Шахматная доска

В школьной столовой душно и шумно, а также ужасно воняет квашеной капустой. Можно было бы пойти в библиотеку и сидеть там, мелькает в мыслях у Вани, — но тогда придётся пропустить обед, а это уже почти преступление. Поправляя чёлку одной рукой и сжимая ложку другой, школьник продолжает сверлить взглядом шахматную доску. Совсем скоро отборочный школьный турнир, а злополучная комбинация никак не хочет усваиваться в памяти. Фигуры продолжают стоять по стойке смирно, а в голове не формируется ни одного варианта решения проблемы. Силясь абстрагироваться от внешнего шума настолько, насколько это вообще возможно, Ваня лишь ниже наклоняется к доске. Не хочется признавать своё поражение и доставать учебную методичку, чтобы подсмотреть правильное решение. Мозги кипят и плавятся, а суп по истечении времени превратился в слегка солёное недоразумение. Ну и сколько он тут сидит? Уже, наверное, целый урок и всю перемену, благо освобождение от физкультуры позволяет иногда проворачивать такие фокусы. Ваня хмурится и невольно кусает губы. Решение плывёт где-то на краю сознания, и школьник нервно дёргает ногой, концентрируя уже порядком уставший мозг. Ответ почти чувствуется на языке и в кончиках пальцев, а Ваня, уже готовый ощутить радость и гордость от все-таки выигранной битвы, резко дёргается в сторону. Прямо по центру шахматной доски прилетает красивенький и совершенно новенький кожаный мячик, тут же руша не только построение фигур, но и Ванину надежду на победу в турнире. Янковский раздражённо поворачивает голову туда, откуда прилетел кожаный шар, и уже знает, кого увидит. — Эй, недотепа, по головушке не прилетело? — искренне спрашивает причина всех проблем и несчастий в жизни Вани, а если по-простому — Тиша. Тиша — звезда местного производства, отличник, комсомолец, мечта всех девчонок и подрастающая надежда советского спорта. Тиша, который сейчас стоит в перекошенной форме, с галстуком на плече и неловко вытянутой рукой. Ваня на такой жест, искреннего, в кавычках, беспокойства лишь брезгливо кривит губы и хватает пальцами мяч. Доиграть партию уже не получится, но и позволить этой бандитской компании веселиться, Ваня тоже не может. — Не дождёшься, Жизневский, — выплёвывает Ваня, сгребая фигуры и доску в свой портфель. Мяч из рук он не выпускает. Сердце быстро колотится то ли от гнева, то ли от чего-то ещё, непонятного и неизвестного. — Да я ж не со зла! — добродушно восклицает Тиша, изгибая губы в лёгкой улыбке. — Ты просто сидел как раз в том направлении, куда полетел мяч! — ещё и глумится, гад. Компания позади Тихона негромко хихикает, наблюдая за представлением. — Какая жалость, — фыркает Ваня, — Мне совершенно плевать. — и с чувством закидывает портфель на плечо. Осталось только обогнуть все препятствия и героически сбежать из школьной столовой, прихватив трофей. Ваня уже было делает несколько шагов в сторону выхода, как на плечо падает широкая и большая, что, вообще-то, не должно быть свойственно школьникам их возраста, ладонь. — Мячик-то отдай, Ванько, а то не по-человечески как-то — звучит где-то над ухом. — А в тебе вообще ничего от человека нет. — тут же прилетает в ответ раздражённым тоном. Янковский дёргает плечом в попытке сбросить надоедливую медвежью лапу, а мяч прижимает к груди покрепче. — Заберешь потом у завуча. — Ну Ванько! — звучит уже совсем близко к уху, — один раз случайно попал, чего ты скуксился? Не хрустальный же, и фигурки твои тоже целы. Тихон, закончив свой оправдательный монолог, естественно тянет ручищи в сторону круглой вещицы. Ваня на это отскакивает в сторону, недовольно зыркая. — В столовой мячом не балуются! И вообще! Из-за тебя я опять не попаду на соревнования! — звучит даже как-то слишком обиженно. Ваня такого не планировал. — Заберёшь у завуча. — говорит уже более непреклонно. Янковский круто разворачивается и практически вылетает из столовой. Пока не отобрали мяч и не дали по морде, естественно, а не из-за того, что уши неприятно горят, а на плече всё ещё чувствуется тёплое прикосновение. Тиша же остаётся в столовой, слегка озадаченно смотря вслед. Все шахматисты такие нервные или ему просто особенный попался?

