the Forest Owner

…зелёная кровь оживляет её только сердце стучит уже не моё.

Выслеживать. Вожделеть. Гипнотизировать. Охотиться. Преследовать. Хватать. Тонкая кожа — кружева под клыками вампира. Сахарная кровь высвобождает животное естество. В темноте сверкают алые зрачки. Чонсу перевоплощается, оголяет свои стеклянные кости, натягивая на них рваную серую кожу. Те, кому удавалось дотронуться до неё перед смертью, точно могли заявить, что она сухая и известняковая. Крошится под ослабевающими пальцами, оставаясь неопознанными уликами. Из спины вырываются мышиные перепончатые крылья, от которых Чонсу мечтал избавиться, сколько себя помнил. Они — напоминание о потерянной способности рассекать воздух. Он сжимает короткие волосы жертвы, оставляя неглубокие раны от острых игольчатых когтей. Под лапами — бессмысленное сопротивление и тихое мычание. Каждый раз одинаковый картинный сценарий. Каждый раз одинаковое возбуждение в его солнечном сплетении от предвкушения биения сердца в момент смерти другого — такое желанное, забытое, преследуемое. Он сильнее вгрызается в мускулистую шею, случайно рвёт пару сухожилий, чувствуя, как кровь стекает по каменному подбородку. Чонсу такое не любит — не любит грязь, нечистую одежду и позорные следы крови на лице. Но сегодня он такой взвинченный, то ли от полной луны, то ли от запаха дикого леса, что кажется таким знакомым. Из приоткрытого рта жертвы вырывается последний предсмертный хрип, а затем грохот чужого сердца глохнет, стонет без кровяной смазки и останавливается навсегда. Сосуды сжимаются пустотой. Деревянное тело валится вампиру под ноги. Чонсу долго стоит там — на крошечной поляне в свете смеющейся луны. Стоит, слизывая остатки плазмы с клыков и губ. Блаженной улыбкой смотрит на звёзды, отходя от долгожданного стука собственного мёртвого сердца. Всего миг он бывает жив, долю секунды, за которой он охотится всю свою жалкую бесконечную жизнь. Вампир оттаскивает тело к зловонному болоту. Его облик приходит в норму: кожа разглаживается, клыки исчезают, белоснежные волосы снова закрывают редкие брови, крылья растворяются в лопатках. Он снова человек — до новой недели, и новой жертвы. Болото поглощает мертвеца неохотно, ворчливо. Высокие сосны глядят снисходительно, по-родительски. Так, как никогда не глядела мать. Так, как на него никогда не посмотрит Хозяин леса. Для него Чонсу — один большой акт непослушания, презрения к его власти, к его порядку. Это непозволительно. Демон разлепляет глаза в коре дуба. Ветками смахивает мох с ресниц. Он выходит из дерева, надолго оставляя на щеках деревянную шероховатость. Нос совсем перестал зарастать кожей, уши давно стали мышиными норами, благо их не видно под паутинистыми волосами. Дерево неохотно разделяется с хозяином — еле-еле отдаёт костлявые руки, арбалет за спиной, нож на поясе, копны тёмных землистых волос. Видеть юношескую смелось он не любит — вспоминает свою прошлую человеческую жизнь. Тогда, когда его ещё звали Джуёном. Демон бесшумно скользит по траве, почти не приминая её под старыми ботинками. Плывёт в пряном воздухе болота, так что даже чуткое вампирское ухо не может его уловить. Он подбирается со спины, невесомо сковывает ветками и утыкается деревянным носом прямо в серебряные волосы. — Что ты о себе возомнил? — дышит духотой в чужое ухо. Вампир вздрагивает от жаркой волны, чувствуя себя беспомощным. — Прятать трупы в моих болотах? — Джуён оборачивает вокруг вампира круг, путая его в волосы-корни. Смотрит пристально и долго в бесцветные глаза с искрами дерзости. С пламенем вызова. — Откуда мне было знать, что эти земли чьи-то? — Чонсу твердеет, напрягается