Первая Охота

Морифинвэ крепче сжимает измозоленной двуручником ладонью жесткую гриву друга-коня. Шепчет сипло на квенья: — Быстрее, прошу… хороший мой. Держись, скоро дом. Там отдохнешь. Жар, пляшущий в теле, его почти убивает. Этот жар можно было еще терпеть, когда он был единственной проблемой. Но… Он оборачивается — нет. Пока не видно. Вроде. Кажется, конечно, что где-то вдали мелькает точками три силуэта — два всадника и громадный пес — но это только кажется. Нет. Он вовремя продолжил путь. Копыта коня выбивают пыль из камней. Дорога вьется между холмами, тщательно вымощенная — он сам следил за ее строительством и за качеством материалов, — мимо проносятся зеленые поля, засеянные пшеницей. Разгоряченные мышцы зверя, за длинную жесткую гриву которого он отчаянно цепляется, прижимаясь к мощной шее и умоляюще вышептывая просьбу успеть, не позволить догнать, не позволить стать добычей, спасти от этой судьбы — одновременно и пугающей, и где-то в глубине души желанной, оттого страшащей лишь сильнее — движутся сильно и ритмично, обжигая слишком чувствительное сейчас тело. В ворота собственной крепости он въезжает на полном галопе, соскальзывает со спины коня, кричит в сторону конюшни, едва поблагодарив четвероногого друга, почти валящегося с копыт от усталости: — Присмотрите за Селегоном! Был долгий путь! — и мчится, не сняв ни меча, ни плаща, в свои покои. Нужно как можно скорее добраться до чертовых трав. И до ванной. Мать говорила, что если сбить запах, чужое азартное бешенство утихомирится… Морьо даже не хочется представлять, насколько силен сейчас его проклятый запах для вставших на его след двоих Охотников. Если они осмелились солгать даже Маэдросу. Если они… Распахивая двери в покои, он едва не падает. Нет-нет-нет. Нельзя думать, нельзя терять концентрацию на реальности. Он многое позволял себе в минуты покоя в лагере — расслабиться и разрешить своему телу чувствовать и желать, растечься мягким, податливым, доверчивым зверем на шкурах, ощущая остро касания шерсти к обостренно-восприимчивой коже, позволял себе даже обезличенные фантазии, сжимая ладонь и выласкиваясь… но это было лишь проявлением слабости. Сейчас — слабости недопустимой. Морьо запирает дрожащими руками дверь. На пару мгновений прислоняется спиной к тяжелым створкам, переводя дыхание. Жарко. Очень жарко. И голова кружится. Хорошо, что это еще единственные проявления — видимо, остальные не позволяет страх. Он сбрасывает все же меч, грохочущий о каменный пол, и плащ, комкая и отбрасывая в угол не глядя, идет к комоду. Выдвигает ящик, роется в нем, перебирает коробки и шкатулки — но нужную не находит. И в другом ящике, даже вышвырнув на пол половину забивающих его почти одинаковых рубашек, полотенец и белья, ее тоже нет. — Где же… — Не это ищешь, старший? — тянет из-за спины чуть насмешливо и мягко родной и знакомый, но сейчас внушающий почти ужас голос. Оборачиваясь и вскакивая на ноги, пошатываясь, четвертый феанарион смотрит на ту самую шкатулку в чужих руках. Курво щурится и будто бы протягивает ее, Морьо даже делает к нему один шаг, в надежде, что тот действительно собирается отдать, в надежде, что тому удалось побороть эту алчную жажду, заставившую Охотника броситься следом за собственным братом… но жадно затрепетавшие ноздри и расширившиеся от одного только его шага навстречу зрачки заставляют отдернуть руку. Отступить на шаг. Курво делает полтора следом и вновь протягивает шкатулку с травами. Но на этот раз Морьо не обманывается, а сразу отступает еще на шаг ближе к окну. И вталкивается плечами и спиной во что-то. Не холодное, но плотное, не жесткое… По и без того дрожащему в панике и с тем в безумном напряжении околовозбужденного состояния хроа пробегает волна судороги. Не «во что-то». В кого-то. Чужие руки коротко сжимают его плечи, он почти слышит, как стоящий за его спиной старший брат вдыхает шумно, едва касаясь шеи и волос носом. Миг спустя средний все же выворачивается и отступает в сторону, вырвав последний клочок самоконтроля. Тьелко улыбается привычно-залихватски — отпуская будто, лищь цепляя пряди взметнувшихся при отчаянном этом рывке черных волос, пропуская их сквозь пальцы, — но в его глазах яростный азарт горит ярче заката в окне за его спиной. Морьо трясет. Страх, помогавший держать себя в полном сознании, медленно тает под действием инстинктов, но он еще цепляется за него, как за последнюю свою защиту. Глаза его мечутся. — Курво… — хриплый голос впервые звучит так жалко и слабо. Он переводит взгляд с младшего брата на старшего. — Тьелко… Келегорм склоняет едва не озолоченную лучами Ариэнн голову к плечу. Серьезнеет. — Ты боишься? Нас? Морьо отступает еще на шаг, растерянно вскидывая руки. — Н… нет! Атаринкэ хмурится. Делает шаг к нему — но Карантир шарахается… теряет устойчивость — нежданный край кровати утыкается под колени. — Ты боишься, Морьо, — словно говоря с ребенком, терпеливо смягчает, понижает голос Куруфин. — Что ты успел себе надумать? — Не нужно отрицать только снова, Мори, — чуть усмехается Келегорм — и вдруг вскидывается. — Или с тобой что-то… случалось? Ты напуган, ты сбежал… даже от нас! — Вы буквально объявили на меня охоту! — вдруг рычит зло средний из феанарионов. — Вам не кажется, что это слишком?! Вы солгали даже Нэльо, чтобы узнать, где я, и выманить лошадей! Вы… Загоняли меня, как зверя! Куруфин отшатывается. Роняет шкатулку. — Это… выглядело так? — хрипло шипит он — растерянный. Поднимает брови. — Никто из нас не лгал старшему. Почему… — Не вини нас, Мори, мы… ты знаешь, это невозможно контролировать, — жалобно почти выдыхает Келегорм. — Я едва не выгрыз Курво кадык, когда понял, что он чует мою… моего добычу. Я не знаю, что помогло мне сдержаться. — То, что я все же твой брат, хоть и так же, как и ты — Охотник, — фырчит второй. Морьо переводит взгляд с младшего брата на старшего и обратно. Дрожь физического напряжения и жар накатывают волнами, и он достаточно честен с собой, чтобы понимать — возбуждение тоже. То, что он сдерживал постоянным контролем и пытался заглушить рассудком и страхом… стоило оказаться на своей территории, там, где хроа считало себя в безопасности, стоило хоть немного утихомирить свой страх, и оно начало проявляться гораздо сильнее. — Вот в этом и дело, балрог вас дери, — хрипит низко он, неуклюже подтягивая к себе ноги. — Вы оба — и мои братья. Это… это неправильно. Я… я не хочу, чтобы… чтобы вы это чувствовали! Не хочу, чтобы вы считали меня… — …Морьо. — …Мори… Оба его брата выдыхают его имя так, что это с ума сводит. Карнистир стискивает до боли собственные плечи, плотнее сжимаясь в клубок. Его уже заметно бьет дрожь, и как это скрыть — не понятно. Больше всего ему страшно не из-за того даже, что может произойти, если он сдастся. Так устроен их мир — вставшие на след избранника Охотники могут сойти с него, только лишь если потеряют. Никакой контроль не поможет держать в узде собственное желание. Никакие рамки. Но и навредить своей «жертве» они могут, лишь если та сопротивляется. И то только в крайнем случае — если ее или его запаха слишком много вокруг Охотника. Тьелко и Курво все же молодцы — пытаясь хоть немного сдерживать собственные инстинкты, они оставили открытым балкон. И еще стараются не подходить слишком близко. Они просто не смогут и не захотят ему боли. Иначе бы уже давно — вдвоем-то — распластали его по кровати. Да что по кровати, они бы и до шатра его в лагере добрались куда раньше, если бы не… Больше всего Морифинвэ боится