульса в артерии отсчитывая и запоминая. И опять — родинки, родинки, как рассыпанные звёзды, как брызги краски на белоснежном холсте, как код на азбуке Морзе. Каждую губами обхватить, запомнить малюсенький бугорок языком и дальше идти. С довольным лицом парень отстраняется от шеи, чувствуя, как на своих плечах укусов прибавилось раз в пять. Хотелось нежно, а получается как всегда. И это хорошо.       Люциус дёргает на себя, целует Лололошку снова, отдаёт капли его крови ему же, сталкивается с его языком и обводит всего. Как они выяснили, он целоваться страсть, как любит, всего-всего Ло может поцелуями покрыть, отметить каждый шрам и редкие родинки, обласкать губами все самые сокровенные и чувствительные места. Любит услышать от этого резкие вдохи сквозь зубы и тихие поскуливания, усмехается и целует ещё больше. И всегда будет целовать парня, целовать до головокружения и сбитого дыхания, до дрожащих ног и потемневшего мира перед глазами. Всё равно переживут, любовь с самого дна вытянет.       Лололошка отстраняется, улыбаясь, и руками водит по телу полубога. То там, то тут его жаркие касания. На груди, на рёбрах, на боках, на вздрагивающем животе. Затем в несколько быстрых движений расстёгивает ширинку и пуговицу на его брюках, стягивает ремень и аккуратно кладёт на пол. И тут же убирает руки. Играется, злит, на эмоции выводит. Усмехается жадно и с губ Люциуса недовольство выпивает, напоследок облизнув между губ.       А затем стягивает узкие брюки Люциуса вместе с бельём, обнажая белую почти кожу с подёргиващимся от желания членом и едва заметную дорожку белых волос от пупка до члена, розовеющего и наливающегося кровью с каждой секундой всё больше.       — Ты только посмотри на это, а меня подождать? — шутит невпопад Ло и разводит бёдра полубога шире, сгибая их в коленях. Раздвигает рукой упругие ягодицы, обнажая покрасневшее отверстие и неосознанно облизываясь и краснея. Раз вот совсем не первый, а эмоции внутри всё такие же упрямые и пугающие. Полубог это тут же замечает и руку кладёт на плечо парня, успокаивающе будто сжимая, а на деле подстрекая двигаться чуть быстрее.       — На себя бы лучше взглянул, терпеливый ты мой, — всё же насмешливо отвечает Люциус и сам руками тянется к чужим штанам, развязывает глупый узелок на верёвках и рывком стягивает их с Ло, вздыхая при виде такого же твёрдого члена. Так и тянется в рот. Но терпения нет совсем. Насадиться на этот член, бёдрами задвигать бешено, попутно чувствуя два сердцебиения в воздухе, разогретом будто костром. Выплеснуть всю энергию накопленную, содрогаясь и всхлипывая, чувствовать новый поток энергии, в груди и внизу разливающийся, и так и рухнуть рядом с парнем, дыша глубоко и часто.       А Лололошка молчит. Пальцами, неизвестно когда смазанными, внутрь одним толчком входит, слыша довольный и удивлённый стон, и начинает двигать ими, смазывая нутро Люциуса и растягивая, так, чтобы больно не было ни при каких обстоятельствах. Хватит с милого Люциуса боли. Пора ему начать чувствовать наконец любовь, тепло и заботу безграничные, какие он и заслуживает.       Полубог чувствует, вздыхает томно и тазом навстречу движениям пальцев двигает, ноги ещё шире разводя и открывая чудесный вид. С члена каплями стекал предэякулят, шлёпая на кожу. Тонкие изящные ладони простыню сминали, а затем тянулись к руке Ло, чтобы схватиться за неё, держа крепко и не отпуская никогда. Не отпустит, больше не отпустит, не захочет. Он переплёл пальцы, ощущая, как тепло в сердце оседает на его стенках — того гляди, и наружу выберется, полезет из всех щелей, затопит комнату и даже Лололошку заденет. Вот, вот сейчас…       — Пожалуйста! — полубог проскулил резко, когда пальцы Лололошки внутри него согнулись, по простате щёлкая и из глаз искры выбивая, — Пожалуйста, Ло, милый мой Ло, прошу!       Просит-просит, чего просит — сам не знает. Не останавливаться, не бояться, целовать, любить, лелеять, ласкать, двигаться, чёрт его дери!       А Лололошка и рад продолжить. Задвигал пальцами быстрее, раздвигая их и расширяя тонкие стенки, слушал стоны и охи, с губ Люциуса слетавшие, растягивал его, доводил до края и снова оттягивал обратно, в самое почти начало. Дразнил, дразнил, бандит, не щадил ни себя, ни Люциуса, всё заставляя сильнее и сильнее желать близости самой-самой. Сам-то, поди, едва держится! И всё равно дразнит и раззадоривает.       Затем всё-таки не выдержал. Под всхлипы и недовольное мычание полубога вынул из него пальцы с пошлым, мокрым звуком, и облизнулся в нетерпении. Ло дрожащей рукой взял свой болезненно тяжёлый от возбуждения и желания член, приставил бордовую головку к пульсирующему анусу, и в одно сильное движение проскользнул полностью внутрь, охая и слушая громкий полустон-полувскрик Люциуса. Затем наклонился к покрасневшим щекам, оставил на них горстку колючих поцелуев, провёл языком линию от кончика длинного ушка до мочки, обхватывая её в конце губами и ещё, ещё стоны просящие выбивая. Руками парень обводил напряжённые бёдра и бока, расслабляя их и расслабляясь самому, ведь не может быть такого, чтобы с Люциусом было напряжённо-глухо. С ним всегда звонко-расслабленно, всегда ярко, светло и сладко-солёно.       — Не торопись, мой огонёк, не сожги нас обоих, — вроде и посмеялся, а вроде и одарил такой заботой, что полубог тут же в улыбке расплылся и притянул Ло к себе за шею, целуя в губы нежно, влюблённо и лелеяще. Горел-горел оранжево-красным огнём, поджигал и Лололошку, и одаривал светом, чистым и свежим.       — А вот ты поторопись, — Люциус пробурчал в губы напротив, тазом нетерпеливо двигая и прижимаясь только сильнее.       А человеку больше и не надо. Он подхватил полубога покрепче под бёдра, приподнял их и стал медленно покачивать тазом, наконец от блаженства выдыхая и глазами своими, небесно-голубыми и блестящими от любви яркой, к глазам рубиновым прилипая, передавая всё самое невидимое и невиданное, сокровенное, что нужно было рассказать только ему. Шлёпал своими бёдрами тяжело о чужие ягодицы, отодвигался назад и с большей скоростью входил обратно, шлепками и вздохами со стонами наслаждаясь, с губ Люциуса слетающими. Всю самую близкую нежность впитать в себя, отдать половину полубогу, подарить, как самое лучшее, а ведь так и есть. Самое лучшее — самому лучшему, любимому и дорогому. И получать в ответ по тому же поводу.       А Люциус всхлипывал, метался по дивану, изгибался навстречу, цеплялся рвано пальцами за родные плечи в шрамах и любил, любил так, что душа его из всех трещин на лопнувшей завеси изо льда в сердце лилась, трепетала, блестела ярче всех-всех звёзд на небосклоне, обволакивала всю комнату, весь замок, весь этот мир. От огненно-горящей души до души цветочно-детской — рукой подать, лишь ладонью к щеке влажной от усердия прильнуть и притянуть к себе, целуя жадно и щедро, языком по кромке зубов скользя и всхлипывая ещё раз, сейчас — от светлой радости, что они так близко друг к другу.       — Двигайся быстрее, не спи, родимый, — выдыхает Люциус, в глаза ласково заглядывая.       — С тобой не уснёшь, огонёк мой, — посмеялся Ло в ответ, всё же закидывая лодыжки Люциуса себе на плечи, приподнимая его, и ещё, и ещё быстрее задвигал бёдрами, вколачиваясь нежно и страстно, пальцами с губ того впитывая наслаждение. Люциус в моменте ругнулся, и человек от удивления аж остановился, — А вот обзываться не надо, я тут вообще-то… — глаза наигранно закатил, но движения продолжил, слыша такое же наигранно недовольное цоканье в ответ.       Полубог лишь едва слышно хихикнул и тут же откинул голову, одной рукой за простыню цепляясь, а другой гладя Лололошку по загривку, успокаивая.       — Ну прости уж ме- Агний праведный! — особенно сильный толчок, от которого Люциус буквально взвыл, откидывая голову и ощущая, как по венам змеёй течёт наслаждение, перетекая в салюты перед глазами и потягивание сладкое в члене, лежащем и подёргивающимся у него на животе. Больше он ничего не говорил, кроме нежностей дурманящих, мольб постыдных и имени, одного только имени, как мантра, молитва, заклинание: Ло, Ло, Ло. Родимый, любимый, милый, его, его его.       Воздух в комнате нагревался, как долго горевшая соляная лампа, и плавился прямо им на лбы и виски взмокшие, ещё немного, и кости прожжёт, прогнёт. Ну и пусть, ведь главное сейчас — то, как напрягается низ живота у обоих, как сводит сладко лодыжки и сбивается дыхание, как они рьяно целуются и шепчут друг другу непонятно что, пока в унисон двигаются навстречу движениям другого и влюбляются раз за разом ещё сильнее.       Толчок, на этот раз глубже и сильнее, и ещё несколько рваных движений такой знакомой грубоватой руки на члене — и оба громко и протяжно застонали, отчаянно цепляясь друг за друга и дрожа. Ло через несколько тягучих мгновений выскользнул из расслабленного тела и рухнул рядом с Люциусом на диван на спину, громко дыша и прижимаясь ещё ближе. Поцеловал тонкую ладонь полубога, уткнулся носом в ключичную ямку и наконец почувствовал полное удовлетворение.       — Надо охладиться. А то ты нагрелся так, что почти меня прожёг. Вот, смотри, все губы красные, — парень приподнял голову, показывая свои зацелованные губы и улыбаясь мягко, ловя такую же улыбку в ответ.       — Сначала в ванную. Там уже и охладимся. Только попробуй измазать мне тут постель! — шутливо пригрозил полубог пальцем и приподнялся на локтях, любуясь расслабленным Лололошкой, — И всё же я так сильно тебя люблю.       — А я тебя как сильно люблю, ты и представить не можешь, — Ло сердечно признался, тоже вставая и одним движением закидывая Люциуса себе на плечо. Игриво шлёпнул того по ягодице, словил недовольное цоканье, — Да ладно тебе. Пойдём мыться.       И конечно же по пути в ванную Люциус ногой что-то задел и уронил, и раздался громкий хохот и от него, и от человека. Пусть, их дом, их бардак. Они всё уберут, всё переживут и любовью своей все невзгоды победят.       Главное верить и доверять. А остальное решит госпожа Судьба.