и защищается. — Все вампиры знают, что у этого леса есть хозяин, — демон скребёт ложно-мягкую щёку ветками, выпускает тонкие пальцы, сжимая холодный подбородок. — И это Я. — Мне не нужен хозяин. — Каждому нужен Хозяин, — улыбается, пуская трещины по сосновым щекам. Любуется каждой выверенной гладкой чертой. Вампиры — искусные обманщики, и Джуён это знает. Знает, но всё равно не может устоять перед сказочным светящимся существом. Понурое сердце демона загорается пламенем интереса. Вечная скука в окружении преданного служения любой твари — от феи до беса — иногда утомляет. Всегда приедается, а за тысячу лет даже опостылевает. Скука — проклятие Джуёна. Проклятие его бессмертия и его положения. Даже древние вампиры в итоге приняли его сторону, приняли его власть. Давно никто не переходил ему дорогу. — Что ты такое? — Чонсу храбрится, шепчет и пробирается рукой под зелёные нити вьюна и тонкие корни прямиком к чужой груди. Под лишайником трепещет демоническое сердце, разливает по венам зелёную кровь. Она пахнет мёдом, а на зубах остаётся терпкостью тополиных почек. Чонсу любит эксперименты, он бы отведал кусочек хозяина леса. Совсем крошечный. — Я есть всё, что ты видишь и что чувствуешь, находясь в моём лесу. — И давно ты здесь? — Сколько себя помню, — грубые пальцы с обломанными ногтями по-свойски гладят сухие волосы. — Почему тут всё кажется мне таким знакомым? Чонсу приближается к хозяину, заглядывает в человеческие затуманенные глаза, слышит ровный стук заросшего сердца. В его присутствии ни у кого не бывало такого ровного ритма — даже у других вампиров, что всегда настораживаются, даже у неуязвимых сатиров и русалок. Все находились под властью его смертельной ауры, его животной жажды и его борьбы с самим собой. Чонсу определял характер и слабости по сердечному стуку. Это есть идеальный портрет любого живого существа. А Джуён для него — загадка. Он теряется, замирает, точно сам стал жертвой для охотника. — Помнишь своё прошлое? Чонсу мотает головой. Той жизни он не помнит. Всё как во мгле. Жизни до смерти будто и вовсе не существовало. — Люди часто беспомощны, — демон оглаживает мраморные щёки, травой проходится по шее, — бывает, что теряются в лесу, бывает, что тут же и умирают, — он прикрывает веки, не выпуская вампира из захвата тенистых пальцев. — И ты умрёшь снова, если не подчинишься. — Хозяин? — хрипло вырвалось, со смешком, из обожжённого обидой горла. — Если я стреляю — то наверняка, — горячий поцелуй плавит вампирский лоб. Губы Джуёна — неестественно горячие, нежные, как мшистые болотные кочки, лёгкие, как летние ветра. А методы его не оставляют тело в покое. Чонсу закрывает глаза. Сердце оживает на мгновение и болит нестерпимо. Как хорошо, что только мгновение. Чонсу возвращается под утро — опасно задерживается в тёмном лесу, надеясь на дружественный туман. Но небо расцветает. Солнце-ловушка вытекает из горизонта, пощипывая вампирские зрачки. Чонсу задёргивает пыльные шторы. Тревогой он проходится по скрипучему деревянному полу, скидывает тело на кровать. Та тоже скрипит — в тон его мыслям в данный момент. Мозг противится новому чувству, старается забыть, вычеркнуть боль из воспоминаний, остаться чистым зверем в опасном мире. Но Чонсу — всё-таки человек. Мёртвый, всеми забытый, словно старый заброшенный земельный погреб. Всё внутри — хлам и рухлядь, покрытая плесенью. Солнце не пробивается под землю, жизнь не заваливается в почву, хохоча радугой и плача дождями. Тут — вечный покой, вечный мрак. Но он не до конца мёртв. Чонсу бы сейчас расплакаться, да только он не умеет. Он не умеет даже грустить, лишь думать-думать-думать. Он