последствий. Удел Защитников — таких, как мать и он, единственный из семерых сыновей — это дом. Обустройство надежного тыла, защита семьи от любых передряг. Мечом машут Охотники да Искатели. А он… Не случись Морготу решить, что ему настолько нужны эти проклятые Камни, он бы всю жизнь провел в тишине и покое дома. Считал выручку, чертил схемы новых строений, согласовывал бы сбор и высадку культур… Но на войне его собственные же инстинкты ему кричат — он должен их всех защитить. Должен быть прочным щитом не только со стороны фуража, не только где-то позади — он должен сохранить все их жизни, удержать от лишнего азарта боя и увлеченности. Но как позволить себя защитить тому, кто не может отстоять самого себя? Как доверить свою жизнь тому, кого видел слабым, полубезумным… мягким… податливым?.. Они не смогут. Если он сдастся, братья — особенно эти двое — никогда больше не позволят ему надеть доспех и возглавить свой отряд. И двуручник придется повесить на стену. Да, от него все еще будет многое зависеть, на него все еще станут полагаться, но это не то, чем он хочет быть. Не то. Не та защита, которая позволит ему быть полезным. Не то, чем он должен служить своей семье. — Вы не сможете забыть мою слабость, если я позволю. Не сможете забыть, что я такое. И как бы я ни старался… место Защитников для всех — это дом. А не поле боя. Но я этого не выдержу. Я не… Курво вздыбливается весь, шипит клокочуще, почти вскрикивая: — Кто сказал тебе эту чушь?! Морьо вскидывается пораженно. В голосе его младшего — искренняя злость. Тот шатается вперед — шаг, другой… — Кто сказал тебе, что если ты… что ты не можешь быть воином, если родился Защитником?! Тьелко вздрагивает, вцепляется в тунику разъяренного брата, вскочив, поддевает за локти. — Тише. Балрог тебя дери, Курво, тише! Это… слова отца. Карантир отворачивается. И кивает. — …все так думают. Большинство. И отец не был исключением. Куруфин медленно расслабляется. Бешеный взгляд наполняется виной. — А я повторял ведь… даже не думал… — Мы оба хороши, — обрывает его речь Тьелко. — В свите Оромэ были те же мнения. И я не сказал ни слова против, ни разу. Мори… — старший Охотник подходит ближе. — Ни шагу. Я… я не хочу вам навредить, а вы знаете, что могу, — срывается в рык средний феанарион. Снова. Но в голосе — дрожь, жалобный надлом. Он прекрасно знает, что если до него дотронутся, он просто… потеряется сам. Совсем. Ему хватило краткого прикосновения чужих ладоней к плечам, чтобы понять и почувствовать собственное состояние, чтобы поплыть и разговориться, что же с ним будет, когда они совсем сдадутся — оба? — Вас отпустит, если я… Он же просто не выдержит. — Мы не хотим. — И это не только из-за Охоты. Эти двое — явно все давно решившие, и между собой, и за него, — переглядываются. Курво медленно опускает и поднимает ресницы. Это вместо кивка. Страх снова всплескивает ввысь, но на этот раз он не позволяет удерживать на месте рассудок — напротив, туманит его еще сильнее. — Ч… что? — Мори… — Морьо… У обоих его ближайших братьев слишком алчно блестят глаза. Это пугает — но… завораживает. — Мы действительно боялись, что кто-то другой… почует тебя, — мягко урчит, с прорывающимся в голосе рычанием, светловолосый старший. Коленом упирается в кровать, втекает на нее плавным и красивым движением. Не трогает, даже не тянется — но остается слишком близко. От него пахнет мокрой шерстью, сосновой хвоей, воском и ягодами. И костром. — Не в лагере или на позициях, куда ты сдуру ломанулся, не подумав даже, что там может быть кто-то еще, кого зацепит так же — так здесь. В твоем собственном доме. Морьо вздрагивает. Эта простая мысль не приходила ему в голову с самого начала братской Охоты. А ведь это могло случиться… — Ты же потом не смог бы тут жить. Мы боялись, что в твоем состоянии… ты можешь быть для подобного уязвим, — шелестит голос Куруфинвэ змеиной чешуей, теплой и живой, младший садится рядом на край постели. От него пахнет железом и угольным дымом, немного нагретым маслом — и какими-то цветами, несладкими, свежими. И мятой. — Наверное, потому так спешили. Делить тебя друг с другом — это все же одно. Но позволить хоть кому-то тебе навредить… — …или уж тем более — отнять у тебя свободу… мы знаем, что ты сильный. Мы понимаем, что такое жажда. Мама… — …все же успела привить нам уважение. Но ты наш брат. Остальные не смогут понять, что тебя нельзя судить как всех. Морьо хочется зажать уши, рявкнуть на обоих, заставить замолчать оба голоса, тихих, вкрадчивых… потому что ему нравится. Сердце блаженно и наивно замирает. И это раздражает. Так не должно быть. Он не должен допустить, чтобы его братья думали, что он не сможет постоять за себя — как тогда же ему защищать их, если его самого нужно беречь?! Он спускает было ноги с кровати, но… — И ты — наш защитник. Наша крепость. Наша стена, наша надежная опора… — Тьелко оказывается у него за спиной незаметно — но в этот раз его ладони на плечах и уткнувшийся в загривок и волосы нос не пугает. До дрожи пробирает удовольствием от этого прикосновения. И… сражаться с ним больше нет сил. Тем более что и Курво змеиным рывком перекидывает ногу через его бедра, вставая обеими коленями на постель — по одну и по другую сторону от бедер, касается сильными ладонями грубо высеченных скул. Держит в руках его лицо, как великую драгоценность. Шелестит: — …наш Морьо. Наш брат. Тот, кто столько лет жил рядом, кто столько всего сделал для нас — почти всю свою жизнь посвятил нам. Как бы мы могли оставить тебя кому-то еще? Мы… — …хотели бы отплатить тебе хоть как-то за все, что ты делаешь для нас. Морифинвэ оказывается бескомпромиссно обездвижен. Обезоружен. Захвачен и пойман, действительно — добыча. Застывает между братьями — как в календаре порядка их зачатия, как металл между молотом и наковальней, ровно посередине. И прикосновения чужие — аккуратные, до дрожи в их ладонях сдержанные, до той же дрожи жадные, горячие и успокаивающие — чувствуются даже через пыльную дорожную одежду. С губ срывается тихий глухой скулеж. Дыхание сбивается мгновенно, ребра сводит от напряжения судорогой… и одновременно с этим сводит бедра желанием. — Не бойся, Морьо. Пожалуйста… — просит искренне, почти жалобно Курво, так и не опускаясь к нему на колени. Мягко касается губами — виска, скулы, шеи под рассеченным правым ухом, изгиба шеи над ключицей, — и пальцами, скользящими над кожаным поясом вокруг талии среднего брата к пряжке. — …позволь нам позаботиться о тебе, — урчит, коротко прикусывая второе его ухо, Тьелко, вздрагивает, слыша на простое такое касание яркий отклик — протяжный горячий полувыдох-полустон — и улыбается в смугловато-красную кожу, прихватывает ее одними губами. Руки его подныривают под руки самого Морьо, касаются завязок рубахи. Карантира ведет — откровенно и невыносимо. Ему хочется стечь по касающимся его рукам и телам, расплавиться, раскинуться… довериться. — Н… нх… Вы… — Пожалуйста, брат?.. — оба Охотника жарко, часто, рвано дышат в его надплечья, гладят поверх одежды, аккуратно и так ласково, что он все же сдается. Закрывает глаза, кивает обрывисто. — От… отмечайте… уг-говор… рили, — роняет он бездумно. Пусть будет что будет. Он не каменный и не железный, не мамина статуя точно, в конце концов, он эльда, всего лишь живой эльда, и он может позволить себе ошибиться, если что, хотя бы раз. К тому же, разве Тьелко и Курво заслужили его настороженность? Они оба так хорошо держатся. Они молодцы. Тьелко мягко сжимает зубами чуть смуглую кожу надплечья, сдвинув