***

Позаниматься шахматам ему не удалось ни на следующей перемене, ни даже в конце учебного дня. Везде преследовало это злополучно жалобное «Ванько, отдай мяч». Его, кстати, Янковский так завучу и не отдал. Поводом для такого решения послужило то ли сострадание, то ли банальное нежелание портить отношения с доброй половиной класса (ведь Тиша, как назло, был со всеми дружен, так ещё и был одноклассником). Остальные варианты Ваня яро отметал. Наконец, удрав от нежелательного, во всех смыслах, внимания к собственной персоне со стороны Тихона, Янковский расположился в одном из пустых классов. Уроки уже закончились, а значит добрая половина учеников радостно высыпала во двор, растекаясь далее по улицам города и поскорее спеша по домам. Ваня же в это время разложил на парте пострадавшую от круглого гостя шахматную доску и принялся расставлять по памяти фигуры. Преподаватель, тренирующий его на отборочные, должен был прийти совсем скоро. А до этого момента Ваня со спокойной душой может вспоминать желанную комбинацию. Облокотившись грудью на стол, школьник потихоньку начал восстанавливать прерванную ранее днём мыслительную цепочку. В классе было душновато, и совершенно невозможно было сосредоточиться. Сняв школьный пиджак, Ваня небрежно откинул его рядом на скамейку, прямо туда, где лежит мяч. Становится лучше и даже прохладнее, но мысли в порядок так и не приходят ни через 5, ни через 10 минут. Взгляд то и дело норовит соскользнуть вбок, ловя очертания кожаного мяча. Память подкидывает воспоминания о событиях в столовой, а Ваня, слегка алея щеками, трясёт головой. Ну бред. И что его вообще может так беспокоить? Подумаешь, мяч, подумаешь, одноклассник возомнивший себя центром мира. Подумаешь. Дверь неожиданно скрипит. Янковский облегченно выдыхает, понимая, что с приходом учителя, хоть на время перестанет думать об одной дурной кудрявой голове. Но, подняв взгляд, так и застывает с немного глупым выражением лица. Вместо учителя в класс заглядывает та самая дурная головешка и широко улыбается. — Ванько! Нашёлся все-таки — тянет довольно и проскальзывает в кабинет, прикрывая дверь. — опять в фигурки свои играешь? Тиша подходит ближе, опираясь своими широкими ладонями на столешницу. Рукава школьной рубашки небрежно закатаны, а школьный пиджак утерян еще в начале года. В кудрявых волосах весело играют солнечные блики, а хитрые глаза не предвещают ничего позитивного. — Я занят! Брысь отсюда. — Ваня шипит почти яростно. Никакого покоя ни в этой школе, ни в этом мире. Сердце предательски подскакивает, делая тройной сальхов с переворотом, а уши начинает противно печь. Тихон лишь добродушно пожимает плечами и наклоняется ближе, почти задевая краем галстука одну из фигур. — Уйду, как только вернешь то, что по праву принадлежит мне. — говорится практически незаконно низким голосом. И когда он успел стать таким? Ваня помнит, что ещё летом Тиша голосил звонким сопрано, а сейчас получается чуть ли не бас (конечно, если судить скудными знаниями Янковского в музыке). Шахматист за партой отклоняется чуть назад, недовольно хмурясь. Рука практически неосознанно ложится поверх мяча, валяющегося под пиджаком. — Не отдам. Это залог в качестве моральной компенсации и гарантии моего спокойствия на ближайшие дни. — Ваня гордится, что голос даже не дрогнул, а глаза не бегали, продолжая смотреть ровно на Тишу. Высокая фигура в ответ вздыхает и сама тянется огромной ручищей через всю парту, чтобы достать мяч. Вот дурак, а обойти не научили? Все фигуры на шахматной доске, естественно, сыпятся, а Ваня начинает шипеть разъяренной кошкой пуще прежнего. — Совсем что-ли?! Наглость второе счастье, Жизневский?! Ты мне опять всю картину раскидал! — Янковский звучит недовольно и даже почти зло. Тонкими кистями отпихивает наглую морду подальше от мяча и собственного личного пространства. Сердце в груди колотится до тошноты. — А чего это мы аж на фамилии перешли, Янковский? — ещё и улыбается, наглец, — я, вообще-то, ничего плохого не сделал, чтобы со мной так обращались! — тонкие Ванины запястья довольно быстро и вполне себе успешно берутся в захват широкой ладонью и отводятся слегка в сторону. Ваня ощущает что-то странное у себя в животе, но искренне не желает узнавать, что это за чувство. — Тем более, это не я присвоил себе чужую вещь, да ещё и такую общественно важную — продолжает тем временем Тиша и пальцами свободной руки цепляет мяч. Красивыми такими пальцами, не длиннее, чем у Вани, конечно, но от этого не менее притягательными. — Не один ты можешь раскулачиванием заниматься! Слабая схватка за мяч завершена безоговорочным поражением. Ваня лишь может возмущённо глотать ртом воздух и смотреть волком. Запястья удаётся вырвать практически сразу.Тихон не собирается удерживать противника, получив свое. По телу проходит слабая дрожь. Так и не дав вразумительного ответа, Ваня снова позорно сбегает из помещения. Ощущение, что внутри происходит как минимум небольшая война, а как максимум какой-то апокалипсис. На столе так и остаются валяться раскиданные шахматы, а на скамейке лежать пиджак и слегка потёртый портфель. Тихон тепло улыбается, прокручивая в руках мяч.