консервирует себя в стекольно-острый сон, запятнанный багряными кляксами. Это всяко лучше, чем любое другое прожигание дневных минут. Ему бы найти, как это зовётся, друзей. Среди других вампиров, среди других тварей, но первые — узколобые старики, а вторые — либо слишком заносчивые, либо чересчур пугливые. Чонсу любит только местных кошек, которых подкармливает каждый раз, выходя из дома. Его дом — захламленный пыльный чердак. Иногда он любит забрать какую-то вещицу с очередной жертвы, иногда и не одну. Любит складировать на подоконнике сушёные цветы и вешать на люстры подвески с драгоценными камнями. Он хранит по тёмным углам старинные комоды и низкие расписные столики, усеянные столетней мелочёвкой. А в его огромном шкафу с резными ручками разложена по полкам одежда из разных эпох. Ровные вздохи. Идут минуты. Щелчки и потрескивания в старой магнитоле. Летят дни, и вот уже переваливается через горизонт вторая суббота, задымляясь вечерними сумерками. На местной площади — праздник. Небо всё сильнее дырявит недобрая луна. В нём взрываются разноцветные фейерверки. Черноту разрезают капризные фиолетовые и красные всполохи. Маленькие взрывы отпечатываются на сетчатках десятков устремлённых вверх глаз. А в голове у Чонсу лишь пульсация исходящих отовсюду кровеносных русел. Он, словно оголодавший волк на пастбище, глядит осторожно и выискивающе. Чонсу знает, что такое любовь с первого взгляда. Он влюбляется во всех своих жертв. Во всех этих избранных маленьких людей. Их хрупкая жизнь, их доверчивость, их открытость очень его трогали. Вдохновляли, распаляли аппетит. И сейчас он искал именно такую особенную жертву, способную перекрыть собой жажду и воспоминания о запахе зелёной лесной крови — такой недостижимой, такой желанной. — Прошу прощения, — перед ним, извиняясь, кланяется молодая девушка, только что задевшая его плечом. Медовые волосы подскакивают в воздухе, оттеняя лицо в веснушчатых кратерах. Неловкая улыбка под тенью. Тень хотелось соскоблить, счистить, чтобы посмотреть на тёплую гамму её подвижного лица — брови в тон волосам, крылатые светлые глаза и острый большой нос, добавляющий лицу живости, стирающий стену идеальной недоступности. Вот оно. У Чонсу выделяется слюна от тонкого запаха её кожи. — Всё в порядке, — он улыбается, смотря в упор. Между ними кристаллизируется связь. Связь из ядовитой вампирской лжи. Чонсу спокойно выжидает нужное время. В медовых волосах — россыпь синего и жёлтого, в сверкающих глазах — отблески луны. После — два силуэта на тёмных улицах, одно отражение в витринах. — Что, даже не пригласишь на чай? — Входи. Бергамотовый чай в хрустале остаётся дымиться на столе, пока Чонсу разлепляется с собственным нутром. Во рту пересыхает. Карамельные пряди волос под бархатными перчатками, прозрачная кожа под лёгкими поцелуями. Нетерпение стонет, крючится в голове испорченным желанием. Но страх оказывается сильнее, и Чонсу медлит. Целует долго, вязнет в нежно-цветочном теле почти с головой. Страх сковывает руки, страх парализует. Страх недостатка, разочарования. Но вскоре животное естество побеждает, и когтистые пальцы обхватывают цветочную головку. Медовые пряди стекают сладостью по венам, карамельным послевкусием проходятся по клыкастой пасти. Только теперь почему-то нет борьбы, есть только ладони на оголённой каменной груди, под которыми сердце бьётся слабо, натужно. Тук-тук, и вскоре сладкая кровь тоже затвердевает в капиллярах, прерывая блаженный момент. Чонсу почти подвывает от отчаяния, держит цветочную девушку в руках какое-то время. Оглаживает покойное лицо. Это была одна из самых прекраснейших вещей в его