ворот развязанной рубахи, медленно усиливает нажим, и в горле его клокочет алчное рычание голодного пса. Пальцы, привычные к луку и стрелам, к мечу и кинжалу, сжимают ослабшую ладонь брата — чуть крупнее и шире его собственной, — впиваются отчаянно. Морьо всхлипывает в миг, когда от его укуса удовольствие болезненно-сладкое превращается в сжимающую тело чистую боль — и тот мгновенно отпускает. Лижет темный полукруг укуса, будто извиняясь. Целует свой след. Укладывается щекой на плечо, зарывается в волосы, но руку не отпускает. Курво склоняется ко второму надплечью, симметрично примеривается, но поступает по-другому — мягко зацеловывает место будущей собственнической метки, касается кожи языком, не оттягивая, а отводя ворот, и лишь потом, когда Морьо сам уже молча просяще сжимает его запястье, коротко и быстро впивается укусом. Не тянет, как старший из них, не медлит — от резкой боли в напряженной мышце Морифинвэ глухо, хрипло вскрикивает, дергается, но затихает почти, сцепив зубы. — Курво! — Келегорм на младшего почти рычит, тянет за искусно заплетенные косы. Тот фыркает коротко, но упрямо, а все же отстраняется, смотрит в темные почти невидящие глаза. — Морьо. Я не должен был… Карнистир улыбается криво, неумело, почти не понимая — слишком сильно его плавит. Но легко дергает отмеченным Куруфином плечом и, подняв руку, с легкостью тянет его обратно к себе, утыкая почти в метку лицом. А то он не в курсе, что укусы — это ощутимо. А то по нему не видно, как от этой «ощутимости» его отчаянно размазывает. — Не надо со мной как с хрусталем, — хрипит он едва слышно. — Я не расколюсь от пары укусов и не рассыплюсь, если сжать ладонью чуть сильнее. — Ты еще боишься, — дышит ему на ухо Атаринкэ. Турко кивает, глухо урча, прихватывает губами край уха. — Это естественно! — средний вспыхивает, почти выскуливая напряженно, полузло, каждое слово. — Будто вы не знаете, что такое состояние я… я не… — Не позволял себе испытывать. — Знаем. Но разве должно оно соединяться со страхом, если ты веришь нам? Оба братских голоса — вкрадчивый шелестящий шепот и утробное тихое рычание — и без того уплывающий в исступленное полубеспамятство рассудок среднего феанариона оплетают, как шелковыми шнурами и золотыми цепями, укачивают, усыпляют. Он под ласковыми дрожащими от алчного желания руками слабеет, скулит почти, вздыхает рвано — и сдавленно стонет на каждое прикосновение к ушам, спине и предплечьям. Даже не думал, раньше, что может быть настолько чувствительным. Даже не знал. Хорошо, что не знал. Хорошо, что… все же, эти оба два правы были в своем беспокойстве, а он дурак. Хорошо, что когда неизбежное (не стоит себя обманывать, он бы не смог всю жизнь держаться и предусматривать все нюансы) случилось — инстинктивным и осознанным доверием его воспользовались они. Хорошо, что они… а не кто-то чужой. — Вам — верю, — выдыхает хрипло, низко, Морьо и почти силой заставляет себя проговорить, хотя бы еле слышно. — Но я не только про жажду. Я про все. Все в целом, что вы делаете. Что я чувствую. И… дальше. Руки Курво замирают на его пряжке. В близких таких сейчас глазах вспыхивает огонь. — Морьо… Тьелко тоже застывает, свободная рука его лежит на братовом бедре, недалеко от опорного колена Куруфинвэ. — Мори… Они выдыхают в унисон. Куруфин все же садится на его колени, а Келегорм заставляет откинуться на себя совсем, тесно и крепко прижимая к груди за плечи. — Ты же был женат, неужели… Карнистир прижимает инстинктивно уши, взрыкивая. О, на этот счет от отца он тоже многое слышал. И оскорбления, и завуалированные насмешки. И прямые обвинения в том, что как и в уходе матери, в отступлении бывшего Верного и в его отказе следовать в Гавани Альквалондэ виноват только он. Бездарь, никчемность, даже природой созданная лишь для того, чтобы быть использованным и обеспечивать другим жизнь, полную стабильности и комфорта… но и с этим не справившийся. Упустивший хорошую партию, не удержавший — а с тем лишивший семью гаранта договора… Впрочем, братья не собираются даже напоминать. Их другое совсем волнует — и волнует вовсе не в смысле беспокойства за честь и имя семьи. Волнует так, что алчное урчание за спиной превращается в скулящий рык невыносимости — и понимания необходимости самого себя на цепи держать из последних сил. Волнует так, что глаза перед ним темнеют от собственнической алчности, которую пытаются утаить, от нехорошего, неправильного счастья. — Мори, ты… — Ох, Морьо… Куруфин почти падает, вталкивая и вжимая среднего в Келегорма, который стойко выдерживает, не опрокидываясь, это движение, и оба брата словно в мягких, нежных — но все же бескомпромиссно нерушимых тисках зажимают Морьо между собственными телами. — Наш. И только, — полубезумным дуэтом тихо звучат их голоса. Один сбивается — Тьелко никогда не отличался особенным терпением, — на торопливый порыкивающий хрип: — Только наш. Мы тебя никому не отдадим, Мори, как тебя только… о звезды, как же хорошо, что ты достался нам. Курво молча шуршит дыханием в напряженную шею. Короткими бесследными укусами покрывает раскрасневшуюся смугловатую кожу. Трется грудью — звякает богатое ожерелье — о затянутую в плотную пропыленную ткань грудь. Дышит — глубоко и часто. — Вот почему у тебя запах такой чистый… такой хороший, родной… наш, только наш брат… — продолжает порыкивать с легким отзвуком одержимости старший Охотник. Руки его скользят по ослабшему крепкому телу, выглаживают, все отчетливее сосредотачивая касания там, где они заставляют дыхание Морифинвэ сбиваться на всхлипы рваные, скулеж и даже глухие сдавленные стоны, которые он пытается ловить, но все равно оказывается не в силах удержать. Курво снова резко впивается в его надплечье — молча, на этот раз в меру слабее стискивая острые зубы, — зализывает болезненный кровоподтек… и, повернув голову, приникает губами к шее прямо под ухом, оставляя заметную темную метку. — Никто не посмеет отнять тебя у нас. Мы никому тебя не позволим обидеть, — шелестит он, трется виском о щеку. — Как ты не позволяешь никогда никому-никому вредить нам… наш герой. — Наше надежное плечо… — Тьелко рычит уже откровенно и торопливым движением сдирает ремень с чужой рубахи, отбрасывая его на пол. — Наш драгоценный и крепкий щит. — Позволь себе принять нас. — Позволь себе самому быть с нами. — И позволь нам… — …быть с тобой. У Морьо не остается слов. Совсем. В затуманенной голове мешаются тревога и удовольствие, беспокойство и желание полностью раскрыться, полностью доверить себя им двоим — пусть делают, что желают, в их неспособность навредить тело и инстинкты верят явно куда сильнее разума, сейчас так откровенно помутневшего и ослабшего, что его можно вообще в расчет не принимать. — Кур… курво… Тьелко… — губы едва шевелятся, формулировать слова и заставлять себя говорить осмысленно сложно. — Я… я же сказал, я верю… Куруфин чуть отстраняется, поднимает взгляд за его спину, на Келегорма, и усмехается. Мягким, но властным движением, взявшись за подбородок среднего брата, он чуть поворачивает его голову набок — и касается плотно губами края приоткрытых его губ. В тот же миг с другого края к ним льнут жадно и губы Туркафинвэ. Они оба не заставляют его выбирать; пусть и нельзя такое прикосновение полноценным поцелуем на троих назвать, но все же — это лучше, чем заставить выбирать. И в сердце Морифинвэ, вновь и вновь сбивающемся с ритма, разливается судорожно сжимающая его благодарность. У Курво губы сухие и теплые, шершавые. У Тьелко — влажные, горячие, жесткие. Морьо