Красная вуаль

Хайтам поставил позолоченный кубок с вином на балконные перила и устремил взгляд вдаль. Ночь медленно отступала, над дворцом поднимались первые солнечные лучи, золотом очерчивая белые крыши султанского дворца. Солнце отражалось в глубоких водах Босфора, отбрасывало тени исполинских сосен, любило каждый уголок османских земель. Хайтам на мгновение залюбовался, подставляя лицо золотистому свету, и закрыл глаза, растворяясь в моменте. А впереди на многие километры растянулась великая Османская Империя, взяв свое начало от устья великих рек и распространяя влияние на весь мир. Сильная, непокорная, безжалостная к врагам и любящая детей своих, она внушала страх, брала под контроль моря и широкие степи, заставляла считаться с собой, быть на равных. Иначе обрушится гнев самого Всевышнего на глупцов и неверующих, прольется невинная кровь, как проливалась сотни лет назад и будет вытекать из вен тех, кто посрамил волю и благородство Аллаха. Его верный сын, поцелованный солнцем Султан Хайтам Первый, в народе носивший имя неистового белого пламени, правил мудро, к врагам был безжалостен, к подданым справедлив, а к плененным милосерден. Он взошел на престол, и небо над империей осветило солнце — всепоглощающее и яркое, такое же беспощадное и благородное. Хайтам правил уже пятый год и за столь короткое время успел сделать многое: примирился с заклятыми врагами на севере, убедив не проливать кровь друг друга, а объединиться против общего врага; обратил в веру язычников, построив школы и укрепив дамбы в широких речных разливах; почти свел войны к минимуму, сумев подавить восстание на завоеванных территориях и вверив суверенитет тем, кто готов был подчиниться. Многие относились скептически к его политике, хотели войны, требовали крови и отмщения за жизни своих детей, вступали в сговоры и планировали покушения, но Хайтам, только заняв трон, первым же делом полностью сменил великих визирей и пашей на молодых и рассудительных, тех, кто сможет здраво оценивать ситуацию во дворце и за его пределами и не пойдет на уступки, оглядываясь на изжившие себя традиции и успехи былых времен. Времена менялись скоротечно, унося бушующей рекой то, что осталось от прошлого правителя — отца Хайтама, а на его могиле плясало белое пламя перемен. Хайтам стер с лица блаженную улыбку и устало потер переносицу. Ночь выдалась бессонной во многом благодаря юной красавице из гарема, с которой он скрасил безлунную ночь, но не она была основной причиной, нет. На юге зрел конфликт между жителями Белого города и османскими завоевателями. Сломить оборону Белграда оказалось не просто, но еще сложнее — подавить воинственный дух местных жителей. Даже сломленные и разбитые войной, они находили в себе силы сбиваться в небольшие отряды и нападать по ночам. Разбивать колонны с продовольствием, отравлять воду в колодцах, жечь палаточные лагеря и воровать оружие. Кучка протестантов наносила ущерба больше, чем османы потерпели за время боевых действий, и эти столкновения негативно влияли на дух янычар. Хайтаму хотелось лично прибыть в Белград и разобраться с ополчением, обезглавить их главаря и утопить город в крови, наказывая за непослушание, но группа из пятидесяти человек максимум не стоила того, чтобы сам Султан обращал на них свое внимание. У него есть дела поважнее, а с протестантами разберутся проверенные люди. Нужно только немного подождать. — Мой повелитель, — девичий голос отвлек Хайтама от созерцания территорий, и он перевел взгляд на наложницу. Даже в тени покоев, освещаемых лишь маслеными лампами по углам, на разворошенной кровати она выглядела привлекательно. Кавех хорошо постарался, когда лично подбирал спутницу на ночь для Султана. Она была не дурна собой, в меру образована и ненавязчива, хорошо пела и танцевала. Хайтам искренне насладился ее компанией, прежде чем позвать в постель, но сейчас не испытывал прошлого интереса. Насытившись, он терял интерес к каждой, будь она хоть божественно красива и необычайно умна и мила, после ночи с Султаном, одной единственной ночи, наложницы переставали быть желанными и нужными. Ни одну из них Хайтам больше не требовал в покои, ни одной из них не был очарован и заинтригован настолько, чтобы провести вторую и третью. Они были украшением, способностью скрасить бессонные ночи, но не больше. Если были достаточно умны и хитры, умудрялись добиться разрешения остаться при дворе и помогать юным дебютанткам в гареме, иные, лишенные сообразительности, отправлялись в крепости или были выданы замуж за влиятельных людей империи и союзников. — Почему вы не спите, Мой повелитель? — девушка вновь подала голос, она села на широкой кровати и обернулась в простынь, слабо прикрывая грудь. Ночью она не была такой стеснительной, а сейчас деланно опускала глаза и пряталась в одеялах. Словно ни она парой часов ранее срывала голос и требовала ласки. — Оставь меня, — Хайтам отвернулся к окну, теряя всякий интерес к разговору. Солнце окончательно поднялось над дворцом, знаменуя собой новый день. Хайтам сделал несколько глотков вина из кубка и поправил легкий халат на плечах. Поднимался ветер. — Господин, позвольте мне остаться с вами, — наложница поднялась с кровати, ее шаги потонули в высоком ворсе ковра, и если бы не осторожное касание к плечу, Хайтам и не заметил бы ее, — я скрашу ваше утро. — Кавех, — Хайтам небрежно сбросил женскую руку с плеча и посмотрел на дверь, из-за которой тут же выглянул личный помощник, — уведи ее и отправь во дворец на другой стороне Босфора. Высокий белокурый мужчина понятливо кивнул и взял наложницу за плечо, грубо потянув к дверям. Девушка сопротивлялась сначала, билась в руках и вырывалась, но одного холодного взгляда красных глаз личного помощника Султана хватило, чтобы она прикусила язык и понуро опустила голову. В желании оказаться ближе и добиться расположения, она совсем забыла о том, чему учили с первых дней в гареме — Султан Хайтам Первый не терпел лишних прикосновений. — После вернись и доложи обстановку в Белграде, — Хайтам, дождавшись кивка своего помощника, допил вино и поднял взгляд к солнцу. День обещал быть тяжелым. Кавех пришел часом позже в приподнятом настроении. Они знали друг друга, кажется, вечность, Кавех был для Хайтама первым другом, когда мальчишку, младшего сына Султана, сослали из дворца вместе с непокорной матерью. Мать Хайтама была из наложниц, родилась в простой семье и была продана во дворец в раннем возрасте. Многие удивлялись тому, что ей удалось добиться не только внимания Султана, но и родить ему наследника, Султан почти отказался от встреч с гаремными наложницами, мало времени проводил с законной женой и детьми, по-долгу пропадая с любимой женщиной в покоях. Но вздорный, непокорный характер матери сыграл с ней злую шутку. Не согласившись делить внимание и ложе Султана с молоденькой дебютанткой, она пригласила ее на чай и отравила, чем и нарекла на себя и ребенка беду. Султан не стал разбираться, сослал наложницу и наследника в далекую крепость на берегу Черного моря и не вспоминал до тех пор, пока все его законные наследники не погибли. В крепости Хайтам и познакомился с Кавехом — сыном кухарки. Детей в крепости больше не было, собственной матери было плевать на чувства единственного сына, так что постоянной компанией для Хайтама стал Кавех и его добросердечная матушка. С ними были первые разбитые коленки, бои на деревянных мечах, долгие и нудные занятия и многочасовые шахматные партии. По мере взросления появились иные увлечения — более взрослые и опасные. Вместе они ходили на охоту, вместе сбегали в расположившуюся в низине деревню, чтобы потанцевать с местными девицами и потискаться на сеновале. И вместе с ним же Хайтам ронял горькие слезы обиды и боли, когда отстраненная матушка покинула его, не справившись с болезнью. Опека почти полностью упала на плечи матери Кавеха, Султан не спешил возвращать сына во дворец, а Хайтам не спешил вступать в армию и участвовать в войне, предпочитая управлять полуразвалившейся крепостью в богом забытом уголке мира. И когда пришло время вернуться в Стамбул, Хайтам забрал Кавеха с матерью с собой. Кавех стал личным помощником и верным соратником, а матушка, не привыкшая сидеть без дела в роскошных покоях, вызвалась помогать поварам на кухне. Старейшины были против безродного мальчишки у власти, но Хайтам, став Султаном, заставил пожалеть каждого, кто высказал недовольство. Кавех был ему семьей, а семью Хайтам поклялся защищать не смотря ни на что. — Чем ты порадуешь меня, друг мой? — Хайтам отложил письмо византийского Посла и посмотрел на вошедшего друга. — Мне есть, чем порадовать тебя, Повелитель, — Кавех довольно улыбнулся, даже не скрывая широкой улыбки, и, не желая больше мучить догадками, растянулся на кровати и гордо заявил: — Мы смогли подавить восстание в Белграде и взять главаря живым. К утру следующего дня они будут во дворце.

***

Утром Хайтам лично вышел во двор встречать отряд янычар во главе с Тигнари — его лучшим воином и визирем. Уставшие, но гордые личной победой, янычары плотным кольцом обступили пленников, не оставив и шанса на спасение. Их было немного — Хайтам насчитал девять мужчин, шесть женщин и троих детей. Побитые, побежденные, скованные по рукам и ногам тяжелыми кандалами, они больше не напоминали то свирепое ополчение, о котором Хайтам читал в письмах и слышал из коротких докладов Кавеха. Сейчас они больше напоминали потерянных щенков и выглядели так же — с застывшим в глазах ужасом, трясясь от неизвестности. — Детей и женщин искупать и накормить. Невинных в гарем, остальных к слугам, — Хайтам четко раздавал указания, проходя мимо янычар, — мужчин в темницу, вожака в тронный зал. Тигнари вышел вперед и покорно склонил голову, прежде чем ему позволили заговорить. — Мой господин, вожак дикий и опасный, вам лучше бросить его в темницу, — Тигнари снял юскюф, позволяя ветру трепать отросшие за время похода волосы, — он откусил одному из моих ребят ухо, пока мы пытались его завалить. — Ухо? Впечатляет, — Хайтам усмехнулся и взглядом прошелся по пленным, пытаясь угадать, кто из них был настолько свиреп, чтобы выкинуть что-то подобное, — но не переживай, друг мой, если он решит брыкаться, я лично убью его. — И все же, — Тигнари устало выдохнул, поход сильно вымотал его, — лучше сначала допросить его, а потом устраивать личные встречи. Уверен, что пытки сделают его посговорчивее. — Пойдем лучше выпьем чаю, расскажешь мне про сражения, успехи османского войска, — Хайтам приобнял Тигнари за плечо и повел во дворец. Следом за ними двинулся Кавех во главе с личной охраной Султана. Спины им прожигал разъяренный взгляд красных глаз.

***

— Так вот ты какой, Белградский зверь, — Хайтам дернул пленника за подбородок, внимательно вглядываясь в черты лица. Совсем юный еще, мальчишка, с угловатым лицом и свирепым взглядом. Белые волосы неопрятными колтунами свисали у лица, обрезаны небрежно, явно в спешке. Тело крепкое, не по годам развитое с широкими плечами и узкими запястьями. Хайтам ожидал увидеть кого угодно на месте главаря сопротивления: матерого мужчину, бравого война, но никак не невысокого юнца, вчерашнего ребенка. Что же заставило это дитя взвалить на себя бремя ответственности за чужие жизни, грабить и убивать, зубами выгрызать свободу для своего народа? Он ведь даже не сформировался еще окончательно, щеголял острыми ключицами в вороте холщевой грубой рубахи, светил синяками и гематомами на пухлощеком лице. Ребенок еще совсем, Хайтам в его годы в соседскую деревушку сбегал потискать девчонок и нагоняи от учителей получал. — Сколько тебе лет? — он кругом обошел мальчишку, что сидел на коленях, удерживаемый по рукам двумя крепкими бойцами так, что даже при большом желании выбраться было бы невозможно. Ополчение основательно потрепало нервы османам, не хотелось верить, что во главе всего стоит не оперившийся еще толком юнец. Мальчишка сверкнул свирепо глазами красными-красными и упрямо сжал челюсти. Говорить он, очевидно, не собирался. Хайтам кивнул, и один из бойцов сильнее заломил руку, выбивая из груди пацана громкий вскрик боли. — Я знаю, что ты понимаешь мой язык, — Хайтам остановился перед пленником и посмотрел в глаза, — сколько тебе лет? — Семнадцать, — хрипло ответил мальчишка на своем родном языке. Словно не он был плененным воином в сердце Османской Империи. Смешной. — Вчерашний ребенок, — Хайтам покачал головой и поджал губы, — как тебя зовут? Мальчишка снова промолчал, лишь уставился хмуро на Султана. Хайтам кивнул, и крик боли вновь заполнил зал. — Как тебя зовут? — по слогам повторил Хайтам, нянчиться с пленником он не собирался, даже не смотря на то, что перед ним сидел совсем ребенок. — Сайно. — Не местный, — Хайтам удивленно вскинул бровь, — что ж, Сайно, значит. Что заставило тебя рисковать жизнью за чужой тебе народ? — Они мне не чужие, — Сайно ощетинился, смотря исподлобья грозно, — это вы, собаки безродные, сунулись на наши территории и пролили кровь. Вы пришли с факелами и оружиями в стены моего города и насиловали женщин и убивали детей. Я защищал свой дом. Звонкая пощечина отразилась от стен в тишине зала. Голова Сайно безвольно качнулась от удара, с рассечённой тяжелым кольцом губы медленно по подбородку стекала красная кровь, но мальчишка ни проронил и звука. Лишь вцепился тяжелым взглядом в глаза Султана и усмехнулся, обнажая окровавленные ровные зубы. — В гарем, — Хайтам, потеряв интерес к фигуре главы сопротивления, сел на трон, — научить всему, что умеют наложницы, обучить языку и грамоте. Подготовим для ватиканских гостей лучший подарок.