жизни. И медовая кровь стояла бы на первом месте за всё время, проведённое им в вампирском теле, если бы даже она не затмевалась болью от самого приятнейшего биения — того, что подарил ему Хозяин леса. Фейерверки на улице стихли, голова Чонсу наполнилась тучами. Он выходит из чужой опустевшей квартиры и направляется прямиком в лес, через дома, участки, не асфальтированные пыльные дороги. Пробирается сквозь чащу, игнорируя шепотки со всех сторон. По запаху он находит тухлое болотце — пристанище его прошлой жертвы. Вокруг ни души. — Эй! — Чонсу пересиливает себя. — Выходи, я знаю, что ты тут! — кричит в пустоту леса. Деревья отражают его голос, понуро покачивая головами. На ветках скребутся белки. — Демон леса, выйди ко мне! Но в ответ лишь молчание. Болото внизу бурлит торфяными испарениями, где-то вдалеке каркает вороньё. — Ты хочешь, чтобы я тут снова кого-нибудь убил? Ты этого хочешь? — Чонсу запинается, немея в безвыходности. — Ладно! Смотри, и я убью хоть десять, хоть сто человек в твоём чёртовом лесу! Ему стыдно за самого себя. Он направляется обратно. Чувствует себя до ужаса глупо, разговаривая с лесным пространством. Вдруг за спиной хрустит ветка. Но огонёк алых глаз натыкается лишь на мелкого зверька. Чонсу отворачивается, вдыхает поглубже хвойный воздух. Он снова и снова воспроизводит в памяти утраченное биение. Он хочет почувствовать его до трясучки, до иголок в кончиках пальцев, но хруста зубов и закипания вязкой слюны. До слёз. Вампир неосторожно падает на колени. — Х-хозяин, — протягивает шёпотом, зарываясь руками в траву. Почти сразу плеча касаются ветки. Надежда в распахнутых глазах. Скрипит ствол склонившегося над ним сухого деревца с облупленной корой. На вид мёртвого, истлевшего — как сам Чонсу. Лапы-ветки протягиваются осторожно, гладят по голове. Чонсу подрагивает. Демон выходит из-за дерева, переваливаясь и шурша листьями. Перекидывает за спину арбалет. На поясе висят пушистые тушки. Лицо закрывает тень от помятой шляпы. Джуён дышит тяжело, подходит к сломанной фигуре. — Убьёшь сто человек? — пытается звучать грозно, но нежность так и сквозит в голосе. Он рад снова видеть маленького вампира. — Не убью, — Чонсу шипит, поднимается на ноги. Перед глазами — только тенистая улыбка. Она звучит по-ребячески легко, играет с забытыми живыми чувствами. Вампир протягивает руку, чтобы сдвинуть шляпу с чужой головы. Боится коснуться. Боится того, что Джуён окажется только болезненным наваждением. — Зачем пожаловал? Чонсу берётся за шляпу кончиками пальцев. Раздражается своему раболепию. Борется с внутренним бунтарём, не желает уступать. Шляпа падает в сухие листья. Обнажаются дымчатые глаза в обрамлении чёрных ресниц. Нити волос то тут, то там пересекают глазные щёлки. Чонсу напрягается, зажимая спящее сердце сильнее в хрупкие кости, лишь бы не проснулось сейчас, лишь бы не закричало. Он убирает ледяными пальцами волосы с деревянного лица. Они спутанные, усеянные колючками репейника. — Я обещаю больше не питаться в твоём лесу и признать твою власть. Хозяин леса хмурит широкие брови, хватает вампира за руку. Его кожа горит, распаляет холодного Чонсу. — Но? Ты же не можешь просто так подчиниться. Хитро. Проникновенно. Чонсу почти смеётся от такой близости их душ. — Но мне нужно кое-что от тебя. Всего раз. Демон кивает. Без раздумий, без колебаний. Знает ведь, что бы Чонсу не попросил — для него это не проблема. Его бессмертие выдерживает всё. Он — неуязвимое существо, может, только уничтожение леса привело бы его к гибели. И Джуён встретил бы её со слезами радости в глазах. — Позволь попробовать тебя. Вампирские глаза разливаются