***

Как и всë хорошее, освобождение от физкультуры заканчивается, и отсиживаться в пустом классе или коридоре у Вани больше не получится. Приняв и смирившись со своей судьбой, Янковский печально следует в сторону спорт зала. В одной руке сжимает многострадальную ручку портфельчика, а в другой — незамысловатый мешок с формой. Тихона, с последнего происшествия с мячом, он благополучно избегал. Вернувшись в класс после небольшой истерики, Ваня Тишу не обнаружил, чему очень обрадовался. Кружок по шахматам прошёл в тишине и относительном спокойствии. На следующие дни Янковский на Тихона и вовсе не смотрел, садился всегда на первую парту, на переменах взахлёб читал какую-то книжку, а на уроках старательно слушал и записывал. На Ванино счастье кудрявый бедокур тоже не спешил заговорить с ним. Лишь изредка, когда молодой шахматист не видит, кидал нечитаемые взгляды. И вот, спустя неделю счастливой жизни, Ваня заходит в раздевалку. Почти все дети уже давно переоделись и задорно скакали по залу, разогревая мышцы. На этой территории у Вани нет шансов. Ровно насколько хорош Янковский в умственной деятельности и в последовательном выстраивании сложных стратегий, настолько сильно он аллергирует на всевозможный спорт, а бег так и вовсе считает своим заклятым врагом. После Тихона, конечно. Нехотя снимая синенькую школьную форму, вместе с начищенными туфлями, выглаженной рубашкой и галстучком, Ваня переодевается в спортивный костюм. Белая футболка и короткие шортики сидят на Янковском почти забавно. Как на детсадовце. В голове досадно проскальзывает мысль, что Тиша в спортивной форме всегда выглядит как настоящий атлет. Но, как говорится, имеем, что имеем. Завязав потуже шнурки, Ваня достаёт из портфельчика совсем небольшую шахматную досочку. Турнир совсем скоро, поэтому любую удобную минутку следует тратить на тренировки. Возможно, удастся слинять под шумок с футбола и засесть где-нибудь в дальнем углу. Ваня уверен, что учитель войдёт в его положение. На улице уже давно глубокий апрель, а значит класс нестройной шеренгой выводят на уличную спортивную площадку. Тихон счастливо вышагивает в первых рядах, а у Вани предательски дрожат пальцы при взгляде на высокую фигуру. Первая часть занятия проходит в каком-то мучении. Ванечка, отвыкший (а на самом деле никогда не привыкавший) к активным физическим элементам, задыхается уже после приседаний. Капли пота неприятно стекают по шее прямо за шиворот, а длинная светлая чёлка липнет ко лбу. Ещё и жаркое, почти июньское солнце никак не помогает ситуации. Голова плывёт, и Ваня с трудом опускается на землю, чтобы выполнить отжимания. Что там говорят? Советский человек всегда готов к труду и обороне? Советский человек любит спорт и заботится о здоровье собственного тела? Так вот, Ваня искренне готов отказаться от гражданства, если за это ему больше никогда не придётся так страдать. Тело дрожит, как осинка на ветру, а учитель, как назло, не прекращает считать. Ваня пыхтит и кряхтит, а лицо краснеет от сильной натуги и жары. Взгляд неудачно соскальзывает на фигуру Тихона в первой линии. Этот здоровый лось не только умудряется делать все упражнения быстро и легко, так ещё и совершенно не выглядит уставшим. Если честно, Янковский не понимает, почему это так сильно задевает и будоражит его. Спустя ещё несколько подходов, Ваня обессиленно рушится прямо на землю в попытке прийти в себя. Футболка мокрая и неприятно липнет к телу, а конечности почти вибрируют. 