вздрагивает, закрывая глаза. Мир в них все равно становится зыбким и нечетким. — Морьо?.. — вопросительно-моляще шепчет почти в этот полу-поцелуй, едва отстраняясь, старший из двоих Охотников. Ресницы его щекочут кожу возле брови, напряженно-нахмуренной. — Не заставляй его выбирать, — выдыхает протяжно и мягко, но с ощутимой властностью, младший. — Уступаю пока. — Курво!.. — искра возмущения и благодарности. — Я еще держусь. Ты уже почти нет, — Атаринкэ фырчит чуть ехидно. Будто хвастаясь выдержкой. Морифинвэ смутно слышит эти фразы, обрывками, больше понимая по кускам звуков контекст — и смущается. До дрожащих кончиков ушей, до алых пятен не только по скулам, но и по шее уже. Смущение тает в миг, когда рука Келегорма еще плотнее сжимает его ладонь, а сам старший брат тянет еще немного к себе его лицо. Морьо поворачивается так далеко, как может, даже широкие плечи немного горбит и выворачивает, пытаясь это бессловесное пожелание выполнить — и оказывается награжден. Оказывается, Тьелко любит чуть болезненно прикусывать чужие губы, целуя, а язык у него — шершавый, как у котов. И целуется он порывисто, жадно, мокро и глубоко — и так хорошо, что средний уже не плавится, а тает, как лед, брошенный в жаркий костер, и позорно алчно скулит, теряя дыхание. Тянется к братовым губам, стоит тому хоть на долю дюйма отстраниться, хватает воздух короткими урывками. Оказывается, бывает так. Бывает не скупо, коротко и сухо, не целомудренно-восхищенно — иных он до этого не получал… нет. Не дарил. Не отдавал под них самого себя, как отдавал под чужие удары клинков и отцовской тяжелой длани. Эта мысль неожиданно ясна для уплывающего сознания. Он не принимает их своими Охотниками. Он им отдает самое себя. Целиком. Дарит обоим, допуская без истаявших окончательно с этим тройным не-совсем-поцелуем сомнений и к телу, и к сердцу. И самое странное и невероятное — ему это нравится. Ему нравится, хрипло дыша, снова и снова тянуться к губам Тьелко, нравится — ох, когда ж успел… — как Курво, еле слышно завистливо и с тем ехидно присвистывая вдохом сквозь улыбку, гладит его изящными сильными пальцами в золотых кольцах по ребрам и поджимающемуся животу, задрав рубашку… Ему нравится отдаваться в руки и волю собственных братьев. Не только из-за Жажды — нельзя так безоговорочно доверять, даже когда от желания все тело сводит дрожью. Да и они признались — не только ведь в Охоте дело… — Морьо, я тоже хочу, — с капризным полунаигранным возмущением в голосе отрывисто фырчит младший брат, чуть тянет за косичку, заплетенную на виске, легко выдыхает прямо на ухо, почти касаясь чувствительной раковины губами. — Дай мне тебя попробовать. — Д… да, п-прости, Курво… — едва выхрипывает, подаваясь к нему слепо, Морьо. Рукой по плечу ведет, пытаясь найти чужую скулу, подтянуть к себе… но не успевает долю мига. Смеясь, Куруфинвэ сам к нему близится — едва чувствующимися легкими прикосновениями, дразнящими только сильнее, мимолетными касаниями к припухшим светлым губам, даже лижет коротко пару раз между — и не приникает. И это до дрожи, до странного напряжения распаляет. Морьо вздрагивает — дальше от Тьелко отодвинуться, выпрямиться, чтобы поймать играющегося брата, не дает рука, лежащая наискось по груди. Морифинвэ даже взрыкивает коротко и жалобно — и тогда только, звякнув тихим смехом, Курво шепчет: — Ты сам хочешь? — Д… да, да… п-прошу… И тогда младший приникает мягко к его губам — и не отстраняется сразу. Оказывается, бывает и так. Куруфин медленно, тяжело сминает его губы, размыкает тягуче, проводя между ними языком, властно цепляет пальцами за подбородок, вталкивая язык глубже, свивая с чужим, утягивая в пылающую лавовую бездну своего желания, как в темный омут. Морьо поддается, позволяет ему все — касаться губ, выласкивать почти весь рот, — даже легкие повелительные нажатия понимает… вроде правильно. Слушается и подчиняется, до дрожи пронимаясь чужим обладанием. Плечи с двумя метками горят. Это просто укусы, конечно, но традиция и инстинкты говорят иное. Первый укус Охотника подаренный пойманной и принявшей его «добыче» — это символ. Символ добровольности связи. Символ согласия. Символ… принадлежности, своего рода. Временной, но все же — принадлежности. Тьелко крепко держит его руку, лижет отмеченное им самим широкое плечо, едва слышно порыкивая, зарывается лицом в волосы. Кусает еле-еле ощутимо в загривок. Курво позволяет вдохнуть целых три раза, прежде чем вновь вцеловывается, вплетается, позволяет даже самому чуть прикусить себя за кончик языка — смеется, показывая, что согласен, завершает поцелуй короткими касаниями медленными к уголкам дрожащих губ. Морьо откровенно перестает понимать целиком, что происходит с ним, что делают братья. Мир застлан жаркой пеленой. Тьелко отпускает его ладонь и плечи, чьи-то руки скользят по его бокам, задирая рубашку, заставляют его поднять свои и сесть ровно — разоблачают совсем. Кто-то из братьев вдыхает шумно — или оба? — когда он невольно закрывает дрожащей рукой неровную звезду старой сквозной раны под надплечьем. Остальные шрамы ему скрыть нечем, да и незачем — он получил их, прикрывая братьев, о них они и так знают… — Наша защита и опора, — хрипит, порыкивая, старший Охотник, чуть разворачиваясь и увлекая его за собой. Тяжесть тела младшего с колен исчезает за миг до этого, и Морьо забирается на постель с ногами, отблеском сознания понимая, что теперь точно потерял даже призрачный шанс сбежать. — И такой сильный… такой красивый… — шуршит смешком одобрительным Куруфин, шелестя собственными одеждами и позвякивая украшениями. Карнистир смотрит на него как сквозь туман — тот из тканей как змей свое тело вытягивает, разом становясь и крепче, и меньше чуть, проскальзывает, мимоходом и властно разводя нелепо подсогнутые колени, между его бедер, опираясь руками на кровать. Черные ухоженные волосы, начинающие волниться, рассыпаются по плечам и его обнаженной груди. — Вы… вы лучше, — упрямо выдыхает средний дрожащим шепотом. — Красивее. Оба. — Не буду спорить, — хмыкает Тьелко и коротко смеется. — Но ты красив. Очень. Как воин. Как нолдо. Статью, силой. И лицом тоже. — И не смей нам перечить, — улыбается Курво. В его взгляде — тяжелый и жаркий раскаленный каменный уголь желания мерцает. Он преводит взгляд за плечо среднего брата. — Я первый. — Вижу, что тебя теперь сильнее ведет, — смеется вновь Турко и серьезно роняет вдруг. — Я подожду. Сейчас легче. В конце концов… Морьо вздрагивает, невольно так громко скуля… нет, хрипло и жадно стеная, когда старший брат ладонью проскальзывает под плотные завязки его дорожных штанов, стягивая их с поясницы и с ягодиц почти рывком, — что сам себе рот от неожиданности ладонью зажимает. Тьелко договаривает прямо над ухом, прижимая его к себе, заставляя облокотиться плечами на свою грудь: — …В конце концов, ты у нас один, Мори. И мы должны держать себя в руках. Тебя никому и никогда не заменить. И мы не хотели бы… — …Ни за что не хотели бы случайно тебя сломать, — подхватывает младший из Охотников, перехватывая давящий на чужие кости пояс, торопливо развязывает шнур, тянет ниже, аккуратно обнажая. Пропускает под собой плотную ткань. — Наш драгоценный Защитник. Наш брат. Наш Морьо. Наш… — Наш. Карантир хрипло смеется сам. Потерянно и рассеянно… и с тем столь же почти горячо. Этому жару никак нельзя противостоять. Он не только в братьях полыхает — но и в нем самом. И касания, ласковые и аккуратные, лишь усиливают его. Заставляют почти растечься по