красными капиллярами по белкам. Он каменеет постепенно, не в силах сдерживать предвкушение. — Ладно, — только и бросает демон. Ему любопытно. — Твоя обманчивая оболочка прекрасна. Но покажи мне свою истинную натуру. Чонсу с радостью. Он набрасывается на Хозяина леса, хватает его за костлявые плечи, падает носом в копну лишайниковых волос, вдыхая их земельную, могильную сырость. Запах Чонсу знаком и приятен. Он умирал где-то так — разлагаясь в земле, становясь частицей почвы. Его вены в руках выворачиваются наизнанку, вырываются через раскрошившийся мрамор. В траву сыплется труха от вампирского перевоплощения. Он припадает белыми губами к сосновой щеке, в груди что-то отчаянно трепыхается, стучит о полые рёбра. Джуён ловит животный лихорадочный взгляд своим — осмысленным, человеческим. Не будь он лесным демоном, испугался бы, словно мальчишка-оборванец. Чонсу, наверное, лакомится такими на закуску. Он бы не оставил его, заплутавшего охотничьего сына, в лесу — обязательно бы расправился. Если бы умер раньше. Или родился бы. Джуён скользит рукой по вампирской мажущей сажей шее — пачкается в осколках. Поворачивает голову и сталкивается с бескровными губами. В них заключен вечный склепный мрак. Чонсу издаёт тихий хрип от внезапного удара в грудной клетке. Больно. Он размыкает губы, змеиным языком проходится по древесной горечи. Демон впускает его в себя, горяча мёртвую плоть. Их языки сталкиваются, сводя скулы вампира терпкостью. Жар проходится по всему его телу, доставляя в сердце ещё два удара. Застывшая кровь нагревается от чужого тепла. Он чувствует себя почти живым, будто рождается заново, когда скользит по горячему языку своим, когда царапает клыками шероховатые губы и сжимает в руках тонкое тело. Сухие глаза увлажняются, Чонсу не может насытиться своим демоном. Своим? Точно своим, теперь Джуён будет принадлежать ему одному. Осталось только совершить последнее кровосмешение, и их ничего более не сможет разделить. Чонсу отстраняется неохотно, заставляет себя разорвать поцелуй с травянистым привкусом, смотрит даже стыдливо на Джуёна. — Теперь я точно не смею тебя отпустить, — тихо произносит демон, вытирая паутинку слюны у чужого уголка рта. — Хорошо, — Чонсу соглашается. Признаёт своё поражение, признаёт его власть. Он опускает затуманенную голову, пробираясь сквозь заросли к пульсирующей шее. С трудом протыкает грубую кожу, обжигаясь слишком горячей кровью. Зелёные подтёки стекают по подбородку, прячутся за воротником, пропитывают накрахмаленную рубашку. Но Чонсу это теперь даже нравится. Он постанывает от долгожданного ощущения забившегося, наконец, в полную силу сердца. Сердца, которое сейчас чувствует слишком много и слишком вывернуто. Кости воспламеняются от этого жара, и старые ссохшиеся вены с трудом принимают в себя мутные потоки крови, принимаясь за её циркуляцию. Процесс возрождения доставляет Чонсу нестерпимую боль вперемешку с неземным наслаждением. Слёзы стекают по щекам. Глаза щиплет. Он обессиленно выходит из горячей древесной шеи и падает в ветвистые объятия. Теперь Хозяин леса огромен, сливается сущностью со столетними липами и несёт Чонсу куда-то сквозь чащу. Вампир только закрывает глаза и проваливается в тканную живую муть сознания. Спустя несколько часов мертвенного сна, Чонсу открывает слипшиеся веки. В носу стоит пряный грибнистый аромат. Вокруг — стены из коры. Или кора из стен. Под ногами земля. Полоток теряется чернеющей точкой где-то высоко-высоко. Какого это — быть внутри дерева? Чонсу неуютно в несвойственном ему склепе. Его участь — холодный мрамор и ржавые медные решётки. Близость леса тревожит натянутые нервы. Это — демонический склеп Хозяина леса. Сам он сидит за низеньким столом и свежует пойманных кроликов. Вампир следит за демоном со спины — только и видны его длинные спутанные волосы, забитые кучками сухих травинок на земле. Чонсу прислушивается — бьётся два сердца. Одно ровно и громогласно, второе болезненно, кряхтя рваными сосудами. Второе — его собственное. Один удар в пол минуты. Тепло путешествует по телу, голову кружит от едких чувств. Совсем ему не принадлежащих, не мёртвых. — Ты знаешь, лучше никому ничего не говори про своё сердце, — Джуён оборачивается. Чонсу это знает — не пристало вампирской мелочи приставать к Хозяину леса, у него и своих забот по горло. — Я ни с кем не общаюсь. — Вымирающий вид, — скорбно подытоживает демон и возвращается к работе. Возможно, это правда. Ему лучше знать. Но Чонсу просто не вписывается в то окружение, что ему уготовано. Чонсу — одержимый. Про таких писали в старых книжках по демонологии, что даже единичные особи гораздо опаснее группы обычных вампиров, что убивали по двое человек в месяц. Только для пропитания. А Чонсу нужно больше, вкуснее и уникальнее. Одержимость, жажда — называйте, как хотите. Только Чонсу от этого нисколько не легче. Он знает только, что единственная вещь, которая волнует его в этой жалкой вампирской жизни — это кровь. Кровь приближает его к людям, кровь возвращает ему чувство единения с чем-то родным и забытым давным-давно. А Хозяин леса выглядит отшельником. Не по воле судьбы — по собственному желанию. Чонсу подходит к нему, садится напротив. Проникает в смрадный аромат животной смерти. В голову лезут многовековые воспоминания о беличьей диете. — Как тебя зовут? Я Чонсу, — он смотрит на кроликов. На Хозяина ему смотреть больно. — Ты можешь звать меня Хозяином леса. Демон кончает последнюю тушку, скидывает шкурки в еле горящий деревянный камин. Тот вздымается зелёным свечением. Чонсу даже не хочет думать, как эта вещь может находится внутри ствола дерева. — Нет. Я хочу узнать, как зовут тебя, — он поднимает глаза. Напротив — обычный мальчишка, что за завесой демонического образа даже младше его самого. Искрящийся и многоликий. Принимающий на себя сотню сторон изо дня в день. Избранный быть надзирателем для поганой нечисти. Усталость в тёмных глазах. Потресканные губы кривятся в брезгливом выражении. — Джуён, — с неохотой выплёвывает, добавляя, — я давно уже не тот. Моя сущность теперь — лес. — Лес бы меня не оживил, — Чонсу тянет мечтательно, дотрагивается рукой до чужих волос. — Ты уникальное демоническое существо. Сердце Джуёна пожарит, в груди разливаются давно забытые чувства. Чонсу — спасение. Чонсу — один из тысячи заветов над человеским телом, когда тело — проклятие. Сколько столетий он жил изо дня в день чувствуя одно и то же, бултыхаясь в пустоте и безразличии. А теперь — клокочет, рвётся, кошмарит желанием. — Приходи, когда захочешь. Пей мою кровь, когда захочешь. Это разрешение Хозяина леса. Чонсу улыбается. До того странно, он, кажется, не улыбался целую вечность, чтобы так — искренне, рассыпаясь конфетти. Он вдыхает поглубже, кружит листопадом по стенам, стряхивает с них застарелую пыль, чтобы опуститься крошками на ресницы Джуёна, погладить бархатом грубые скулы и просочиться наночастицами вглубь этого древесно-рыхлого тела. Чонсу погружается в почву. Пальцы обвивают вьюны. Поцелуй с кустом сирени, руками — по мшистому животу, губами — по острому шипованному стеблю. Собственная кровь тянется во рту зелёным озером на дне чужих глаз. Чонсу прыгает в воду и погружается с головой, больше ни за что на свете не желая выпускать из пальцев чужое пульсирующее сердце.