***

— Руки от меня убери, — Сайно брыкался, пытаясь отбиться от чужих рук и сохранить хотя бы нижнюю часть одежды. Рубаху с него бесцеремонно сняли при осмотре, за остальное Сайно собирался биться не на жизнь, а на смерть. — Я утоплю тебя в твоей собственной моче, ублюдок, если подойдешь ко мне еще хоть на шаг. Сайно скалился, но помогало это мало, человек напротив оставался спокоен, как скала, ни капли заинтересованности во взгляде, ни капли брезгливости. Идеальный слуга. — Послушай, — мужчина спокойно выдохнул, — чем быстрее я осмотрю тебя, тем быстрее ты искупаешься и поешь. Не создавай проблем ни мне, ни себе, раздевайся сам. Сайно недоверчиво прищурился, не понимая, с чего вдруг такая щедрость, как ужин, в стане врага, но раздеваться не спешил, вцепился только в резинку штанов и смотрел волком, хмурясь. Предстать перед врагом абсолютно обнаженным не входило в его планы, попасть в плен к османам — тоже, но раз уж случилось то, что случилось, он должен найти выход и выбраться отсюда. Как можно скорее. — Меня зовут Альбедо, я врач, — предпринял еще одну попытку подобраться ближе незнакомец, но и она не увенчалась успехом. Сайно зашипел разъяренной кошкой и забился в угол, не собираясь подпускать к себе ни этого Альбедо, будь он хоть трижды врачом, ни тем более стражу. — Мне придется вырубить тебя и осмотреть, если ты не согласишься сам. — Плевать, — Сайно оскалился, пристально следя за стражниками и на каждую попытку сдвинуться с места, вжимался в стену сильнее. Если подойдут — начнет бросаться и кусаться, он еще помнил вкус теплой крови на языке и болезненный крик ошарашенного стражника, которому он откусил ухо. И это воспоминание наполняло душу какой-то иррациональной надеждой на спасение. Если тогда вырваться смог, хоть и ненадолго, то и сейчас сможет. Альбедо, устало выдохнув, накинул на голову Сайно тряпку, и пока тот дезориентировано и испуганно пытался содрать ткань с головы, один из стражников вырубил его четким ударом в затылок. — Спасибо, — Альбедо распорядился, чтобы пленника уложили на кровать и поблагодарил стражника, — хотел ведь по-хорошему.

***

— Щенок, которого ты приказал сделать наложником, устраивает истерики и кидается на стражу, — Кавех присел на край стола, без особого интереса рассматривая горы пергаментов и писем, — почему бы просто не кинуть его гнить в темницу? Он столько ребят хороших положил. В вечернем сумраке султанских покоев можно было отбросить формальности и быть теми, кто они есть на самом деле — друзьями. Кавех, долго привыкавший проявлять публично уважение к другу, бессовестно этим пользовался, словно пытался вернуться в не столь далекое прошлое и оказаться снова просто Кавехом и просто Хайтамом, а не личным помощником и правителем целой империи. Хайтам ему это спокойно позволял и не раз говорил, что он может отбросить формальности и при посторонних: едва ли кто-то осмелится что-то сказать в присутствии самого Султана. — Слишком милосердно для такого, как он, — Хайтам оторвал взгляд от очередного отчета, от которых к вечеру уже нестерпимо болела голова и хотелось лишние бумажки сжечь, — он не достоин легкой смерти, а смерть в темнице будет для него именно такой. Я хочу, чтобы он ответил за каждого убитого бойца, — Хайтам откинулся спиной в глубокое кресло и устало растер ладонями лицо, — для этого его сначала нужно приручить, а затем раздавить морально. Что с детьми, которые пришли с ними? — Помогают прислуге, — Кавех пожал плечами. Обычно с детьми не мелочились — либо отправляли к слугам, либо в янычарский корпус, либо в гарем, судьба их мало кого волновала, — но пользы от них мало, сам понимаешь. — Мне польза от них и не нужна. Я убью каждого белградского выродка на глазах у их главы. — Вот она, сила Белого пламени, — Кавех поежился, — ты беспощаден в своей жестокости. — Иначе Султаном бы я не стал, — Хайтам безразлично пожал плечами, — меня бы перемололи и не заметили. Будучи ребенком наложницы, у него было мало шансов выжить во дворце, старейшины не воспринимали его всерьез, бросая все силы на обучение законных наследников, а родителям он и подавно не был нужен. Мать умерла, отец вспомнил о нем лишь когда остальные сыновья один за одним погибали в сражениях. У Хайтама до сих пор руки связаны в некоторых вопросах, он не может жениться на той, кого выберет сам, а только на наследнице османской крови, которая родит ему чистокровного османа, и не мог в полной мере пользоваться государственной казной, из-за чего приходилось урезать затраты на праздную жизнь и поддержание гарема. Но все это — мелочи по сравнению с реальной властью, которую Хайтаму удалось получить только после того, как последний старейшина умер при странных обстоятельствах. Для других обстоятельства были странными, для Хайтама прозрачными. Он сам отдал приказ отравить старика и сам потом обезглавил исполнителя. Его не зря за глаза называли неистовым — жестокость его не знала границ, а беспощадность позволяла хладнокровно купаться в крови. — Через четыре месяца прибудет шведский посол, — Хайтам посмотрел на Кавеха и усмехнулся, — к этому моменту Белградский зверь должен оказаться ручным и послушным. Он станцует перед гостями.

***

— Шевелись, — зычный голос охранника просвистел над ухом, Сайно привычно шатнулся в бок, пропуская нескольких янычар. Во дворце творилась суматоха, стены дрожали от громких голосов, от звона посуды сотрясались окна. Во дворец ехала какая-то важная шишка, и все сходили с ума, решив довести до идеала то, чему в принципе это не свойственно. Смотрители гарема и учителя ходили на цыпочках, в то время как наложницы, наоборот, заряжались общим ажиотажем и шумели роем несмолкающих ос. Ни смотрители, ни охранники скучающих девушек успокоить не могли, а Сайно, будучи единственным парнем, хотел удавиться, задушить себя собственной подушкой, лишь бы не слышать звонкого галдежа, но каждый раз его что-то останавливало. Два месяца минуло с тех пор, как его поймали и привезли в султанский дворец. И все эти два месяца не покидало желание сбежать, спрятаться куда-нибудь, лишь бы избежать этого позора, отмыться от презрения и едких насмешек, преследовавших его как со стороны наложниц, так и со стороны дворцовой стражи. Сайно пытался, не один раз, не два, но каждая попытка заканчивалась полным провалом. Сайно находили, наказывали и запирали в темнице на пару дней без воды, еды, света и звуков из внешнего мира. Глухая одиночная камера пугала и сводила с ума, но не могла погасить огонь желания выбраться из стен ненавистного дворца. Сайно жил мечтой сбежать, всадить нож в грудь Султана за унижения, выпавшие на его долю из-за него, и вернуться домой. Все это напоминало какую-то несуразную игру с заведомо известным концом: Сайно сбегал, его ловили, наказывали, запирали в клетке. Сайно неделю или около того вел себя тише воды, ниже травы, покорно ходил на уроки танцев и этикета, а потом снова, как по команде, устраивал драку со стражей и, используя низкий рост как преимущество, сбегал. И все по новой: его находили, наказывали розгами, бросали в темницу, Сайно послушно ходил на занятия, покорно выполнял требования, а потом сбегал. Замкнутый круг перерастал постепенно в привычку, какую-то стабильную постоянность, и Сайно казалось, что если он отойдет от намеченного плана, то потеряет себя. Потому что во дворце, вообще-то, было неплохо. Если не брать во внимание статус пленника и единственного наложника-мужчины, все было не так уж ужасно. По крайней мере, у Сайно была крыша над головой, горячая еда и вода. Не приходилось спать в лесу, перебиваться водой и плесневелым хлебом, зимой замерзать на чердаках чужих домов. Во дворце у Сайно была какая-то стабильность, но осознание этого заставляло сердце пропустить удар, а разум предпринимать все новые и новые попытки сбежать. Ведь в Белграде он тоже был чужаком. До вторжения осман его пинал каждый, кому не лень, отказывая в ночлеге и отравляя существование. Чужак, беловолосый выродок, дьявол. Как только не называли его местные в стремлении оскорбить побольнее, задеть, напомнить о том, что он им чужой. Сайно не помнил своего дома. Всю сознательную жизнь он был кочевником странствовал с бродячей группой трубадуров, не имея ни дома, ни семьи. И лишь волей судьбы ему не посчастливилось задержаться в Белграде без труппы. Если бы ушел вместе с ними, может быть и не оказался сейчас пленным, а резвился на свободе, поражаясь красоте ночи. А потом пришли османы, и началась война. Они вошли в город под покровом ночи, за неделю уничтожили немногочисленную армию и захватили крепость. Война бушевала недолго, но оставила после себя лишь разруху и выжженые поля, пропитанные кровью павших солдат. Сайно не успел сбежать, а потом уже стало поздно: османы плотным кольцом разбили палатки вокруг города-крепости, ускользнуть незамеченным бы не вышло, Сайно пытался. Пришлось учиться выживать и полевых условиях под гнетом чужаков, а потом как-то само завертелось. Сайно по доброте душевной угостил маленькую девочку куском хлеба, а она привела всю семью, видя в нем спасителя или мессию — черт их разберет. Так и вышло, что те, кто не так давно плевались в него на улицах, стали полностью от него зависимы, а Сайно не мог их бросить. Что-то в груди противилось решению тихо уйти — он был лучше тех, кто смотрел на него косо, и только это останавливало от побега. А теперь вот Сайно наложник во дворце османского Султана, учится танцам, этикету и обольщению, разбивая скучные занятия попытками сбежать. Не о такой жизни он мечтал, но выбирать как-то не приходилось. — Эй, — Сайно окликнул знакомый голос, он не успел и глазом моргнуть, как оказался в пустом коридоре за одной из высоких колонн, — слышал, ты снова шороху навел. Кэйа — один из тех редких людей во дворце, кто не относился к Сайно с презрением, а, скорее, с пониманием. Он выходец из княжеской семьи, попал в плен еще мальчишкой вместе со старшим братом и посягнул на верность бывшего Султана, принял их веру, а теперь был капитаном одного из янычарских подразделений. Кэйя Сайно нравился — он был обычным, любил подшучивать над евнухами и по-доброму задирать наложниц в те редкие моменты, когда был в отряде сопровождения. Но еще Кэйа нравился Сайно потому что относился к нему не как к побитой собаке, а как к равному. Даже не смотря на далеко не равный статус, Кэйя успел стать для Сайно тем островком стабильности в этом суровом мире, который все еще позволял ему держаться на плаву. И он никогда не задавал вопросов, а только подшучивал и сыпал лукавыми улыбками и хитрыми прищурами. — Нечего было ко мне лезть, — Сайно повел плечом. На днях ему крепко досталось во время стычки со стражей, ребра до сих пор болезненно ныли при резких движениях, но о случившемся Сайно не жалел, ни лишившись ужина, ни проведя ночь в одиночной камере. Он не был зачинщиком конфликта, но возможность поставить на место зарвавшихся наложниц словами и помахаться со стражей кулаками — стоила того. Может быть, лишний раз подумают, прежде чем сыпать оскорблениями и презрением, обвиняя в том, что Сайно по собственному желанию не сделал бы добровольно никогда. Лечь в постель с Султаном, отнявшим у него свободу? Сайно скорее удавится собственными пергаментами, чем посмотрит на Хайтама как на мужчину. Конечно, можно было бы объяснить завистливым девицам, что периодически по три дня он пропадает вовсе не в покоях его величества, а в темнице, холодной и сырой, но Сайно не считал нужным что-либо объяснять и рождать лишние слухи. В конце-концов, когда он наконец-то найдет способ сбежать из дворца, желание позвать с собой кого-то из них не появится. А слышать в спину наполненное ядом и злостью «шлюха» и «ублюдок» не так обидно, как рассуждения об очередном поражении. Даже не так обидно, как оставленные стражниками синяки по всему телу. По лицу и открытым рукам не били предусмотрительно — никто не смел портить собственность Султана, но на спине, животе и бедрах живого места не осталось. — Иногда мне кажется, что ты намеренно ищешь проблем, чтобы притормозить свое...обучение, — Кэйа запнулся, желая правильно подобрать слова, — не знаю, каким чудом ты вообще оказался в гареме, но даже представить себе не могу, чтобы Султан пригласил тебя в свои покои. Сайно глухо скрипнул зубами. Нет, Хайтам не посрамит свою честь и не возляжет с мужчиной, у него иная цель, куда более унизительная и болезненная. Сайно готовят как дар, экзотическую зверушку, чтобы умаслить колыбель католицизма и отодвинуть на неопределенный срок маячившую на горизонте войну. Надо быть дураком, чтобы не понимать это. Сайно, к сожалению или к счастью, дураком не являлся. — Сплюнь, — Сайно поморщился, — что сегодня за ажиотаж такой? С утра выгнали на занятие по музыке на улицу, все яйца себе отморозил. — Приезжает кандидатка в жены Султана, — Кэйа понимающе хмыкнул: зимы в здешних местах порой бывали очень суровыми, — с такими речами с тобой не захочет возлечь даже местная кухарка. — Ну и хрен с ней, — Сайно поморщился, выглядывая из-за колонны, надо бы поторопиться, иначе обнаружат пропажу и снова засунут в камеру, с них станется, — увидимся. Сайно успел забежать в класс за несколько минут до того, как пришел учитель письменности, и облегченно вздохнул. Пронесло. Вечером того же дня, когда Сайно устроился на софе после плотного ужина, и смотрел в потолок, мысленно обдумывая варианты побега, в спальни гарема вошел евнух. Сайно его не особо знал, обычно он приходил забирать наложниц для развлечений или в покои Султана, и личной встречи как-то не случалось, но сейчас в сердце закралось подозрение и что-то гулко оборвалось в груди, когда их взгляды пересеклись. — Вот ты где, — евнух быстро сократил расстояние между ними, — следуй за мной, Султан хочет видеть тебя. Сайно тяжело сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как страх заполняет все его тело.