чужой груди, доверчиво подставив гиперчувствительное ухо под дыхание и забыв, что сам — тяжелее и выше Тьелко, заставляют послушно забросить разведенные властной ладонью Курво колени на его бедра и сжать пояс, не думая о том, что его силы хватит, чтобы по неосторожности самому причинить боль… Это все неважно. Пелена подпитываемой, разогреваемой Жажды, размывающая рассудок и мир, затирает и грани различий, и стеснение. Он уже обнажен, вытянут, как на дыбе, между братьями — но какая в принципе разница, увидят и услышат они больше или меньше, если они, оба Охотники, его, дурацкого такого и неправильного Защитника, признали и отметили?.. Уже ничего не изменить. — М…мне… мне будет больно?.. — сипло спрашивает он, тянется рукой к младшему, глядя в алчно горящие глаза — и тот к руке льнет щекой, выглаживая пальцами крепкие мышцы бедер, судорожно напряженные. Вторая широкая ладонь ложится случайно на колено старшего, пытаясь опереться, чуть сжимается — и тот чуть подталкивает его под спину, подвигается ближе. — Нет, — рычит жарко Тьелко. — Не будет. Только сначала немного… странно. А потом — хорошо. Курво, держи. — Отлично, — выдыхает сбивчиво Атаринкэ, убирая одну руку. — Не бойся, Морьо. Тише. Даже неприятно не будет… я постараюсь. Карантир закрывает глаза, сцепляя зубы. — Если даже не больно — какого балрога вы так обо мне беспокоитесь?! — на удивление понятно и плавно, почти зло — или обиженно, — выговаривает он. — Я выдержу все. — Потому что мы не хотим, чтобы ты выдерживал, Мори. — Мы хотим, чтобы ты наслаждался нами так же, как мы с Тьелко — тобой. Ты не инструмент же. — Ты наш Защитник. Мы не об тебя удовлетвориться хотим, ну. — Мы хотим быть с тобой. Мы хотим владеть тобой. Мы хотим, чтобы ты полюбил — нас. Морьо всхлипывает. Глухо, позорно, хрипло. Не инструмент. Быть с ним. Он — полюбил их… — …я всегда. В ином смысле, но я… всегда. Каждую минуту. Куруфинвэ заставляет его умолкнуть, вцеловывая в подставленное плечо Келегорма. А потом… касается. И все собственные ощущения, что привычно пытался игнорировать Карантир, вспыхивают с такой силой, что их невозможно не принять. Пальцы младшего брата касаются его члена, истекающего влагой и почти до боли напряженного, твердого и гладкого, почти как лакированное дерево, только горячего, скользят вниз по «шву», дальше, ладонь — становится очевидно, — облитая чем-то прохладным и скользким, влажным, ныряет между разведенных ног. Мажет по коже. — Расслабься, Мори, — советует тихо-тихо старший, ловит широкую ладонь, подносит к губам. Лижет крепкие измозоленные пальцы, каждый по-очереди, проходится ловким языком между, целует в развернутую часть — прямо в центр. — Все хорошо. Курво вновь и вновь никнет жадно и властно, целует брата — отвлекая будто, вжимая его в Тьелко. И это срабатывает. Оба приема срабатывают — и касания к слишком чувствительным для мечника ладоням, и жаркие поцелуи. Напряжение стихает, смягчается во всем теле, позволяя Морьо расслабиться, забыться в общих чувствах, и оттого ощущение странное различается в мареве иных не сразу. Слишком поздно даже, для инстинктивного сопротивления. Крепкие изящные — и обнаженные от извечных колец — пальцы кузнеца в скользком и влажном, холодном, движутся медленно внутри, два сразу. И действительно — совсем не больно. Именно странно. До мурашек, до рваных вздохов, до попыток свести колени — странно. И до… — Ох… Мори, ты… ты так красиво стонешь, — судя по дрожи в голосе, Тьелко и самого снова ведет. — Курво, дай мне его поцеловать, а. Ну, иди сюда… Карнистир на каждое движение хрипло, низко то ли стонет, то ли скулит, жмурясь. Ему и стыдно, и хорошо, и он большую часть чужих слов просто не слышит, только голоса — звонкий, как трубы Оромэ и шорох тетивы, и тягучий и резкий, похожий по тембру на отцовский, но ласковый, мягкий, нежный… Слова мимо сознания проносятся, не оставаясь даже на миг, не передавая смысл. Зато отпечатываются хорошо в сознании прикосновения. Линии, которые выводит ладонь Тьелко по груди, цепляя легко-легко темную кожу ногтями, горят, медленные, аккуратные движения пальцев Курво внутри заставляют вздрагивать от пробирающего странного, непривычного удовольствия, продолжая откликаться протяжными громкими выдохами. Влажные, мягкие губы и острые зубы старшего исступленно, жадно впиваются в его рот, заглушая это жалкое хриплое подобие сладостных стонов (но и в слова об их красоте все равно отчаянно и безоговорочно верится, ему бы не стал врать ни один из них, не так ли?.. не стал бы ведь?..), а вторая ладонь младшего, жмущегося к нему всем телом, крепко стискивает пояс, точнее, выступ подвздошного гребня, и от этого жеста сильнее еще сбивается дыхание. — Мгххм… В… вы… Огонь, разгорающийся в теле от судорожно бьющегося сердца, от касаний распаляющих и горящих от поцелуев губ, от алых от смущения и неловкости ушей и от куруфиновских укусов коротких, расцвечивающих шею, надплечья и ключицы алыми окружьями, стекает вниз, под косые мышцы живота, медленно растворяясь, но остающиеся крохи накапливаются — очень, очень понемногу. Жажда сводит с ума. Иначе Морьо бы не сказал — в трезвом или хотя бы немного здраво мыслящем рассудке он бы никогда не смог позволить себе так вздрагивать между собственными братьями, так открыто принимать ласки, так выгибаться, отдаваясь их воле и молчаливым пожеланиям. Но сейчас… сейчас он сам свое желание не способен контролировать. Сумасшедшее, пылающее, жгущее изнутри. Его лишь слегка сглаживают движения пальцев младшего брата внутри, расслабляющие и растягивающие, аккуратные, но словно бы умелые. А может и не словно бы?.. но ведь… Впрочем, какая разница. — К… Курво… — хрипит Морифинвэ, чуть приоткрывая едва способные сфокусироваться глаза. — Хв… хватит… В дрожащем сиплом голосе звучит невысказанная — он просто не знает, не понимает, как сформулировать, — просьба. — Уверен? — спрашивает его почему-то Тьелко. — Не думай, что если мы выросли не такими глыбами, как вы с Нэльо, ты не заметишь… иных размеров. Можешь поверить, еще как прочувствуешь. — П о ж а л у й с т а. Морьо чувствуют, как в ответ на эту тихую, но горячую мольбу его оба брата вздрагивают судорожно. Курво шипит — выравнивает дыхание. Медленно отводит руку (от внезапной обычной пустоты становится как-то… голодно, неуютно, Карантиру даже взвыть хочется, мол, верни как было), посмеивается коротко, выдыхая: «Хороший подарок, природа», — и чуть тянет к себе дрожащие бедра среднего, чуть поднимая и разводя их шире. Тот каким-то инстинктивным порывом прикусывает ребро ладони. Если даже будет больно — они не узнают. Как никогда не знали. Они так стараются, он не может их подвести, не может помешать им насладиться… не должен. Но боли нет. Вернее, есть — когда Курво, чуть помогая себе ладонью, толкается внутрь первый раз, входит мягко и медленно, и его член действительно оказывается чувствительно… больше ожидаемого. Но эта боль исчезает сразу же, остается чувство наполненности только. А стоит ему двинуться… Хриплый, низкий для эльфийского голос Карантира в восклике взлетает к потолку. Тьелко обвивает дрожащее, экстатической судорогой будто сведенное тело брата руками, обеспокоенно, жалобно взрыкивает — даже слов не нужно, чтобы услышать это тревожное «Тебе больно?!». Держит, гладит, будто успокаивая вздрагивающее хроа Морифинвэ. — В… все… хорошо… — сквозь невольные слезы усмехается тот. — Курво, п… пожалуйста… — Расслабься. Ты сжался весь, — шепчет сбивчиво младший, приникая всем телом и стискивая пальцами его