***

В тронном зале мягко горел свет, освещая восковые лица красивых султанских наложниц, что сидели на пуфиках и что-то в полголоса обсуждали. Свет от масленых ламп отбрасывал причудливые тени на стены, играл с силуэтами музыкантов, устроившихся у стены, освещал богато украшенные одежды знатных особ. И совсем не скрывал удивление в их глазах, когда в зал вошел Сайно. В легких тканях полупрозрачных шароварах, с тихим звоном браслетов на лодыжках, Сайно не вошел в зал — вплыл, притягивая взгляды абсолютно всех присутствующих. Лицо закрыто красной вуалью, лишь тонкая полоска для глаз оставляла простор для фантазии, живот прикрыт сотней пришитых к топу монисто, они звенели при каждом шаге, создавая чудную мелодию. Сайно вышел в середину зала, как и учили, и поднял на Султана темный взгляд, пока мысли неугомонно роились в голове. Зачем он Хайтаму? Два месяца не трогал, не вспоминал, а сейчас решил продемонстрировать невесте свою диковинную игрушку? Похвастаться отнятой свободой? У Султана таких сотни и каждая мечтает оказаться на месте Сайно, так почему он? Кого ему развлекать? Султана или его невесту? Сайно не склонился, как того требовали правила, плечи не дернулись, застыли твердой скалой, и взгляд прямой, гордый, не сломленный, не смел потупиться в пол. Хайтам его не сломал, ни этим уродливым костюмом, который и одеждой-то назвать сложно, ни месяцами занятий и местом в гареме. Сайно не сломлен, дух его непоколебимо выдержал унижения, и покориться не собирается. — Мое лучшее приобретение за последние полгода, — Хайтам усмехнулся и встал с трона, медленно подходя к пленнику. У Сайно едва заметно дернулось плечо от осознания, насколько влиятелен и силен этот человек. — Мальчишка почти месяц удерживал ополчение в стенах Белграда. Я восхищен его смелостью и отвагой, поэтому сохранил ему жизнь. Сохранил и превратил в ад, заставляя плясать под свою дудочку и предавать собственные идеалы. Сайно скрипнул зубами и перевел взгляд на невесту. Красивая, утонченная, нежная. В своем роскошном изумрудном платье, с распущенными по плечам рыжими волосами, она выглядела такой красивой на этом празднике жизни. И такой лишней. — Станцуй для нас, — Хайтам коснулся мягкой пряди белых волос и сел на трон. Сайно даже не пошевелился. Его предупреждали, что если выкинет что-то на приеме, тремя днями в темнице не обойдется. Знал, что влетит за непослушание, этот урок он усвоил еще в первые две недели, и знал, что Султана злить нельзя, это чревато очень плохими последствиями. И вместе с тем упрямо продолжал стоять на месте. В нем боролись внезапно поднявшая голову гордость и страх за собственную жизнь, одна шептала сладкими речами, призывая Послать все к черту, напоминая, что он не игрушка, не собственность Султана, а живой человек, свободный живой человек; а другая тихим голоском просила исполнить приказ. Станцевать для Хайтама и его гостьи, потешить самолюбие собравшихся наложниц и пашей, но сохранить себе жизнь. И, возможно, получить вознаграждение. Сайно слышал, что Султан щедро одаривает тех, кто послушен и покорен, не перечит слову его и исполняет волю. Быть может и ему повезет? Сайно прикрыл глаза, мысленно решаясь на то, что собирается сделать, досчитал до десяти и обратно. Вскинул руку и сорвал с волос и лица красную вуаль, кидая к ногам Султана, и вскинул на него взгляд. Горящий, непокорный, свирепый. С обещанием отомстить. Отточенные часами в бальной комнате движения выходили легко и плавно. Сайно не вкладывал в танец ни сексуальности, так присущей каждой наложнице, ни изящности. Танцевал спокойно, размеренно, ощущал, как мысли успокаиваются под звон монисто, под чарующий плач флейты. Испуг и опасения медленно растворялись с каждым поворотом, плавились под десятками пар глаз, исчезали под давлением мягкой улыбки невесты Султана. Сайно танцевал для нее, но смотрел неотрывно на Хайтама, глаза в глаза, схлестнувшись в немом диалоге. Словно это могло дать ответы на вопросы, которые месяцами роились в голове, рождая одно непонимание за другим. Сайно знал, что ему влетит, он нарушил с десяток правил, проявил неуважение, унизил Султана, но ему было все равно. Его не убьют так просто, не подарят желаемое освобождение, не изувечат физически — слишком ценная игрушка. А ничего другого Сайно не боялся, больше нет. Он только что бросил вызов Султану, ему ли стражников бояться? Сайно плавно очертил бедрами восьмерку — ненавистное неуклюжее движение на удивление далось легко и плавно, его не занесло при повороте и на том спасибо. У наложниц выходило ладно, красиво, соблазнительно, а он со своими мускулистыми бедрами и узким тазом смотрелся нелепо. И даже полупрозрачная ткань, мягкая и летящая, не скрывала угловатости и выступающих костей. Не ему эти танцы перед Султаном танцевать, совсем не ему. Его место на поле боя, в лесах, на чужих чердаках в попытках согреться, но не в дворцовом гареме. Сайно закончил плавно, подался чуть в бок и скрестил запястья над головой. В последний раз звякнули монисто на груди, волосы мягко упали на спину, и он остановился, сдерживая тяжелое дыхание, и закрыл глаза. Он не видел жадного, внимательного взгляда Хайтама, не видел, как он наклоняется к личному советнику и что-то шепчет на ухо, получая в ответ удивленный взгляд и согласный кивок. Сайно развернулся, поймав краем глаза теплую улыбку невесты, и без разрешения покинул зал. — Он не сломлен, — невеста подняла на Султана взгляд, — еще нет. — Еще нет, — гулко повторил Хайтам, задумчиво делая глоток вина.

***

Сайно стремительно шел по коридору, едва не срываясь на бег. Сердце гулко билось в груди, сбиваясь со счета и отстукивая неровный ритм, кровь шумела в ушах, но Сайно не останавливался, чтобы перевести дыхание — слишком страшно было столкнуться с разъяренными глазами личного помощника Султана. То, что он выкинул, просто непростительно. Высочайшая степень неуважения к правителю в его дворце, на глазах у его подданых и кандидатки в невесты. За такое, вместо хлестких ударов по щекам, грозит виселица — и то слишком мягкое наказание. Сайно публично усомнился во власти Султана, проявил неуважение и небрежность, нарушил с десятки законов, странно, что за ним не отправили отряд янычар. Да что там, не схватили сразу, как только в беловолосую голову пришла идея сорвать вуаль и презренно кинуть в ноги правителя. Любой другой бы уже отдавал приказ казнить, прежде продержав не одну неделю в темнице без еды и воды, а потом предал тело позору, выкинул на съедение вечно голодным собакам. Но ни погони, ни тяжелых шагов личного помощника, ни самого Султана позади не было. Сайно юркнул в первую попавшуюся дверь, тихо закрыв, чтобы не издать лишнего шума, и сполз по стенке с задушенным выдохом. Как же ему было страшно сейчас. Нужно бежать. Все равно как, но нужно найти способ выбраться из этого проклятого замка и навсегда исчезнуть с османских земель. Сбежать на другой конец света, где никто его не найдет, где никто и думать не станет о том, что он осмелился опозорить самого Султана. Где никто не знает, кто он и из-за чего вздрагивает по ночам, услышав лошадиное ржание. Должна же быть какая-то лазейка. Сайно за два месяца облазил почти каждый уголок дворца, кроме султанского крыла, но туда он не сунется даже под страхом смерти. Хватило ему сегодня потрясений, должен быть другой выход. В открытую через сад бежать не получится, стража караулила через каждые сто метров, отлавливая нарушителей спокойствия, да и попасть туда сложновато: наложников не выпускали в сад, а из внутреннего двора, где часто проходили занятия музыки и живописи, туда не попасть. Была еще возможность бежать через кухню, притворившись одним из наказанных слуг, но придется делать большой круг и выходить через задний двор, который ведет прямиком к обрыву, а за ним грозно облизывал скалы Босфор. Даже если получится выйти на территорию дворца, прыгать вниз не вариант — только глупец захочет закончить жизнь встречей лицом к лицу с острыми пиками. Сайно прикусил губу, мысленно призывая себя успокоиться. За дверьми было тихо, жизнь кипела только в одной части дворца, а другая, казалось, окунулась в вечный сон. Не сновали туда сюда слуги, не ругался повар и евнух не возмущался громко, отчитывая очередную глупую наложницу. Дворец погрузился в молчание, и это пугало. Сайно, наконец, осмотрел комнатку, в которую так поспешно забежал, скрываясь от несуществующей погони. Кажется, это была кладовая. Высокие ящики с какими-то маленькими коробочками и мешками, в углу пара метелок и граблей. Помещением редко пользовались, если судить по скопившейся пыли и паутине в углах, это было только на руку: если за ним уже выдвинулся отряд янычар, то вряд ли они будут искать в заброшенной кладовой, Сайно сможет выиграть время и придумать, как сбежать. Умирать не хотелось. Сайно нахмурился. Разве смерть не лучший выход? Еще два месяца назад он отдал бы все ради того, чтобы умереть, а не терпеть пытки осман. Готов был проглотить собственный язык, биться до смерти, лишь бы не попасть в плен. А оказавшись в ненавистном замке, поняв, что его жизни ничего не угрожает, а наоборот, размяк? Превратился в безвольного тюфяка, пригревшись на груди змеи, и за стабильное тепло, крышу над головой и еду готов смириться с такой жизнью? Жизнью наложника, первого и, скорее всего, последнего, среди людей, которых не так давно убивал за чужой город? Лишь потому что понял, как хорошо жить в относительной безопасности и без необходимости драться за кусок хлеба и спать на чердаке, кутаясь в стащенное у хозяев дома драное одеяло? И терпеть вечные насмешки и издевательства, танцевать перед ненавистным Султаном и его людьми, как игрушка? Лишь бы снова не выкинули на улицу. Нет, Сайно горько покачал головой, не о такой жизни он мечтал, не к этому стремился. Сайно поднялся на дрожащих ногах, успокоив гулко бьющееся сердце, и вышел из подсобки. Если ему и суждено умереть, то пусть он умрет с горящей мятежной душой, а не побитой собакой за милость врага. Он расправил плечи и с гордо поднятой головой направился в крыло гарема. Его не сломить хорошим отношением, горячей едой и мнимой безопасностью. Он воин, а не продажная девка, и умрет как воин. По пути Сайно не встретил ни одного стражника. Калфы и евнухи, встреченные по пути, не смотрели на него странно, не кидались с криками, словно ничего и не произошло. Может, Султан еще не отошел от шока и ярости, и лишь потому Сайно до сих пор жив?

***

Два дня Сайно шарахался от громких звуков, медлил на поворотах, получая порцию оскорбительных комментариев, и ел с опаской. Два дня Сайно изводил себя мыслями, избегал взглядов стражи, покорно учил то, что вкладывали в головы учителя. Два дня Сайно спал чутко и искал брешь в защите дворца, а на третий встретился взглядами с личным помощником Султана и тяжело сглотнул. Кавех, заметив нервозность мальчишки, усмехнулся и приказал приготовиться к вечеру. Вечером Сайно покорно сидел за низким столиком в покоях Султана, украдкой осматривая роскошную обстановку. Большая спальная комната отличалась от всего, что он видел когда-нибудь раньше: высокие потолки, богато украшенные стены, кровать с бархатным балдахином превосходила любые мыслимые размеры, но больше всего Сайно поразился широкому балкону, зашторенному летящими полупрозрачными шторами. Оттуда, наверное, открывался вид на всю Империю, и сбежать можно было бы без труда: перемахнуть через перила и спрыгнуть на розовые кусты, смягчившие падение. Но надо быть полным идиотом, чтобы пуститься в бега прямо из покоев Султана, который должен был прийти с минуты на минуту. Поэтому Сайно только опустил ниже голову, уставившись на расписанный синим чайный сервиз, и поджал губы. Желанная свобода была так близка, но вырвавшись сейчас, он обречет себя на самоубийство. Султан сразу обнаружит пропажу и пошлет в погоню лучших бойцов. Двери тихо отворились, и в покои вошел Султан Хайтам Первый, раздавая последние указания личному помощнику и страже. Сайно выпрямил плечи, заставляя себя не бояться, и поднял голову. — Верни нож для писем на место, — Хайтам протянул руку, но Сайно только вскинул на него удивленный взгляд, — не строй из себя идиота, Белградский звереныш. Нож для писем, — он требовательно повторил, кажется, теряя терпение, и Сайно нехотя вытащил маленький ножик из штанины. — Молодец, а теперь нож для масла. Лишь когда Сайно, скрипнув зубами, выложил на стол все, что успел стащить для исполнения сомнительного плана по убийству Султана в его покоях, Хайтам сел за стол и разлил чай по чашкам. Первым предложил попробовать Сайно, чтобы убедиться в том, что тот не успел подсыпать яд в чайник, а когда спустя две минуты ничего не произошло, заметно расслабился. — Твое стремление выжить похвально, — Хайтам усмехнулся, — но тебе нечего бояться в этом дворце. Твое жалкое существование оборву я. — Попытаться стоило, — Сайно пожал плечами, вскидывая настороженный взгляд на Султана. Чего это он такой расслабленный? Будто перед ним сидит не глава сопротивления, а неразумный мальчишка. Хайтам усмехнулся, мальчишка совсем не соблюдает этикет и совершенно не уважает его. Это восхищало и злило одновременно: мало кто во дворце мог позволить себе прямо смотреть в глаза Султану, а этот пацан, не скрывая, говорит о своем желании его убить. У Сайно проступков за два месяца жизни во дворце наберется на десяток смертных казней, Хайтам почти каждый день слушал пересказы жалоб прислуги от Кавеха, но отдавать желание мальчишку казнить не спешил: то ли было интересно, что он выкинет еще, то ли слишком сильно желал растоптать гордость и уничтожить лучики надежды, изредка проскальзывающие в красных глазах. У него не должно остаться ничего, кроме животного ужаса и слепого подчинения. Поэтому Хайтам не торопился подписывать указ о казни, да и знать, что во дворце есть хотя бы один человек, который не лебезит перед ним и не падает на колени в обожании, стоило только пройти мимо, было приятно. Его впервые не любили слепо за положение в обществе, а презирали и не скрывали это. — Как проходит обучение? — Хайтам поджал одну ногу под себя, а другую согнул в колене, принимая более свободное и комфортное положение и показывая, что мальчишку он не боится. — Словно ты не знаешь, — Сайно, в противовес, сидел прямо, словно струну проглотил. — Хочу услышать от тебя. — Ты позвал меня в покои для светской беседы? — Сайно нахмурился. — Ты принадлежишь мне, я могу звать тебя по любому поводу. Хоть для того, чтобы завязать шнуровку на штанах, — Хайтам усмехнулся и впился в наложника требовательным взглядом, — я слушаю. — Наложниц зовут для развлечения, Ваше Высочество, — последние слова Сайно буквально выплюнул и стиснул пальцы на коленях. К еде и напиткам он больше не притронулся. — Хочешь развлечь меня? — Хайтам наклонился вперед, щурясь. — Хочу убить тебя. Хайтам зашелся в громком хохоте, запрокинув голову назад. Впервые кто-то так открыто демонстрирует свою ненависть, не боясь последствий. Мальчишке нечего терять, кроме собственной жизни, да и та принадлежала Султану. Шансов на побег у него не было, Хайтаму даже хотелось как-нибудь отозвать стражу из сада, чтобы посмотреть как далеко пленник сможет убежать, а потом спустить собак вдогонку. Отличная охота на кроликов вышла бы, Хайтам был уверен, что Сайно его не разочарует. — Я сохраню тебе жизнь только из-за твоей искренности, — отсмеявшись, Хайтам стер выступившие в уголках глаз слезы. Давно он так не смеялся. — Как великодушно с твоей стороны, — Сайно хмыкнул, — жизнь в твоем питомнике мне не нужна. — Так сбеги. Сайно вскинул удивленный взгляд на Султана. Он не ослышался? Султан предложил ему сбежать? Тот самый Султан, который приказал обучить его, мужчину, искусству наложника, с чьего дозволения Сайно учили танцам и пению, вдалбливали в мозг основы письменности и часами рассказывали о завоеваниях великих осман? Который унизил его перед десятком подданых, заставив танцевать? Звучало настолько нереалистично, что Сайно даже сначала поверил. Но реальность быстро настигла его: не бывает таких щедрых подарков от подобных Хайтаму. От завоевателей и убийц. — Я был бы глупцом, если бы поверил, — Сайно тряхнул головой, почти со скрипом выдирая из сердца глупую надежду. Чудес не бывает, пора бы смириться с этим. — Жаль, — Хайтам пожал плечами, — я бы тебя отпустил. — И лично выпустил стрелу в сердце. Хайтам усмехнулся, склонив голову на бок, кажется, мальчишка начинает понимать в каком положении оказался. — Я бы мог направить тебя в янычарский корпус, ты хороший боец, — в глазах Хайтама что-то неуловимо изменилось, заставляя Сайно вздрогнуть и сжать крепче кулаки, — но, боюсь, что солдаты будут против. Им не свойственно жалеть тех, кто откусил ухо их командиру. Сайно усмехнулся, вскинув подбородок. Он сам от себя ничего подобного не ожидал, но был необычайно горд. Это позволило ему сбежать, по крайней мере, добраться до черты леса, где встретился лицом к лицу с знаменитым Тигнари — лучшим бойцом османской армии. Против него у уставшего Сайно шансов не было, он попытался бежать в чащу леса, незнакомую для чужаков, надеясь, что сможет выиграть время и запутать последователей, но Тигнари быстро среагировал и умело вырубил тяжелым ударом по голове. — Я бы с радостью помог бы им почувствовать то же самое, что и их командир, — Сайно позволил себе широкую ухмылку, больше напоминающую оскал. В армии ему пришлось бы гораздо сложнее, чем в гареме. Там обидными словами в спину не обошлось бы и в ход бы пошли кулаки и сабли. Если в гареме Сайно особо не трогали, кроме тех дней, когда интересы милых дам отстаивали далеко не милые янычары, то в корпусе он бы долго не протянул. Его бы либо убили под шумок, либо сделали бы что похуже. Об этом самом «что похуже» Сайно предпочитал не думать и, скрипя зубами, мысленно признавал, что рад тому, что оказался в гареме, а не в армии. Как бы унизительно это не звучало. — Не сомневаюсь, — Хайтам взял с широкого блюда мягкий кусочек рахат лукума и съел любимый десерт, зажмурившись от яркой сладости на языке. Уже порядком остывший чай не смущал его, когда на столе сверкали боками лучшие десерты во всей Османской Империи. Ненадолго между ними завязалась спокойная тишина. Сайно не без тени любопытства наблюдал за Султаном, который сейчас больше напоминал маленького ребенка, дорвавшегося до сладостей, а не правителя целой империи, и размышлял о том, смог бы он действительно убить его. Если бы Хайтам своим цепким взглядом не заметил пропажу письменного ножа, смог бы Сайно пронзить ему сердце? Или может быть он бы целился в шею, а ножом для масла пробил бы зеленый глаз? Или и вовсе оба, пользуясь эффектом неожиданности. Султана надо было убивать тихо, стража во главе с личным помощником бдительно вслушивалась в любой шорох, так что действовать надо было бы быстро и эффективно: полоснуть ножом по горлу или пробить висок. А потом спрыгнуть с балкона и сбежать. Желанная свобода была так близко, жаль, что Хайтаму была непростительна беспечность. Первым делом оказавшись в покоях с врагом, он посмотрел на письменный стол, где всегда лежал нож, затем скользнул взглядом по стенам, где висело трофейное оружие, и, наконец, посмотрел на стол. Отмел все варианты внезапного нападения, заставил выпить Сайно чай первым, проверяя на наличие яда, и весь разговор не спускал с него глаз. Хайтам был слишком бдительным и, кажется, наученным горьким опытом, чтобы допускать ошибки. Слишком многое стояло на кону. — Попробуй, — Хайтам указал на пахлаву с орехами, — это вкусно. Сайно просверлил его хмурым взглядом и решительно покачал головой, хотя от одного лишь вида сладостей слюна скапливалась в уголке губ. Слишком аппетитными и слишком вкусными они казались. — Ешь, — твердо повторил Хайтам, отвечая таким же хмурым взглядом, — иначе я запихну их тебе в глотку. Сайно нахмурился и нехотя взял кусочек десерта. Ореховая сладость взорвалась сотней вкусовых оттенков на языке, и он даже зажмурился. Вкусно, слишком вкусно. Раньше Сайно никогда не доводилось пробовать османские сладости, в гареме их редко баловали, да и в основном это был щербет из малины или рахат лукум, присыпанный сахарной пудрой. Ни пахлаву, ни халву он никогда в глаза не видел, оттого и пробовал с некой опаской. — Свободен, — небрежно бросил Хайтам, как только чайник опустел, а Сайно выглядел насытившимся и больше не сверкал голодными глазами, — тебя проводит Кавех. Сайно ушел, скомкано поблагодарив за угощение, а Хайтам еще долго стоял на балконе, любуясь красотой ночи, пока не лег спать. Во снах его преследовал свирепый взгляд за красной вуалью.

***

Гарем шумел роем взволнованных пчел, да так, что не спасали даже толстые стены комнатушки, которую Сайно по-праву считал своей. Отдельные покои в гареме означали благосклонность Султана к наложнице, но у Сайно для личной койки оказалась другая причина — ни один мужчина, кроме евнухов, не имел права находиться в гареме. Только поэтому ему выделили небольшую каморку рядом с гаремными помещениями и пускали к остальным наложницам только во время общего обеда и занятий. В остальное время Сайно был предоставлен сам себе и к общению не стремился, предпочитая все свободное время проводить в спальне или в поисках возможности выбраться из дворца. Не то что бы свободного времени было много, час после обеда на отдых и два на банные процедуры перед сном, но Сайно не жаловался. Этих крупиц времени хватало с лихвой, чтобы погрузиться в пучину отчаяния и ненависти к себе. А для этого поводов оказалось более чем предостаточно. Но сегодня наложницы превосходили сами себя. Стены отражали звонкие встревоженные и восторженные голоса, девушки обсуждали что-то — или кого-то — и не боялись быть услышанными, не стеснялись сказать что-то не то. Сайно им в этот момент отчаянно завидовал — посмей он ляпнуть что-то идущее в разрез с местной идеологией, обеспечит себе пару сильных затрещин. На девушек максимум могли прикрикнуть или отправить на кухню отбывать наказание, а с Сайно мелочиться не собирались. Его-то и за наложника не принимали, скорее считали диковинкой, причудой своевольного Султана, не больше. Но глаз не спускали, зная про дурной нрав и вздорный характер. — Да что вы раскудахтались-то? — калфа прикрикнула на наложниц, появившись в дверях, — думаете, что если Падишах отказался от женитьбы на Госпоже Нилу, у вас, безродных девиц, есть шанс погреть постель и родить первого наследника? А, так вот в чем дело. Нилу, видимо, та самая невеста с красивыми рыжими волосами, пришлась не по вкусу Хайтаму, и это переполошило гаремные комнаты? Сайно фыркнул и продолжил выводить неровные буквы. Если бы не эти клуши, он бы уже давно справился с непокорной вязью османской письменности и смог бы отдохнуть. Но девушек, кажется, сильно обнадежили новости. — Ну что же ты, Калфа, — одна из наложниц пренебрежительно обронила, — у нас есть шансы родить наследника Султану, в отличии от тебя. А ты так и будешь прислуживать наложницам до конца своей жизни. — Смотри, чтобы тебе не пришлось поплатиться за свой грязный язык, — калфа скрестила руки на груди, — забравшись на вершину, падать больно. Подумай об этом, когда Падишах вышвырнет тебя из своих покоев и забудет о твоем существовании. А теперь, — она громко хлопнула в ладоши, призывая к вниманию, — замолкните и продолжайте заниматься. Вечером пять девушек, которые потрудились усерднее всех, будут приглашены на чаепитие с Госпожой Нилу. Она отбывает завтра на рассвете и хочет отдохнуть в приятной компании умных девушек. Калфа, сделав акцент на последних словах, вышла. Сайно хмыкнул и с приятным удивлением заметил большую кляксу на пергаменте. Что ж, ему и так не грозила участь оказаться у стола отвергнутой госпожи, а с такой работой тем более. Сайно мстительно нарисовал еще пару клякс и вскоре откинул перо в сторону. На сегодня его занятия закончились, теперь можно отдохнуть. Сайно был уверен в этом до того момента, как обнаружил себе в компании семерых девушек за чайным столом. Спросить какого, собственно, черта он здесь оказался, как-то язык не повернулся, оттого Сайно и сверлил непонимающим взглядом Нилу. Остальные наложницы, судя по взглядам, удивлены были не меньше, и даже калфа, пристроившись у дверей, кидала на него удивленные и недоверчивые взгляды. Неужто самой госпоже приглянулся этот дикий мальчишка? Она ужаснулась в душе, представив, какой скандал разразится, если о их отношениях узнают. — Я хотела повидаться с тобой перед отъездом, — Нилу доброжелательно улыбнулась, опустившись рядом. — Зачем? — Сайно зыркнул на нее хмуро в ответ. Что такой знатной госпоже может от него понадобиться? — Ты показался мне крайне интересным человеком, — она продолжила улыбаться, игнорируя чужие взгляды, — я слышала твою историю. И искренне восхищена твоей мужественностью и честью. Сайно изогнул вопросительно бровь, промолчав. — Слава о Белградском Звере ушла далеко за пределы маленького княжества, — Нилу беззаботно улыбнулась, — о тебе ходят легенды по всей Империи. Твоим именем пугают непослушных детей. «Если ночью с красными глазами Белградского Зверя столкнешься, то домой не обернешься. Если Белградский Зверь заметил тебя, то скоро в твой дом нагрянет беда». — Нилу беззаботно повторила детскую страшилку и оправила рукава пышного платья. — Хорош Зверь, раз попался в плен, — Сайно хмыкнул, — разочарованы тем, что застали меня не на поле боя, а здесь? В стане врага в гаремских тряпках? — он прищурился, взглядом пытаясь отыскать брешь в защите Госпожи, чтобы потом воспользоваться и надавить побольнее. Но Нилу, кажется, совсем его не боялась, в ее глазах, наоборот, читалось восхищение и радость, словно она повидала бравого героя. — Вовсе нет, — она мягко улыбнулась, обхватывая тонкими пальцами фарфоровую чашечку, — я была удивлена, узнав, кто ты, но вовсе не разочарована. — Вот как, — Сайно скользнул взглядом по другим наложницам, замечая как они жадно схватывают каждое слово, чтобы потом приукрасить, переврать и разнести по дворцу сплетни. Вот же стайка кукушек, только дай интересную новость, тут же подхватят и начнут трепаться направо и налево. И даже встреча эта, формальное чаепитие между знатной особой и простым наложником, будет переиначена и опошлена. Сомневаться в этом не приходилось. — Я видела твой взгляд во время пира, — Нилу, тем временем, продолжила, — ты не сломлен. Пленен, лишен воли, попался в капкан, но дух твой горит ярче солнца. Он это понимает. Сайно выдохнул, сжимая руки в кулаки. Он сразу понял о ком речь, но продолжать разговор не хотел. Султан оставался скрытой лошадкой, Сайно, как ни пытался, не мог понять его мотивов и действий, а с той встречи почти неделю назад, уходил в смешанных чувствах. Что делал Султан? Прощупывал почву перед тем, как нанести очередной удар? Пытался подобраться поближе, чтобы втереться в доверие, а затем один махом разбить треснувшую защиту? Ничего хорошего от Хайтама Сайно не ждал, но он продолжал кружить где-то на периферии взгляда и не нападал. Точно выжидал подходящего момента. — Ты отлично танцевал, — Нилу вновь выдернула Сайно из задумчивости, — не хочешь поехать ко мне во дворец и стать моим охранником? Султан не откажет мне в маленькой просьбе, после того, как потоптался на моей гордости. Нилу робко опустила ладонь на руку Сайно, и он сдержался от порыва небрежно сбросить ее. Вот в чем дело. Его хотели из одной клетки забросить в другую, взвалив сверху ненужные обязательства. — При всем уважении, — которого Сайно к ней не испытывал, — если вы осмелитесь вывезти меня из дворца, ваша голова первой покатится по склону вниз. Нилу вздрогнула, тут же отпрянув, а Сайно усмехнулся.