бедра. — Ох… Эру, какой же ты жаркий… тесный… Морьо краснеет еще сильнее, всфыркивая и запрокидывая голову. И — скрещивая за спиной брата крепкие лодыжки, почти силой подталкивает к себе. Безмысленно, на чистых инстинктах. Ему хочется — ощущать, чувствовать, плавиться от чужих движений, и это кажется таким неповторимо естественным счастьем, что в истоме ощущений он сам не понимает, почему вообще пытался от них сбежать, почему так боялся. Пальцы его сжимают покрывало кровати, сам Карнистир тянется слепо к старшему, целует под скулой, ему-то с его ростом легко, имея достаточно сил опереться, поднять ослабшее тело и зверино уткнуться лицом под ухо, зарываясь в светлые волосы. — Ть… Тьелко… Руки… — Быстро освоился, — фырчит тот, целуя коротко в кончик трепещущего соблазнительно возле самых губ уха. — Курво, отпускай. Раз его так размазывает… не бойся, Мори, наш младший просто тебя жалел. — Б-больше н-не буду, — зловеще ехидничает тот, ловя губами экстатический всхрип среднего, вновь впиваясь тяжелым властным поцелуем — и ускоряя, усиливая собственные плавные движения. Мягкие толчки превращаются в обрывистые «удары», жадные, чуть грубые, жесткие. Но в этих рваных и сбивающихся ритмичных фрикциях чувствуется такое дикое, кипящее желание обладать, что Морьо лишь сильнее ведет. — Не теряйся слишком, — урчит ему на ухо старший, едва слышно посмеиваясь. — Мне тоже хочется твоего внимания, Мори. Держаться очень тяжело. А вдвоем… нет, ты этого пока не выдержишь. К такому готовиться нужно заранее… потом. Обязательно потом. Руки Туркафинвэ становятся чуть жестче, цепляются чуть сильнее, выглаживая, царапая смугловатую кожу, сжимая ребра, скользят выше — и стискивают жесткие мышцы широкой груди, трутся ладонями о напряженные полусферы темных сосков, пальцы аккуратно касаются, перебирая… вот он действительно умело ласкает, это чувствуется в его уверенности и в даруемых ощущениях. У Тьелко есть опыт и… и Морьо кажется, что довольно разнообразный. Слишком уж изучающе, внимательно тот относится. Для того, кто захвачен азартом Охоты… это ведь не свойственно. Впрочем, туман удовольствия задуматься всерьез не позволяет. Курво, рывками движущийся внутри, вбивающийся с диковатой, властной силой в расслабленное, горящее от Жажды тело — не позволяет. — П… потом?.. — умудряется не иначе как выстонать жалобно Морифинвэ, тянется — одной рукой за голову, обнять за шею старшего, другой вперед, впутаться пальцами в растрепавшиеся кудри младшего Охотников своих (о Вечная Ночь, с в о и х), притянуть к себе обоих… Куруфинвэ шипит почти зло — хотя нет, скорее, обиженно и жадно: — Ты наш. Навсегда. — Навсегда, — подтверждает тихим выдохом Тьелкормо, добавляя в один голос с младшим из Охотников на ухо брату: — Наш Морьо. Это окончательно плавит разум, и средний феанарион полностью теряет себя, тонет в собственных ощущениях и чувствах, лишь изредка выныривая. Ему и жарко, и одновременно холодно, ему полно, сладостно — то, как Куруфинвэ жадно его… берет? Да. В книгах это называлось так. О Эру… — то, как движется быстро, дрожаще-размашисто, с каждым движением доставая будто до пламени под мышцами, в глубине живота, разжигая его все ярче и ярче… а руки старшего совсем не успокаивают, напротив. А в какой-то момент и вовсе — ловкая ладонь крепко и с тем ласково сжимает его собственный член, с которого вязкой смазки на кожу накапала уже, кажется, небольшая лужица, движется вдоль всей длины, легко и ритмично, привычно будто работая запястьем. Каким чудом все движения в какой-то момент сходятся в одном ритме, да и в какой момент это происходит вообще — Морьо не понятно, но среди смазанного мира, где есть только он, его ощущения и тепло распаленных тел обоих братьев-Охотников рядом, да их голоса — смутные, перекатывающиеся заботливым рычанием и сладострастным резким, сбивчивым шелестом в затянутой дымкой голове, — особенно яркой вдруг становится пульсация огня и жара в своде бедер и чуть выше, и пальцы Куруфинвэ сжимаются в ритм его рваным сильным движениям на удобно выступающих гребнях костей, и даже небольшой амплитуды хватает, чтобы от силы этих движений удовольствие прошивало вспышкой молнии все вдруг обретшее болезненную чувствительность тело… — Морьо… — Курво шепчет еле слышно, склоняясь к нему, касается губами распахнутых в сбивчивых хриплых поскуливании и стонах губ, просит почти, — Я хочу быть в тебе, когда… Карнистир кивает судорожно — да, да, конечно, что угодно… только не останавливайся… не прекращай… — даже о содержании больше по интонации судит. Но понимает все равно верно. Слишком этот вопрос кажется естественным, слишком очевидным. И почему-то до судорожно сжимающегося сердца и мокрых капель на ресницах — сладостным. Как-то «пожалуйста, брат?..», за которым последовали два первых их укуса. Это желание Курво — оставить часть себя, часть собственной жизни, внутри его тела, — считывается инстинктивно как проявление сильнейшей привязанности. Проявление искренних чувств. Проявление… любви? Морьо всхрипывает надрывно, выгибаясь, невольно подталкивается навстречу движениям братьев — руки и бедер, — и в темноте под веками перед глазами вспыхивает тот же огонь, что судорогой наслаждения сводит тело. Еще несколько движений кажутся ему вечностью, в удовольствии он тонет окончательно, слыша над ухом рваные резкие вздохи Курво. — Н… не… не выдержу больше, — шепчет тот, звеня цепочками в волосах. — Морьо, ты такой… ты такой… такой хороший… такой тесный… ты м… наш, наш, наш… Атаринкэ вжимается в раскинутые бедра глубже, сильнее, изливаясь, и Карантир сам вздрагивает, распадаясь следом за ним на тысячи осколков, разлетаясь вдребезги. Его собственное семя пачкает ладонь старшего и поджатый напряженный живот. Тьелко ловит в руки обоих их, смеется, кусая за дрожащее ухо среднего брата. Отводит в сторону испачканную. — Еще немного — и я сам бы… не выдержал, глядя на вас. Морьо откидывается на него, опирается послушно спиной. Но дрожь возбуждения в теле не проходит окончательно, даже когда Курво отстраняется едва-едва, оставляя его практически опустевшим. — Т… Тьелко, а ты? — шепчет хрипло он, поворачивая голову. — Как же ты… — А ты хочешь? — тот смотрит серьезно, хоть и улыбается. — Хочешь лечь и под меня? Уверен, что… — Да. Да, да и да. Голос Морьо быстро выравнивается, когда ослабевает чувствительность. — Я не могу обещать, что буду так же нежен, как Курво, — спокойно, предупреждающе роняет Келегорм. Руки его как-то очень меланхолично перебирают жесткие темные волосы, чуть тянут, гладят плечи, еще сведенные напряжением… как-то очень сдержанно. — Ты… не желаешь?.. Морьо вздрагивает от холода, вдруг пробравшего до костей. А что… что если Тьелко его не хочет — вот таким? Использованным, растянутым, раскрасневшимся сильнее и ярче обычного и без того темного цвета, испачканным, хранящем внутри чужой след… что если Тьелко… — Не желаю?! Я?! Вот дурак, — обрывает его старший, перенося ослабшую его ладонь на собственные штаны. Горячее вожделение ощущается так же, как было ощутимо его собственное, и Тьелко склоняется ближе и шепчет. — Теперь чувствуешь, насколько?.. Куруфинвэ лениво, сыто смотрит на них и усмехается. — Тебе просто дали отдышаться, Морьо, не волнуйся. — Мы же сказали, что не хотим причинить тебе боль. Или как-то неприятно сделать, — кивает брату в плечо Турко. Тот ежится — и криво улыбается, неумело, неловко. — Прости. — За что? — в голосе старшего искреннее удивление. — Я… усомнился в твоей искренности. Это непозволительно. Куруфин