***

— Снова пытался сбежать? — Хайтам прищурился, оценивая крайне помятый внешний вид своего наложника. В этот раз стражники явно перестарались. Тонкие ткани одежд не скрывали налитые кровью синяки на ребрах, на щеке красовалась ссадина, растекшаяся отеком под глазом. Костяшки сбиты, нижняя губа разбита, на плече длинная тонкая царапина и одежда кое-где порвана и мешком весит на узких плечах — явные последствия заточения в одиночной камере. Стражники его не щадили, били наотмашь, выплескивали скопившиеся эмоции, мстили за павших товарищей. Не побоялись гнева Султана и нарушили приказ — никто не смел касаться его наложников и оставлять следы на лице. Члены гарема были неприкосновенны, являясь личной собственностью Султана, они обладали протекцией и защитой, но когда дело касалось этого мальчишки, янычары словно забывали о неписанных правилах. Сайно молчал. Держал спину ровно, хотя Хайтам видел с каким трудом ему удается не сгорбиться, и упрямо молчал, сверкая злющими глазами из-под грязной челки. Голодный, уставший, злой, ему бы помыться, поужинать и на боковую, а не сидеть в покоях Султана и вести светские беседы, но мнения его никто не спрашивал, приходилось терпеть. Очередная попытка сбежать переросла в драку и дорого обошлась Сайно — вместо привычных трех дней его продержали в темнице целую неделю. Есть и пить не приносили, вместо этого смотрители тюрьмы с гадкими улыбочками мочились в угол камеры и в ноги, предлагая отведать вместо воды. И будь Сайно менее закален кочевым образом жизни, кто знает, чем бы это все закончилось. Но привычный к долгому отсутствию еды и воды организм не сдавался, хотя был очень близок — еще пару дней и Сайно бы провалился в спасительный голодный обморок. Всяко лучше, чем терпеть издевательства стражников и загибаться в судорогах из-за голода. — Почему не ушел с Нилу? Сайно поднял на Султана удивленный взгляд. Если Хайтаму было известно про разговор, почему он не нанес визит раньше. Почему не наказал за непослушание? Или недельное заточение в темнице и было наказанием? Но раньше Султан никогда не трогал его за попытки сбежать, словно был уверен на все сто процентов, что ни одна из них не увенчается успехом. Тогда почему сейчас, когда Сайно четко отказался от предложения Нилу, поступил так жестоко? Раньше любое заточение в темнице не казалось таким адом, Сайно кормили и приносили еду, его не трогали и не издевались, вообще забывали на три дня про существование буйного мальца и жили спокойной жизнью. Так почему после отказа уйти с Госпожой, попытка сбежать принесла за собой такое строгое наказание? Хайтам расслабленно откинулся спиной на каркас кровати и потягивал вино из медного кубка. В покоях не было стражи, за дверями Сайно тоже никого, кроме Кавеха, не видел. Неужели Султан настолько не боится за свою жизнь, что вот так спокойно пускает в свои покои врага? Не то что бы Сайно сейчас был в состоянии напасть, но если задуматься, Хайтам и в прошлый раз вел себя с ним слишком расслабленно. Словно не считал опасным, словно не считал за равного. Хотя равными они никогда и не были. Хайтам Султан, правитель одной из сильнейших Империй современности, а Сайно кто? Безродный мальчишка, по чистой случайности возглавивший сопротивление. О каком равенстве может идти речь, если они изначально оказались по разные стороны баррикады и убивали невинных людей? — Не захотел из одной клетки уходить в другую, — голос после долгого молчания звучал хрипло, и Сайно прочистил горло, морщась от болезненных ощущений. Скрывать свои мотивы Сайно был больше не намерен: что-то там в темноте клетки в нем надломилось, уверенность в собственной победе медленно тлела под насмешливым взглядом Султана, не оставляя за собой ничего, кроме усталости и желания отдохнуть. — Когда ты прикажешь казнить меня? — Сайно поднял взгляд на Султана, медленно расслабляя плечи. Осознание того, что ему не победить, не выбраться из проклятого дворца, тяжестью давило на плечи, усталостью подгибало колени. Если бы Сайно стоял — тот час же рухнул бы, больше не в силах держаться на ногах. Слишком изматывающе, слишком тяжело. — Я не собираюсь казнить тебя, — Хайтам спокойно повел бровью. — Тогда зачем держишь во дворце? — Потому что хочу, — Хайтам усмехнулся и взмахнул рукой. В покои тот час же вошел Кавех и склонился к Султану, тот что-то прошептал ему на ухо, и Кавех кивнул, уходя из покоев так же стремительно, как и пришел. — Я убил с десяток твоих воинов, — Сайно нахмурился. — Я знаю. — Грабил повозки с лекарствами и едой. — Очень находчиво с твоей стороны. — Сжигал палатки со спящими солдатами. — Поражен твоей сообразительностью, — Хайтам усмехнулся. — Трепал нервы почти месяц, — Сайно нахмурился в ответ, не понимая, почему Хайтам так спокоен. — До сих пор продолжаешь. — Почему ты не казнишь меня?! — Не хочу. Сайно задохнулся возмущением, собираясь обрушить полдюжины аргументов за то, что его нужно чуть ли не четвертовать, исполнить волю бога, но дверь тихо скрипнула, и в покои вошли служанки с подносами полными еды. У Сайно от запахов и вида ее предательски громко заурчало в животе. — Ешь, — хмыкнул Хайтам, утянув с тарелки лепешку с сыром. Сайно недоверчиво взглянул на него и скривился от очередного болезненного спазма. — Спасибо.

***

Солнце медленно катилось за горизонт, любовно раскрашивая крыши белого дворца золотом. Хайтам, зажмурившись, подставил лицо теплому ветру — зима отступила окончательно, передав права сестрице-весне. И с ней вместе пришли первые почки на густых абрикосовых и вишневых деревьях, показали из-под слоя земли головы ирисы и тюльпаны, обещая вскоре зацвести буйством красок. В воздухе витал запах перемен, новых свершений, а дворец сходил с ума, окрыленный теплом и порой первой любви. Хайтам общему настроению не поддавался, предпочитая закрываться от подданых в покоях и наблюдать с высокого балкона. Чего не скажешь о Кавехе — вдохновленный чьей-то любовью, он несдержанно улыбался всякий раз, когда думал, что его никто не видел, и мечтательно вздыхал, решив, что остался один. — Скройся с глаз моих, — Хайтам дернулся от очередного мечтательно вздоха и нехотя открыл глаза, — твой влюбленный вид портит аппетит. — Весна — пора любви, мой господин, — Кавех отмахнулся, не прекращая улыбаться, — и твоему черствому сердцу пора бы найти любовь и жениться. И вскоре по дворцу раздастся топот маленьких ножек Шахзаде. — Не время сейчас для женитьбы, — Хайтам отложил перо на подставку и потянулся, разминая затекшие мышцы, — впереди поход на Крым. — Вернемся с похода, а Госпожа уже первенца выносит. В семью вернешься, посвятишь победу сыну, пир, танцы устроим, плясать душа будет. При упоминании о танцах перед глазами появились вовсе не стройные фигурки в расшитых нарядах, не робкие голоса зазвучали в мыслях, и не изящные движения взбудоражили фантазию. Хайтаму вспомнились горящие гневом глаза, юношеские плечи, обтянутые неуместными тряпками, россыпь белых волос по спине. Не сладкие голоса наложниц манили его, а низкий и хриплый, совсем не детский голос, сыплющий проклятиями и угрозами. Непокорный гордый взгляд, вместо ласковых любящих очей наложниц, и дурной характер, об обладателе которого дворец жужжал, не замолкая. А ведь от Сайно в последнее время никаких новостей. Стража не докладывает о попытках сбежать, калфы и евнухи не ругаются на сорванные занятия. Хайтам не видел его на чаепитиях с другими наложницами, не замечал среди танцовщиц. Мальчишка словно взялся за ум, утихомирил непокорный характер, спрятал острые зубы. Недельное заточение в одиночной камере что-то надломило в нем, Хайтам видел это в прошлую встречу, и не мог не заметить сейчас. Сайно был напуган и запуган и, как добыча перед охотником, пытался спрятаться и вести себя тише. Нет, так дело не пойдет. — Знаешь, что, Кавех, — Хайтам встал из-за стола и посмотрел на друга, — принеси-ка мне нарды и приведи Сайно. — Зачем тебе этот звереныш? — Кавех заинтересованно проследил за тем, как Хайтам убрал все важные бумаги и наполнил кубок вином. — Поторапливайся. И прикажи поварам приготовить какие-нибудь закуски. Кавех нехотя поднялся с мягких подушек и вышел из покоев, оставляя Хайтама наедине со своими мыслями. Желание Падишаха видеть в покоях не красотку из гарема, а дикого пленника, было странным и грозило породить кучу слухов, Кавех бы даже забеспокоился, если бы не знал, что слухи Султана не волновали нисколько. Он давно прослыл своевольным и своенравным, чужим ожиданиям не соответствовал и не стремился подчиняться, предпочитая все сделать по-своему, чем идти на поводу у чужого мнения. Даже обязательства перед Аллахом не сдерживали его: Хайтам проявлял уважение и любовь к Всевышнему, но редко опасался его кары. Даже если ему и суждено после смерти отправиться в Ад, он уйдет с гордо поднятой головой, зная, что сделал для великой Османской Империи все, что мог. Кавех выловил несколько слуг, раздавая указания, и направился к крылу гарема. Он сам был не редким гостем в этом крыле, но почти каждый раз приходил выбрать кого-нибудь на ночь для Султана, и никогда не думал, что ему придется выбирать мужчину. Это было бы странно, если бы Кавех не знал, за кем пришел. Этот Белградский Звереныш, свалившись как снег на голову, создавал слишком много проблем и шума и калфам и ему самому. Будь у Кавеха власть — давно бы отправил на казнь, но Хайтам почему-то не только жалел мальчишку, но и искал с ним встречи. И именно это было удивительно. Султан никогда не искал ни с кем встреч, не запоминал имен наложников, не был заинтересован в них больше, чем в партнере на ночь, а с этим мальчишкой все было иначе. Кавех если и пытался разгадать тайну, виду не подавал, предпочитая наблюдать со стороны за развитием событий. Но что-то ему подсказывало, что закончится все слишком непредсказуемо. Сайно не слабо удивился, когда калфа тихо коснулась плеча и отвела в сторону, отвлекая от ненавистной письменности. И еще больше удивился, когда провожаемый заинтересованными взглядами других наложниц, отошел в угол и узнал, что оказался надобен Султану. С гулким звуком сердце в пятки упало и от лица отхлынула кровь, когда он осознал значимость ее слов. Вечером Султан мог вызвать в покои наложницу только для одного. И это вовсе не вежливые беседы о погоде и пройденных уроках. Но почему именно он? Почему Султан потребовал в покои мужчину, вместо десятка обученных красавиц? Почему его, щуплого вздорного пацана с отвратительным характером, неумением и нежеланием быть покорным и неоднократными попытками сбежать? Очередное наказание или, может быть, пришло время для казни? Хайтам наигрался в доброго правителя, милосердного к своим врагам, и, наконец, решил отправить на виселицу? В этот вариант верилось больше, чем в то, что Султан может возлечь с мужчиной. Да и какой из Сайно вообще любовник? Он ничего не умеет, ничего не знает и знать совершенно не хочет. Он не знает, как вести себя с девушками, потому что большую часть жизни был обеспокоен вопросом собственного выживания, а не интрижками. Он даже девушку за руку никогда не держал, не испытывал к слабому полу никакой симпатии и даже не задумывался о влюбленностях. Сайно не знает ни любви, ни ласки, ни заботы, как он должен подарить это кому-то? Не говоря о том, что Хайтам мужчина и не должен быть заинтересован в нем вообще. Наверное, все-таки казнь. Сайно нехотя вышел за двери гарема, на ходу поправляя помятую одежду. Стоило, наверное, переодеться и причесаться, провести последние минуты жизни достойно, уйти достойным человеком, расправив широко плечи. Но уже поздно: Кавех уже поджидал его, привалившись спиной к стене и скрестив руки на груди. Сайно поежился от его колкого насмешливого взгляда и уставился в ответ хмуро. — Выкинешь что-нибудь, тут же попрощаешься с жизнью. — Это были единственные слова, которые Кавех сказал пленнику, прежде чем провести через лабиринт длинных коридоров. Сайно шел за ним молча, отступая всего на два шага, как и положено, но мыслями был далеко не здесь. Не во дворце османского Султана, не на чужой земле, а глубоко в своих воспоминаниях, пытаясь оживить в памяти образ матери. Перед смертью ведь положено вспоминать лучшие прожитые моменты? У Сайно таких было немного и все не связаны с семьей: родителей он не помнил. Хотел бы хотя бы перед смертью вспомнить голос и лицо матери, но вместо нее всплывали образы циркачей и кочевников, Сайно вспоминал, как взбирался в горы с другими мальчишками и слушал песни у костра, грея замерзшие руки о миску с похлебкой. Мысли о прошлом грели, было сложно, счастливым и беззаботным детство не назовешь, но не смотря на то, что он не знал своих настоящих родителей, не знал, где родился и кем был до того, как попал к странствующим музыкантам, он не чувствовал себя несчастным. Не успевал задумываться об этом, постоянно чем-то занимаясь, чтобы выжить. Искал счастье в другом — в теплых летних рассветах, в прохладе ночи, в сладких лесных ягодах и горячей похлебке, в теплом одеяле и мягкой кровати, когда удавалось наткнуться на оставленный недавно кем-то дом на пути. У Сайно не было игрушек и материнской любви, но у Сайно было нечто другое — любовь к жизни и умение радоваться мелочам, окружавшим его. Тяжелые двери султанских покоев отворились с тихим скрипом, Сайно вздрогнул и осмотрелся, понимая, что слишком сильно погрузился в себя. Даже не заметил, как прошел по длинным запутанным коридорам и оказался в уже знакомом месте. Сайно тряхнул головой, прогоняя неясные очертания из мыслей. Сегодня он умрет, стоило сосредоточиться на этом. Кавех с усмешкой подтолкнул Сайно в спину и закрыл за ним дверь. Султан нашелся за низким столом, на котором лежала деревянная доска с какими-то фишками. Сайно видел однажды похожие у османского командира, когда пробрался в палатку в поисках планов и стратегий. Только та доска была меньше и не была украшена красивой резьбой, да и вряд ли фишки были отлиты из серебра и золота, как у Султана. — Проходи, не стой в дверях, — Хайтам вскользь посмотрел на него и вернул задумчивый взгляд на разложенные на доске фишки. Видимо, уже давно сидит. — Когда? — спокойно спросил Сайно, не сдвинувшись с места. Будь его воля, развернулся и ушел бы вообще, лишь бы не чувствовать заполняющий нутро страх. — Что «когда»? — Когда моя казнь. Хайтам поднял на него взгляд, в этот раз задержавшись подольше, хмыкнул, вновь возвращая внимание к игре. — Я не собираюсь тебя казнить, — он переставил одну фишку в соседнюю ячейку и усмехнулся, — ты умеешь играть в нарды? Сайно растерянно замер на месте, совершенно сбитый с толку вопросом. И поведением Султана, если уж быть честным. Если не казнь, то неужели Сайно позвали для того, чтобы провести ночь? Он вцепился в ткань собственных штанов и сделал шаг назад, упираясь спиной в двери. Страх снова подступил к горлу, как же Сайно хотелось сбежать. — Если ты меня тронешь, — голос не слушался, но Сайно заставил себя говорить громче, — если ты меня тронешь, я убью тебя. — Вот как? — Хайтам изогнул бровь, медленно окинув взглядом с ног до головы, — ты весь дрожишь от страха. — Это не помешает мне тебя убить, — Сайно сжал кулаки, приказывая своему телу успокоиться. — Ты так уверен в том, что сможешь убить меня, — Хайтам поднялся, замечая, как мальчишка вздрогнул, и сделал всего один шаг, — но сейчас вжался в дверь, стоило мне только встать. Раствориться в ней хочешь? Сайно мысленно проклинал свое глупое тело за то, что так с ним обходится, за то, что не слушается, подчиняется страху, который он пытался заглушить в себе и спрятать куда подальше. За то, что так подводит его, показывая истинные эмоции, о которых даже он сам не догадывался. Никогда не испытывал такого всепоглощающего страха перед Хайтамом, спокойно дерзил ему и угрожал, ел с ним с одной тарелки, не боясь отравиться, даже танцевал перед ним. И ничего: ни страха, ни уважения, только желание показать, что не сломлен, что есть силы бороться. Куда же сейчас исчезли все эти хваленные силы? Неужели недельная изоляция и поздний визит в покои так подкосили его сознание? Заставили буквально вжиматься в дверь спиной и раненным зверем бросаться угрозами, желая то ли отпугнуть, то ли показать зубы. Сайно шумно выдохнул, чувствуя, как ногти впиваются в мягкую кожу на ладонях. — Не подходи. — Иначе что? — Хайтам вел одну лишь ему известную игру и правилами делиться не собирался, но на нервах играл с оточенным мастерством: всего лишь один его шаг заставил Сайно вздрогнуть и с силой закусить внутреннюю сторону щеки. — Иначе я убью тебя, — на выдохе негромко произнес Сайно, чувствуя как с каждым медленным шагом ноги слабели. — И как же? — Хайтаму оставалось сделать один шаг, чтобы сократить расстояние между ними полностью, но он не спешил, внимательно наблюдая за сменой эмоций на лице мальчишки. Как же сладок был страх в его глазах: яркий, живой, он затопил радужку, лишил воли, заставил тело окаменеть. Если тронуть, рассыпится обжигающим пальцы песком. Удивительное зрелище. — Ты дрожишь, Сайно, — прищурившись, Хайтам сделал шаг вперед, сократив расстояние между ними, почти физически слыша, как вся решимость мальчишки с треском разлетается на миллионы осколков — собрать будет проблематично. Хайтам оперся рукой в дверь над головой Сайно и медленно наклонился к нему, устанавливая зрительный контакт. — Ты меня не убьешь, Сайно, решимости не хватит. — Убью, — твердо сказал Сайно, хотя сам в свои же слова не верил. Хайтам был прав: решимости ему и правда не хватит. Сегодня, по крайней мере, точно. Решимости и смелости, слишком высоко поднял голову страх. Он вскинул ненавидящий взгляд на Хайтама, и страх разбился о насмешливую зелень. С ним просто играют, Султану нравится над ним издеваться, вот и позвал в покои так поздно, хочет утолить голод, насытившись чужими эмоциями, почесать чувство собственного достоинства, напомнить Сайно, где его место. Смирение ушло, а на его месте появилась яркая ярость. Вспыхнула жарким огнем в глазах, обожгла замерзшее сжавшееся сердце, разогнала кровь по венам и прогнала все мысли. Сайно скрипнул зубами, позволяя эмоциям взять верх над разумом, оттолкнул Хайтама со всей яростью и обидой, что скопились в нем за долгие месяцы нахождения во дворце, и нырнул в бок. Перекатился, сбросил со столика игральную доску, отвлекая. На шум точно придет стража и тогда ему будет очень плохо, но Сайно об этом не думал: уже знакомый нож для письма блестел позолотой в свете свечи. Хайтам заметил его взгляд и ринулся к столу, но Сайно оказался быстрее. Схватил ножик и сделал резкий выпад вперед. — Ты испортил мне игру, — Хайтам увернулся от удара без труда и с неким сожалением посмотрел на перевернутую доску для нард, — я почти закончил. — Мне плевать, — зло выплюнул Сайно и сделал очередной выпад. Но снова безуспешно. Хайтам будто знал каждый его шаг наперед и легко уходил от лезвия ножа. Или это он был таким предсказуемым? — Хорошая партия была, — Хайтам усмехнулся и скосил взгляд в бок: до подушки он легко сможет дотянуться, если отвлечет внимание. Сайно с ножом в руках выглядел опасно, и Хайтам знал, что Сайно опасен, он сам лично подписывал бумаги с выплатами компенсаций семьям солдат, падших от рук отряда Белградского Звереныша, и не сомневался в том, что мальчишка может убить. Но не сейчас, сейчас он слишком напуган и сбит с толку, чтобы всерьез забеспокоиться за свою жизнь, и Хайтам будет большим идиотом, если не воспользуется ситуацией в своих целях. Он пнул стоящий рядом невысокий табурет, отвлекая внимание, и секундной заминки хватило, чтобы взять подушку. Так себе защита, но большего Хайтаму и не нужно было. Сайно отпихнул табурет, на который отвлекся всего-лишь на секунду, и с сомнением глянул на подушку. И вот этим Султан Великой Османской Империи собирается защищаться от убийцы? Сайно хмыкнул и бросился вперед, желая выбить подушку из рук, но не ожидал, что Хайтам кинет ее в лицо. Сайно отбил подушку, откидывая в сторону, но Хайтаму этого времени хватило, чтобы сделать подсечку и повалить Сайно на пол. Он, падая, ухватился за край одежды Хайтама и потащил его за собой. На шум сбежалась стража во главе с Кавехом. Они застыли в дверях, оценивая ситуацию, и прежде, чем Кавех успел отдать приказ, Хайтам перекатился, подминая опешившего Сайно под себя, и рявкнул на стражу: — Вон! Стража, колеблясь с десяток секунд, ушла, и по взгляду Кавеха можно было понять, что Султана ждет интересный разговор. Потому что то, что он увидел, было мало похоже на покушение. Скорее прелюдию. Кавех закрыл за собой дверь, разогнал стражу и ушел сам. А Хайтам тем временем перехватил руку Сайно, выбил нож и с силой сжал запястья над головой. Сайно брыкался, пытаясь скинуть с себя чужое тело, но тщетно: Хайтам был выше, тяжелее и, очевидно, сильнее. Ловкость и гибкость проиграла силе и холодному расчету. — Хорошая попытка, — Хайтам одобрительно кивнул, усмехнувшись, — но ты слишком сильно поддался эмоциям. — Пошел ты, — Сайно огрызнулся, предпринимая попытку выдернуть руку, но тщетно: Хайтам слишком крепко держал. — Если хочешь кого-то убить, делай это с чистым разумом, — Хайтам вмиг стал серьезнее, — иначе единственным, кто умрет, будешь ты. Сайно сверкнул злобным взглядом, но промолчал. Говорить было тяжело из-за сбитого дыхания и накатившего адреналина, стучавшего в ушах. Осознание содеянного медленно приходило к нему, Сайно тяжело дышал, чувствуя, как к горлу вновь подкатывает страх. Хайтам внезапно тоже замолчал. В его взгляде что-то изменилось, и Сайно это слишком сильно не понравилось. Он чувствовал себя загнанной в угол жертвой, Хайтам пристально смотрел на него, не моргая, считывал каждую эмоцию, каждую смену выражения. Под этим взглядом становилось неуютно и откровенно страшно. Не Сайно здесь был хищником, ему просто позволили примерить на себя шкуру охотника, насладиться мгновением. Настоящим хищником был Хайтам, его плотоядный взгляд заставлял Сайно замереть. Хайтам внимательно вглядывался в глаза Сайно, наслаждаясь горящей в них яростью и едва заметными вкраплениями страха. Сайно тяжело дышал, белые волосы разметались по полу, челка обнажила лоб, и только сейчас Хайтам заметил тонкий шрам, царапнувший бровь и уходящий к линии волос. На щеках горел здоровый румянец после короткой схватки, между бровей залегла складка из-за того, что мальчишка хмурился, губы приоткрыты обнажая кромку зубов. Красивый. Злой, взмокший после попытки его, Хайтама, убить, с настоящим ураганом ярости в глазах, Сайно был таким красивым в этот момент. Хайтам невольно им залюбовался и неосознанно сжал запястья крепче. — Отпусти, — Сайно зашипел от боли. — Нет, — Хайтам свободной рукой сжал подбородок, Сайно напрягся, и Хайтам склонился ниже, впиваясь в губы жадным поцелуем. Сайно застыл от неожиданности, позабыв как дышать, не сопротивляясь, не смея даже шелохнуться. Ошарашенный и сбитый с толку, он смотрел широко распахнутыми глазами на Хайтама, не понимая, что происходит. Почему это происходит. Почему Хайтам целует его, вместо того, чтобы вогнать нож в глотку и покончить со всем. Сейчас самый идеальный момент, тогда почему он все еще жив? Или, может, думает, что жив? Воображение в момент смерти подкидывает самые яркие моменты из жизни и сокровенные желания? Это все галлюцинации, а на самом деле он забрызгал кровью весь пол и хрипит в последних вдохах? Да, наверное все именно так, а этот поцелуй просто иллюзия, подброшенная страхом. Он расслабился и выдохнул, принимая смерть как единственно-верный вариант. Но болезненный укус за нижнюю губу разбил выстроенную теорию в пух и прах. Сайно забился под ним, пытаясь отстраниться, промычал возмущенно и попытался тщетно укусить в ответ, что ему, конечно же, не позволили. Хайтам отпустил его руку, удобнее обхватывая щеки, отстранился и снова поцеловал, не дав сказать и слова. И ничего в этих поцелуях, кроме страсти и желания, не было. Ни нежности, ни ласки, ни любви, о которых Сайно слышал в рассказах влюбленных ребят постарше, ни уважения, ни трепета, о которых рассказывали мужья циркачек, ничего. Только всепоглощающая страсть и какое-то животное желание. Желание, сжигающее все на своем пути, подчиняющее и лишающее здравого смысла. Хайтам целовал его с таким напором, требовательно сминал губы, удерживая крепко, не давая сдвинуться с места, словно в тисках. Сайно терялся, не успевал за сменой собственных эмоций, то жмурился, замирая послушно, то начинал брыкаться, лишь бы только выбраться. Колотил руками по спине и в тот же момент зарывался в волосы, путаясь пальцами, а затем дергал сильно, получая в ответ укусы, мычал и пытался укусить сам. Все, что угодно, лишь бы выбраться. На поцелуи не отвечал — не знал как, не поспевал за сметающей все на своем пути страстью. И лишь когда Хайтам несдержанно прокусил губу, слизывая кровь, Сайно смог оттолкнуть его и отползти. Губа саднила от боли, кровь медленно капала на грудь, дыхание сбито, а в голове ни одной мысли. Ничего, кроме глаз Хайтама. Темных, затянутых дымкой желания, горячих, но не обжигающих. Он тоже тяжело дышал, выглядел сбитым с толку, и тоже молчал, смотрел на него в ответ и молчал. Оставалось только догадываться, что Хайтам видел в его глазах. Хайтам подполз ближе, вновь нависая, и Сайно зажмурился, готовясь к очередной борьбе. Иначе это было не назвать. Но Хайтам аккуратно стер кровь с прокушенной губы и убрал растрепанные волосы с щеки за ухо. Этот жест был настолько не похож на все то, что происходило между ними минутами ранее. Сайно боялся открывать глаза, боялся увидеть что-то в глазах Хайтама, боялся показать ему свои глаза, тяжело дышал испуганным зверем и позволил скользить пальцами по лицу. В этих прикосновениях не было страсти и силы, Хайтам словно изучал его, смотрел другими глазами, касался иначе: не грубо, не желая обидеть. Он боролся со своими внутренними демонами, Сайно понимал это, как никто другой, потому что в нем сейчас тоже развивалась ожесточенная битва между страхом и эмоциями. — Можешь идти, — Хайтам отстранился, позволяя Сайно, наконец-то, вдохнуть полной грудью, и вышел на балкон. Он не видел, как мальчишка растерянно смотрел ему в след, как поднимался на дрожащих ногах и непослушными пальцами пытался поправить одежду, кое-где разорванную и помятую, и приводил в порядок волосы. Какой взгляд бросил в спину перед тем, как уйти, тихо закрыв двери. Хайтам не видел, потому что мыслями был далеко за пределами дворца.