всфыркивает. Подтягивается обратно к братьям поближе, кончиками пальцев поворачивает лицо Морьо к себе — и смотрит прямо в глаза. — Ты можешь сомневаться в других, в их словах и в их намерениях, — четко и спокойно проговаривает он. — Даже самых близких. Главное то, что ты решаешь делать. Ты — доверяешься нам. Ты соглашаешься быть с нами. Этого достаточно. И то, что, усомнившись, ты сказал об этом прямо, только делает тебя рассудительным и здравомыслящим. — Между прочим, половина его слов — это твоя же цитата, Мори, — жарко выдыхает Тьелко в смугловатую шею, легко прикусывая. — Ты сам говорил, что сомневаться можно всем и во всех, а четкая категоричность — признак Искажения. Карнистир всхлипывает, вздрагивая, склоняет к плечу голову, открывая для старшего Охотника шею. Огонь, так и не утихший в теле, тлевший углями в своде бедер, вновь разгорается сильнее. Младший брат, устроившийся сидя на пятках ровно между подсогнутых колен, тихо хмыкает, переглядываясь через плечо со вторым братом, и проводит мягко ладонью по раскрытому перед ним еще расслабленному телу, кладет руки на спокойно лежащие на бедрах предплечья — и гладит, вдумчиво и ласково, внутреннюю часть. От запястья к локтю, обратно вниз, развернув кисти — по ладоням пальцами проходится… — Ты действительно такой хороший, Морьо. Такой трепетный — вот так, когда доверяешь, когда открыт. Такой чувствительный… А еще тебя даже после одного захода весьма несложно возбудить снова. Ты словно создан для нас… словно задуман быть нашим. На двоих. Каждое слово и каждое касание к чувствительным рукам растекается вновь разжигающим возбуждение в крови теплом. Четвертый чувствует, как вновь чаще бьется сердце, как тянет жаром мышцы живота, — Уверен, что все еще хочешь, Мори? — тихо шепчет Тьелко, почти касаясь его уха, но голос его звучит слишком рвано и тяжело для того, кто способен отпустить. Слишком жаждуще, алчно, голодно. Рык в нем из спокойного перетекает в нервный. — Я бы не простил себя, если… — Ты можешь заткнуться и просто… заняться делом? — хрипит низко между злостью и жалобностью Карнистир. — Хочу, все, разговор окончен. Ему хочется добавить нелепое, странное сейчас выражение — то, что он слышал в рассказах самого старшего Охотника, то, о чем якобы просили его. Дурацкие слова просто застревают в горле, и он встряхивается, чуть отлипая от брата, рвано мажет губами по скуле Курво, тут же удивленно шатающегося, но ловящего его в объятья — и усмехающегося. — Тьелкормо. — Сильные изящные пальцы, все еще непривычно хрупко обнаженные без золотых колец, впутываются в волосы, стискивают широкое, сильное плечо. — Тебе тоже пора себя отпустить. Иначе ты сорвешься. Помни, Морьо у нас… — Да-да, Мори у нас один, и это, балрог дери, единственное, что помогает мне держаться!.. — рычит почти яростно старший. От желания, кипящего в его голосе, Карантира ведет еще сильнее. — Мори, колени. Защитник не успевает уточнить, что именно «колени», но Курво впивается медленным, глубоким и давящим, властным поцелуем в его губы, легко тянет к себе, все отстраняясь и отстраняясь зачем-то… сначала хватает просто вытянуться вперед, потом, подвернув ноги, приходится сесть на колени, потом встать, наклоняясь, чтобы опереться на чужие почти столь же сильные — но не по-воински, а по-ремесленному — плечи… Понимание прошибает молнией вместе с прикосновением дрожащей ладони Тьелко между лопаток, ногти его легко-легко царапают кожу, но этого хватает с лихвой, чтобы глухо и жарко взвыть в губы Курво. «На колени». Вот что. Морьо отрывается, чуть отталкивается от младшего Охотника, только чтобы посмотреть этому улыбающемуся ехидно хитрецу в глаза — и тут же прячет полыхающее лицо между его надплечьем и шеей, цепляясь за нее слишком сильными для того, кого вот так вот позорно поставили без секундной даже заминки, руками. Как же, наверно, похабно он выглядит. Ужасно. Не изящно, некрасиво. Еще не до конца уплывший разум держит контроль — и этого хватает чтобы понимать, каким его видит старший из его Охотников. Понимать и… стыдиться. Он совсем не тот, кого удобно было бы взять так… наверное. Не тот, кого можно было бы накрыть собой целиком, по-звериному покрыть своим телом. Слишком выше и шире в плечах и ребрах. Но рука Тьелко выглаживает его спину между лопатками, и он прогибается в пояснице, жалко хрипло скуля в белую кожу Куруфинвэ, уложившего руки там, где на поясе по обеим сторонам костного столба позвоночника красуются дурацкие ямки. — Наш, — коротко взрыкивает Туркафинвэ, убирая одну руку. Звенит пряжка, и Темный чуть напрягается в странном околострахе-околонапряжении. Но старший лишь прижимается — просто прижимается — к нему, накрывая собой, кусает — чувствительно, почти больно — за загривок, трется бедрами о его, и Морьо чувствует чужой зажатый между их телами член. Горячий, пульсирующий, твердый, как гранит. Живот сводит от слишком рано для полутрезвого сознания появившегося острого желания почувствовать его в себе. Пустота злит и огорчает, а осознанное, слишком осознанное желание — смущает, выжигает стыдом, стискивает судорожным ознобом и напряжением. Курво мягко гладит его бока, пребирая ребра. Шелестит тихо: — Расслабься. Не надо так бояться. Зубы Тьелко коротко и сильно сжимаются на его коже, ровно на лопатке, он зализывает, зацеловывает оставшийся круг отпечатка. — Хочу тебя. Мори-Мори-Мори, я так хочу взять тебя прямо сейчас, о Ночь… — слова в его бешеном полурычании различить сложно, и на сильное, но изящно-тонкое запястье, наворачивается петля жестких спутанных черных волос. Но свое жадное желание Тьелко еще держит — едва удерживая. Трется, вжимаясь в тело брата, жарко дышит, то губами одними, то зубами прихватывая кожу. — Да где же… — Вот, — ехидно откликается Курво. Стеклянно скрежещет что-то, и Келегорм с явным усилием чуть сдвигается, переступает коленом через ногу Морифинвэ, прижимается уже к бедру — между ягодиц скользят прохладные влажные пальцы, дрожащие от жадности и напряжения. По внутренней части бедер медленно стекают нагретые телом капли этой странной полувязкой-полужелейной то ли мази, то ли как-то иначе названной не-жидкости. Тьелко не хватило бы терпения поступить так же, как Курво — но Морьо почему-то кажется, что сейчас и не нужно этого. Достаточно самой малости. Если он сумеет расслабить дрожащее в тревоге и Жажде тело — точно будет достаточно. И он старается, опирается на Куруфина, позволяя тому поддержать, дышит — как бы от неловкости и непривычности ощущений не перехватывало горло, — и постепенно заставляет себя расслабиться. Келегорм, кажется, понимает — инстинктивно чисто, на одних эмоциях своих, тянет, впутывая пальцы, за волосы, шепчет-урчит на ухо, часто и жарко дыша: — Правильно. Какой ты молодец… — и при этом голос его, полубезумный, полузвериный какой-то, алчный до хищности, не звучит ни снисходительно, ни с издевкой. Абсолютно искренне. Нежно даже. Морьо тает еще сильнее. Его не уносит так отчаянно в сплошное чувствование — нет, он еще остро ощущает тело и касания, но мир вокруг не заволакивает настолько же плотно. Даже когда старший Охотник вновь прижимается грудью к его спине, кусает легонько за загривок, и входит. Плавно, но быстро, одним движением — и от этого ощущения у Морьо огонь внутри взметывается до самых ребер. Он снова чувствует себя цельным, полным… нет. Наполненным. Он крепче сжимает руки, пряча лицо в шее Курво, чуть смешливо и сыто фырчащего над ухом, но не может удержаться (да и не хочется сильно-то) от