***

Прошло не меньше недели, прежде чем Сайно смог спокойно ходить по коридорам дворца, не оглядываясь в страхе. Хайтам его не трогал. Не проходил мимо внутреннего двора во время вечернего обхода, не звал в покои, не приглашал на чаепития, не посылал своего помощника. Сайно не слышал о нем ничего и, к счастью, не видел. Иначе не ручался за то, что смог бы нормально реагировать. Что-то внутри него болезненно щемило каждый раз, когда он мысленно возвращался в тот вечер. В тот роковой вечер, когда все изменилось слишком сильно. Разделило жизнь на до и после, разорвало хрупкое спокойствие, так старательно выстроенное за месяцы плена. Тогда Сайно сбежал. Оттолкнул стражника, проигнорировал строгий оклик Кавеха и растворился в темноте коридоров. Лишь бы подальше от злополучных покоев, лишь бы подальше от горящих зеленых глаз. Не разбирая дороги, не замечая препятствий, плутал половину ночи по лабиринту дворцовых коридоров, перепрыгивал через две ступеньки сразу, лишь бы подальше, лишь бы не вспоминать теплое дыхание на собственных губах. Пока наконец не оказался на смотровой площадке. Внизу — острые скалы и бурлящие воды Босфора, позади — длинные коридоры и жадные руки Султана. Бежать было некуда, попробует перепрыгнуть через невысокий забор балкона и разобьется о скалы, вернется назад, тихо прошмыгнув в гаремные покои — замерзнет в холоде зелени. Выхода нет, спасения — тоже. Ослабевшие ноги больше не держали, Сайно сполз на пол, прижался спиной к холодной стене, подтянул ноги к груди и посмотрел на небо. Бесчисленное количество звезд высыпалось на темном полотне, мерцая в тишине ночи безразличием к чужому горю. Дворец уже спал. Ветер пробирал до костей, трепал волосы, заставлял вздрагивать и ежиться от холода, но возвращаться было нельзя — слишком велик риск сгореть в пламени чужого желания. Так и просидел до тех пор, пока солнце не окрасило небо в розовый, обещая принести долгожданное тепло. Возвращаясь в гарем, Сайно запретил себе думать о произошедшем в покоях Падишаха, но запретить взволнованно сердцу пропустить удар при мысли о Хайтаме, увы, не смог. — Какие люди и без синяков, — Сайно вздрогнул, кисть выпала из руки, мазнув напоследок синей кляксой по холсту. Кэйя, лениво привалившись спиной к дереву, усмехнулся и отсалютовал двумя пальцами, прежде чем прикрыть глаза. Попытка спрятаться от солнца под тенью широких ветвей увенчалась успехом. Сайно бросил на него хмурый взгляд и убрал кисть. Картина безнадежно испорчена, и быть ему отчитанным калфой и, может быть, запертым в комнатах на весь вечер. Сайно хмыкнул и вылил воду из небольшого стаканчика на холст, окончательно уничтожая попытки нарисовать бушующее море. Вдруг действительно запрут. Кэйа позади него громко расхохотался, не боясь быть обнаруженным — в беседке почти никого не было, только пара наложниц кинули на него недовольный взгляд и вернулись к своим занятиям. — Давненько я тебя не видел, — Кэйа сорвал с дерева лист каштана и сунул в рот вместо травинки, — неужто снова нарвался и отдыхал в одиночной? В камеру Сайно с тех пор больше не попадал и последнюю неделю вел себя ниже травы, тише воды — лишь бы не привлечь внимание Хайтама. Слишком сбит с толку произошедшим и реакцией собственного тела. — Не совсем, — Сайно вытер о кусок льна кисти и закрыл баночки с краской, — а ты где ошивался? Неужто нашел очередную подружку? — Не совсем, — в тон ему ответил Кэйа, — и не подружку. Из Швеции прибыл посол, встречал на границе. Сайно нахмурился и покосился на мужчину. Можно ли было Кэйе рассказывать ему о делах государственной важности? Даже если через пару часов об этом будет жужжать весь дворец, а наложницы и вовсе сойдут с ума, представляя внешность загадочного Посла и мечтая привлечь его внимание. Это все еще была закрытая информация, а Сайно все еще был врагом и намеревался бежать, а затем отомстить. По крайней мере, он в это верил. Создавать проблемы Кэйе не хотелось, он был единственным, кто относился к нему без предрассудков и слепой ярости за павших в битве товарищей. Сайно с удивлением обнаружил, что их разговоры и перебрасывание колкостями приносят ему настоящее удовольствие, Кэйа был умен, обладал незаурядным характером и абсолютно все мог обратить в шутку. Сайно ценил легкость в их общении и ценил те редкие крупицы спокойствия и постоянства, которые Кэйа привносил в его жизнь. Если бы не он, кто знал, что бы было с Сайно сейчас. — Полагаю, нужно готовиться к пышному приему? — Сайно повел плечом, сбрасывая настигнувшее его напряжение. Предстоящее веселье мало волновало его, куда больше Сайно беспокоился о возможной встрече с Хайтамом. Да, мужчина не трогал его, не появлялся в гареме, не маячил перед глазами, но кто сказал, что так будет длится вечно? Что помешает Хайтаму позвать Сайно на прием или, что еще хуже, в свои покои позже? Неделя прошла, он уже мог забыть то, что сделал в последнюю встречу или же, наоборот, мог захотеть потешить свое самолюбие и поиздеваться над врагом, унизить, снова указать на его место. Одиночная камера в темнице была более привлекательна, чем теплые и светлые покои Султана. — Когда я шел сюда, разминулся с взволнованными смотрителями гарема, — Кэйа лениво приоткрыл глаз, — так что, полагаю, приему быть. Сайно звучно выругался на родном языке, предчувствие чего-то неотвратимого устроилось в груди, потопталось лапками, как кошка, выбирая местечко помягче и впилось когтями в сердце. Из дворца показалась калфа, Сайно снова выругался и всадил в холст тупой конец кисти, разрывая криво ткань. В треске рвущегося холста Сайно слышал дребезг разбитых надежд.

***

Посол прибыл не один. Сопровождение из охраны, личных помощников, слуг и эскорта чинно прошло в главные ворота дворца, привлекая внимание, казалось, всех жителей. Сайно оказался в толпе встречающих на добровольно-принудительной основе. Калфы выгнали всех наложниц из гарема на занятия на свежем воздухе, самых красивых и опытных посадили вперед, вручив музыкальные инструменты и кисти для рисования, а всех остальных рассадили по территории. Сайно мысленно радовался тому, что оказался в числе всех остальных, никакого желания светиться перед иностранцами в гаремских шмотках не было. Хватит ему славы на всю Османскую Империю, не хватало еще, чтобы в соседних государствах обсуждали и смеялись над его невольным заточением. Сайно всеми силами пытался показать, что очень заинтересован в письменности и на свиту Посла старался не смотреть. Все, что он успел заметить — это необычные красные волосы, собранные в высокий хвост, и расшитые золотом одежды. По правую руку от Посла шла светловолосая женщина в роскошном платье, Сайно слышал, как наложницы завистливо и восхищенно вздыхали, стоило им заметить пышные юбки и кружева — в Империи таких отродясь не бывало. Женщина шла рядом, держалась гордо и статно, направленные осуждающие и удивленные взгляды на себя игнорировала стойко и прямо, Сайно мысленно восхитился ее силой духа. Здесь, на территории осман, где правят Аллах и мужчины, женщины не имели права так открыто демонстрировать равенство с мужчиной, не смели так открыто рассматривать других людей и держать голову прямо. Гордиться статусом и положением в обществе. Если бы белокурая женщина родилась здесь, смогла бы ли она так же бросать вызов окружающим или покорно опускала голову, не смея заговорить? Сайно горько усмехнулся, проводя аналогию с самим собой. Голову он не опускал покорно и не дожидался разрешения говорить, брыкался и пытался сбежать, а теперь что? Теперь сидит в полупрозрачных тряпках среди наложниц и не смеет поднять на Хайтама взгляд, боясь увидеть в его глазах то, что сломает окончательно. Благо хоть вместо юбок для него шили штаны. В дверях дворца делегацию ожидал Хайтам со своей свитой. Кавех стоял на полшага позади по правую сторону, устроив руку на рукояти сабли — готовился отразить внезапное нападение и защитить Падишаха даже ценой собственной жизни. Позади в две шеренги выстроились паши и советники, их высокие головные уборы было видно даже из двора, замыкал свиту отряд янычар, во главе которого Сайно узнал Кэйю. Он стоял ровно, выжидающе смотрел на Посла, и что-то во взгляде было такое, что заставляло понять, что у них долгая история знакомства. Слишком прямо и слишком смело Кэйа смотрел на человека, должность и ценность которого в несколько раз превышала его собственные, и слишком темным был этот взгляд — Сайно стало почти неуютно. Делегация Посла остановилась, и он учтиво склонился перед Хайтамом, выражая уважение, что-то сказал, Сайно не слышал отсюда, да и не хотелось, если честно, хотя любопытно было. Женщина протянула руку, которую Хайтам тут же легко взял в свою и поцеловал — коснулся губами тонких костяшек легко и быстро. Простая вежливость и соблюдение чужих традиций в ответ на уважение к своим, но у Сайно от этого жеста прокатились мурашки по спине. Советники и паши по-очереди выразили почтение и радость от прибытия Посла, а затем ушли в залу для переговоров, за ними двинулась делегация, янычары и Кавех. Хайтам уходил последним, и Сайно готов поклясться, что уходя, Хайтам безошибочно нашел его взглядом и кивнул головой. Словно все время знал, где он находится.

***

Сайно испытывал какое-то поганое чувство дежавю. Тронный зал мягко подсвечен маслеными лампами, огонь от свечей отбрасывал причудливые тени на обшитые коврами стены, отражался в высоких бокалах, наполненных темным терпким вином. Живая музыка не перебивала голоса, дополняла разговоры, создавая нужную атмосферу. Наложницы смеялись негромко, проникновенно рассказывали истории, ненавязчиво поглядывали на Султана, опуская глаза и обманчиво трогательно краснея. Свет отражался в их поддернутых дымкой наслаждения и веселья глазах, прыгал по дорогим украшениям, подчеркивая расшитую драгоценностями одежду. На них сегодня все самое лучшее: эфирные масла, одежды, намерения очаровать и соблазнить. Подать себя в лучшем свете, продемонстрировать мастерство и искусство обольщения. Ни Султан, ни Посол, ни белокурая женщина на них не смотрели. Они были заняты разговорами о политике, Хайтам без интереса вникал в иностранную речь, изредка кивая и что-то говоря в ответ, но больше слушал, потягивая вино небольшими глотками. Словно затаившийся хищник в ожидании добычи. Этой добычей Сайно ощущал себя. На нем уже знакомые красные одежды в цвет волос Посла. Ирония или обычное совпадение, но получилось весьма забавно. Посол из далекой страны, пришедший наладить контакт, и захваченный глава мятежников, знаменитый Белградский Зверь. Оба отмечены красным, означало ли это то, что сегодня прольется кровь? Их кровь. Лицо закрыто красной вуалью, под которой Сайно чувствовал себя на удивление спокойно, ничего не способно взволновать его. Топ расшит прозрачными камнями, живот прикрыт сотней пришитых к топу золотых монисто, они звенели при каждом шаге, создавая чудную мелодию. Сайно убрал прядь изрядно отросших белых волос за ухо и не притронулся к еде. Он знал зачем он здесь, знал, что предстоит сделать, знал, чем все может закончится, а потому спокойно сидел и ждал, когда придет время. Дураком нужно быть, чтобы считать, что позвали его повеселиться и отдохнуть со всеми, а дураком Сайно никогда себя не считал. Оставалось только ждать — казни или публичного унижения. Время текло вяло, словно густая патока лилась сквозь пальцы медленно и тягуче. Сайно сидел в углу, скрытый от глаз почти всех, держал спину прямой — ждать он умел, даже слишком хорошо. Некстати вспомнились дни в Белграде, когда за выживание пришлось буквально грызть глотки и откусывать уши, когда каждая победа отмечалась как последняя, а каждая битва автоматически становилась смертельной. Тогда ему часто приходилось ждать, затаившись, выслеживать и нападать из тени, словно какому-то скрытому убийце, а не Белградскому Зверю, жестокому и беспощадному. Сейчас от имени осталась только былая слава, да и та утекала так же, как и время — густой патокой сквозь пальцы. Сайно выдохнул и кивнул, когда калфа коснулась плеча и шепнула на ухо. Значит, время пришло. Сайно поднялся, медленно вышел из-за стола и, вопреки требованиям, не склонил головы. Шепнул тихое «Госпожа», глядя на беловолосую женщину, что сидела подле Посла. Если для кого-то Сайно и будет танцевать сегодня, то только для нее. На короткое время ее сила поразила Сайно, заставила побитую гордость подняться из разрушенной души, вскинуть голову достоинства и чести — чести воина, достоинства военнопленного. Сегодня он вспомнил, что не гаремская шлюха, не османский слуга, а свирепый воин, выигравший ни одну битву. Если Хайтаму так хочется поиграть, что ж сегодня Сайно сыграет по его правилам, но битва будет выиграна им. — Великий Султан, при всем уважении, — Посол презрения ни во взгляде, ни в голосе к Сайно не скрывал, — мужчина танцор непозволителен. — Господин Дилюк, — Хайтам пронзил посла спокойным взглядом, — вашей супруге, уверен, понравится танец. Я прав? — он перевел взгляд на белокурую женщину. — Я очень заинтересована, — женщина позволила себе улыбку, не сломавшись под натиском взгляда, — я впервые вижу танцора мужчину, мне интересно посмотреть на его мастерство. Дилюк поджал губы и кивнул головой, больше не выражая недовольство. Благосклонность и отсутствие какой-либо видимой неприязни в глазах и словах госпожи, а только живой интерес подняли в душе Сайно что-то теплое. Он склонился перед ней, как положено, задержался взглядом на улыбке — спокойной и открытой, и подошел ближе. Музыка полилась громче, в зале все стихли, все внимание было приковано к нему и его спокойным выверенным движениям. Сайно танцевал плавно, мягко ступая по полу, с каждым шагом монисто на лодыжках задорно подпрыгивали, дополняя музыку резкими звуками. Сайно танцевал для нее — весь мир померк перед глазами, осталась только она и доброта, которая исходила, казалось, из самого сердца. Женщина улыбалась, восторженно следила глазами за каждым движением, откровенно любуясь мягкостью и плавностью, и Сайно чувствовал не унижение, нет — благодарность. Как мало ему нужно, чтобы сменить гнев на милость, ненависть на доброту, подарить хрупкий лепесток надежды, озаривший бурное море его разочарования. Ради такой улыбки — простой, открытой, чуть смущенной, стоило прожить месяцы в плену, чтобы в итоге радоваться такому простому человеческому отношению. Сайно танцевал и не замечал, как в отвращении Дилюк сжимал губы, как отвернулся на середине, не в силах больше смотреть ни на танец, ни на восторженную супругу. Не замечал, как Хайтам, наоборот, следил за ним неотрывно, не в силах отвести взгляд, как жадно запоминал каждое движение, безмятежное выражение на лице, улыбку, искреннюю, застывшую в уголках рта. Хайтам впервые видел, чтобы Сайно был так спокоен и собран, полностью растворился в танце. И улыбку такую — тоже. При нем Сайно никогда не улыбался, скалился, ухмылялся, плотно поджимал губы, но никогда не улыбался. Хайтам наблюдал за ним жадно, желая впитать в себя все эмоции, присвоить себе и ни с кем не делиться. Запереть Сайно в золотой клетке, осыпать шелками, украшениями, драгоценными камнями, утопить в ласке и наслаждении, лишь бы хоть раз получить такую же улыбку. Лишь бы хоть на мгновение стать достойным его улыбки. Хайтам шепнул что-то Кавеху, тот удивленно вскинул брови, нахмурился следом и кивнул. Музыка вскоре стихла, Сайно замер, опустив голову. Грудь тяжело вздымалась, и он позволил едва слышному вздоху сорваться с губ, прежде чем поднять голову и встретиться глазами с Хайтамом. С бушующим лесом и грозовыми облаками глаз, с холодом пробирающего ветра и острой улыбкой. Сайно усмехнулся в ответ и сорвал с лица красную вуаль, кидая к ногам Султана. — Убить, — Хайтам сделал глоток вина, раздался испуганный крик, в свете масляной лампы сверкнула остро заточенная сабля. Брызнула кровь, и голова Посла с тихим стуком подкатилась к ногам Сайно. — Ваш супруг, — Хайтам поставил кубок на столик и обратился к белокурой женщине, что застыла от шока, прижимая дрожащие ладони ко рту, — посол Швеции, Господин Дилюк Рагнвиндр, проявил неуважение к моему фавориту. Женщина вздрогнула, крупные слезы потекли по ее лицу, смывая кровь покойного мужа с щеки, вжалась в высокую спинку кресла, став совсем маленькой и бледной в своем пышном платье, и обмякла. Сайно поджал губы и опустил взгляд в пол. Прекрасный цветок, невинная юная госпожа слишком рано столкнулась с жестокостью этого мира. Если бы у Сайно была возможность, он бы никогда не привозил ее в колыбель османского мира и уберег от боли. Жаль, что у него изначально не было никаких шансов спасти эту хрупкую лилию. — Отошлите голову посла вместе с Госпожой Джинн обратно в Швецию, мы не принимаем мирное соглашение, — Хайтам поднялся с трона и переступил через голову Посла, поравнявшись с Сайно, — следуй за мной. В руке он сжимал брошенную красную вуаль. Сайно сглотнул и последовал за гулкими шагами, не смея ослушаться. Что-то глубоко в груди не позволило ему ослушаться. Длинные коридоры замка сейчас напоминали лабиринт. Сайно шел наугад, не разбирая дороги, следуя за звуком шагов. Хайтам молчал, растирал между пальцами вуаль и не пытался завязать разговор — так было даже лучше. Если бы он сейчас заговорил, Сайно не уверен, что смог бы сохранить спокойствие. Сцена убийства все еще стояла перед глазами. Вот Кавех вытаскивает изогнутую саблю, вот музыка стихает, вот Кавех заносит саблю над головой Дилюка, слышится хлюпанье крови, звук раздробленных костей и глухой удар. Голова медленно катится вниз, скатывается по ступенькам и останавливается у самых ног Сайно. Лицом к потолку, Посол не успел ничего понять, и Сайно мог видеть только в презрении изогнутый рот и прищуренные глаза. Таким и запомнится шведский посол, пришедший заключить мир между двумя крупными державами, чтобы предстать между общим врагом. Поплатившийся за то, что высказался о том, что не понимал. Поплатившийся за то, что не смог скрыть пренебрежение и неприязнь, злость и отвращение. Сайно не мог его винить. — Заходи, — голос Хайтама вырвал из мыслей, и Сайно не осмелился перечить — вошел в покои и замер, пытаясь привыкнуть к темноте ночи. Хайтам зашел следом и поджег лампу, в темноте он ориентировался намного лучше, чем Сайно, оно и понятно — личные покои как никак. Дверь за ними с тихим скрипом закрылась, последнее, что Сайно успел увидеть — это край одежды Кавеха. Значит и личный помощник тоже здесь. — Зачем ты привел меня сюда? — голос после длительного молчания хриплый, и Сайно прочистил горло. — Ты будешь спать здесь, — Хайтам скинул верхнюю одежду, оставаясь в одной нижней сорочке, и налил в кубок вина. — Почему? — Сайно нахмурился, стискивая руки в кулаки до боли. — Потому что я так сказал. — Хайтам протянул ему кубок с вином и сделал глоток из своего. Сайно непроизвольно проследил за алой каплей, скользнувшей по подбородку и шее, и сглотнул. — Это не ответ. — Я так хочу, — Хайтам ухмыльнулся, — сегодня и отныне ты спишь здесь. Со мной, — он вновь сделал глоток вина и оставил кубок на столе, — как мой наложник. — Нет, — Сайно вскинул решительным огнем горящие глаза и сжал пальцы на ножке кубка, — я не хочу. — Мне все равно, — Хайтам оказался рядом всего в два шага, забрал вино из крепкой хватки и поднес к губам, — пей. — Нет, — Сайно упрямо поджал губы, — я не буду пить и не останусь здесь. Я не твоя шлюха. — Ты не моя шлюха, — Хайтам кивнул, соглашаясь со словам, — ты мой наложник. Сайно нахмурился, сжимая кулаки, но сказать ничего не успел — Хайтам отпил вино, взял Сайно за подбородок, надавливая на нижнюю челюсть, и прижался поцелуем к губам. Вино потекло по их подбородкам, пачкая одежду и кожу. Сайно оторопело замычал, застыл на месте, кажется, позабыв, как надо дышать. Шок отразился в его раскрытых глазах цвета спелой вишни, Хайтам усмехнулся и слабой подсечкой повалил спиной на кровать, нависая сверху. Укусил за нижнюю губу, желая добиться реакции, и, вызвав волну возмущений, потопил ее новым глубоким поцелуем. Сжимая руки Сайно над головой, прижимаясь бедрами к его бедрам, Хайтам целовал его напористо, жарко, обрушивая всю силу желания и восхищения. И когда не хватило воздуха, когда легкие обожгло огнем, заставил вдохнуть, надавив на щеки, и вновь поцеловал — спокойно, властно, сообщая о намерениях и заявляя права. Сайно сдался. Под натиском чужих губ и рук сдался, вдохнул жадно воздух и обмяк, позволяя себя целовать и целуя в ответ. Хайтам назвал его фаворитом при гареме, советниках и иностранных гостях. Это означало лишь одно — Сайно теперь целиком и полностью принадлежал ему.

end.