ритмичного, хриплого поскуливания в темп сильных, рваных, жадных движений внутри. Тьелко сразу берет его быстро, торопливо, алчно. Не вталкивается, даже не вбивается, как Атаринкэ — скорее, вколачивается сразу на всю длину (их Защитнику кажется, что его член чуть больше, чем у Курво, но, может, ощущения так разнятся из-за позиции?..), тянет за волосы, кусает за шею, плечи, по ребрам укусами вперемешку с поцелуями мокрыми проходится. На каждом движении в этот раз слышно не только три их дыхания — влажное хлюпанье стекающей по внутренней стороне дрожащих бедер Морьо смазки, смешавшейся с белесым семенем Куруфинвэ, остававшимся внутри, похабные, горячие шлепки одного тела о другое, скрип ложа и даже рваное постукивание ножек о каменный пол… сила толчков старшего настолько велика, что кровать вздрагивает — тяжелая дубовая кровать, которую сдвинуть было бы проблемно! — и каждый настолько глубоко чувствуется… И это так хорошо, так сладко, что Морьо сползает по груди младшего Охотника и брата, отчаяннее цепляясь, стонет — громко, рвано, хрипло, не сдерживая свой голос. Курво шепчет наигранно-обиженно: — А со мной только скулил… — но средний сам его прерывает жадным поцелуем. Оказывается, бывает и так. Можно целоваться отчаянно, молитвенно-жадно, вылизывать и прикусывать чужие губы, не пробираясь вглубь, касаясь — и тут же отрываясь, и вновь касаться, словно удерживаясь, извиняясь, боготворя, благодаря… Курво сам его отстраняет — шумно, торопливо дышит. — Морьо… какой же ты… — ласково вышелестывает он, глядя в глаза. И вдруг хмурится. — Тебе больно? Туркафинвэ мгновенно замирает настороженно, лижет искусанную смуглую шею, надплечье в собственнических темных пятнах, взрыкивая над ухом совершенно зверино — и вопросительно. Едва не разжимает руку, держащую брата за волосы. — Н… нет… — хрипло всхлипывает, смаргивая непонятные, необъяснимые самовольные слезы, тот. Дергается чуть… и сам качается, насаживаясь на чувствующийся очень ярко внутри член старшего. Прогибается, подставляясь. — Еще… Тьелко, п… пожалуйста… По изогнутым в улыбке кривой губам текут соленые капли, и светловолосый охотник откровенно ликующе взвывает, за темные пряди небольно, но настойчиво тянет, будто прося подняться — и, стоит Морьо его послушаться, дрожащими ладонями опираясь на плечи Куруфинвэ — о Ночь, так движения чувствуются еще слаще, грубее и резче, как это вынести, как… — подныривает под одну руку, впиваясь пальцами своей свободной в бедро, заставляя замереть обратно, и тянется к лицу Защитника, почти неестественно гнущегося под требованиями жадных касаний. Губы его — влажные, жесткие, от прикусываний распухшие — скользят по рубленой будто нижней челюсти, по линии у шеи, собирая слезинки. Скулит в унисон с хриплыми, полусорванными всхлипами-воскликами Карнистира. — Красивые, — шелестит восхищенно Курво, обеими руками вновь лаская удобно подставленное тело брата. Кладет ладонь на его живот, на своде мышц, над костью, и чуть надавливает — тот от и без того ярких, а теперь еще усилившихся, ощущений вздрагивает сильнее… — и младший усмехается. — Тьелко… я чувствую твой ритм, ты можешь еще быстрее. Не бойся. Морьо ведь нравится то, как ты его берешь?.. хочется больше? Голос его звучит искушающим змеиным шепотом, а рука вдруг оплетает искусно, аккуратно напряженный до дрожи, до капель прозрачных, стекающих по поверхности, член Морифинвэ, темный от прилившей крови. Движения его ладони совсем иные, чем у Тьелко, но это равно сводит с ума, заставляя все отчетливее и торопливее вплетать свои стоны, честные и открытые, в сладкую симфонию звуков их полузвериной страсти — шлепков тел, хлюпанья смазки, скрипа и постукивания ложа… — Ну же, Морьо. Скажи — тебе ведь хочется больше? Попроси его. Средний смотрит на него полувозмущенно-полужадно и, найдя ухо старшего рядом с собой, сипло выдыхает сквозь счастливые слезы: — Тьелко… пожалуйста… в… возь… возьми меня ещё сильнее… Тот на мгновение замирает — будто в неуверенности — а потом взмахивает коротко ладонью, глядя в восторженно-счастливые глаза младшего, и, когда тот чуть отодвигается, сняв с себя смуглые руки брата, буквально утыкает их Защитника лицом в покрывало, впечатывая щекой. Взрыкивает, крепче стискивая волосы, склоняется — и вновь кусает за спину. До шеи или плеч он просто не достает, и Морьо на миг чувствует себя из-за этого нелепо нескладным, неподходящим им… а потом это чувство сгорает в ярко вспыхнувшем огне удовольствия. Пламенные искры перед глазами пляшут на каждом рваном, быстром, глубоком толчке, и если бы только это — осознание того, как грязно и по-звериному похабно он сам выглядит, сжавшиеся в волосах и на дрожащем вскинутом бедре руки, цепкие и легкие, звуки непривычно-слышные… все это лишь сильнее взводит, натягивает, как лук перед выстрелом. Тьелко взрыкивает, довольно и громко, хрипло едва выговаривает (и становится очевидно, что молчит он лишь потому что по-эльфийски ему, кажется, даже думать сложно): — Моррррри, разреши… тоже… Он ведет ладонью, отпустив волосы, вдоль позвоночника по спине, отмеченной окружиями зубов раз десять, если не больше, останавливает на пояснице. — Хочу тоже остаться… Морифинвэ всхлипывает. Упирается локтем в постель, чуть поднимая вздрагивающе судорожно тело, через плечо, кусая губы, оборачивается. — П…пожалуйста… останься… Курво склоняется к нему — касается виска губами, убирая спутанные пряди с мокрого лица. — Обоих собрать захотел… Теперь точно наш. И какое счастье, что ты — это ты, Морьо. Ладонь его чуть теснее сжимается, лаская, сытое, довольное смешливое шипение успокаивающе шуршит над ухом у среднего, и тот утыкается в его опорный локоть. Туркафинвэ ускоряется еще на долю ритма, дыша надрывно, хрипло и сбивчиво, цепляется обеими руками за пояс, легко подталкивая брата к себе, буквально насаживая на собственный член, и без того входящий легко и глубоко на каждом рывке. В какой-то момент содрогается, вжимается в бедра, торопливо ложится-рушится грудью на спину его, льнет тесно-тесно… — Наш… Морьо всхрипывает полусорванно, чувствуя уже понятное жаркое ощущение внутри — переполненности и растекающегося… в случае Тьелко — огня, жгучего и греющего — и сам выплескивается. Капли его собственного семени пачкают покрывало и запястье Куруфинвэ. Тот вытягивается рядом, разжимая руку. — Диким ты так же хорош, как поддающимся. Я сам едва снова не поймал ваше состояние… было бы неловко. Тьелкормо чуть отстраняется, отпускает брата — но остается рядом, мягко вылизывая и зацеловывая отметины от зубов на его спине, помогает медленно опуститься, вытянуть ноги и выпрямиться — и только после этого сползает вбок, чуть тянет за косичку. — Мори, поцелуй меня, — тихо просит он. Так почему-то спокойно, осознанно и будто бы печально, что у Защитника сердце сжимается. Он сам касается — бережно и мягко — чужих губ, тянет к себе еще ближе, обнимая. Словно передать пытается то, насколько привязанн. Курво укладывает сложенные руки и подбородок на плечо Морифинвэ, спрашивает: — Ты сказал, что любишь нас. Это порыв — или ты серьезно? — Серьезно, — чуть отрываясь от старшего, говорит тот. Улыбается — устало и счастливо, не до конца осознанно еще. — Вы оба — мои братья. И… знаете, что, идиоты? Оба вскидываются, полусбрасывая оставшееся наваждение желания и удовольствия — одинаково возмущенные. Морьо поворачивается на спину, вытягиваясь, и прижимает их к себе. — Вы - м о и Охотники. Тьелко фыркает. — А ты — наш Защитник. Курво кивает, устраивая голову на чужом плече.