0:1 не в пользу Вани. Солнце ярко слепит в лицо, из-за чего приходится слегка прикрываться уставшей рукой. Из груди все-таки рвётся кашель от нехватки кислорода. — Эй, Ванько! — гремит где-то совсем близко. Ваня слегка дёргается, отползая в сторону. Эту жертву научных опытов он будет игнорировать всеми возможными способами. — Ванько! Ванюш, ты что-то совсем красный — на лоб ложится большая тёплая ладонь, слегка поворачивающая голову вбок. Сердце у Вани подскакивает, но глаза он упрямо не открывает и лишь слабо мычит. В отдалении слышится свисток преподавателя и радостные крики. Значит, уже начали играть футбол? Удивительно, что Тихон не оказался в первых рядах. Наверное, его, как самого живучего, подослал к Ване учитель. — Ты дышать хоть можешь, Вань? Трясешься весь! И шея мокрая! — продолжает Тихон, убирая с лица Янковского прилипшую чёлку. — водичку хочешь? Водичку Ваня определённо хочет. Что ж иногда приходится пожертвовать некоторыми принципами ради собственного блага. — Хочу — выходит совсем как-то жалко и слабо. — Пошли тогда в тень! — большие ладони подхватывают Ваню под плечи и тянут наверх. Коленки глупо подгибаются от усталости. Тихон, кажется, что-то кричит учителю и резво тащит Ваню к деревьям и спасительной тени. — Ванько, спортом надо заниматься! Не только мозг развивать, но и тело. А то, гляди, какой хлипенький, даже отжаться 20 раз не можешь! Янковский на данное заявление недовольно кривит покусанные губы. Его бесцеремонно сажают прямо в траву, пихая в руку бутылку. Ваня краем глаза видит, что Тихон садится совсем рядом, приваливаясь к деревцу. — Без твоих советов обойдусь — бубнит Ваня, открывая бутылку. Открыть, конечно же, получается не с первого раза, но прохладная вода тут же снимает всё раздражение. Янковский жадно присасывается к бутылке, проливая немного мимо, на и так мокрую футболку — Воу, полегче! Захлебнешься же, — причитают сбоку. Выпив где-то чуть больше половины, Ваня, наконец, отстраняется от бутылки. Стало гораздо легче как морально, так и физически. Утирая мокрый рот ладонью, Янковский все-таки смотрит на Тишу. — Спасибо, — делает небольшую паузу, закрывая бутылку, — или что-то вроде того. В ответ лишь довольно улыбаются, выхватывая из тонких пальцев бутылку, — Брат за брата! — хохочет Тихон и счастливо обхватывает Ваню за плечи, — а ты в следующий раз перерывы между подходами делай, а то сердце не выдержит. По плечам бегут мурашки, и Ваня недовольно втягивает шею, моментально напрягаясь. — И без тебя знаю — но руки скинуть не пытается, — просто задумался. — Так задумался, что чуть не посинел? — Ой, да иди лесом, — слабо пихает его Ваня и отворачивает голову. В груди творится что-то совершенно страшное, и вдохнуть удаётся через раз. Янковский спихивает это всё на отдышку после спорта. Тихон смеётся, приваливаясь ближе, и говорит почти в самое ухо: — Ну смотри, а то как же, страна потеряет великого шахматиста, ещё до того, как он станет великим? — улыбается ярко и подмигивает, — беги потом к нам в футбол играть! — быстро подскакивает, махнув рукой. А Ваня и слова вымолвить не может. Только сидит на траве, провожая высокую фигуру взглядом. Его сейчас оскорбили или комплимент сделали?

***

До турнира с каждым днём всё меньше и меньше времени. Ваня ходит как в воду опущенный: бледный, с блестящими бешеными глазами, невыспавшийся и нервный. Красный школьный галстук лишь сильнее оттеняет болезненный вид, а Янковский уже на стены от волнения лезть готов. Комбинации запоминаются плохо, внимание концентрируется сложно. Учитель своими причитаниями о чести школы не помогает, а только усугубляет положение. Не выдерживая такого давления, Ваня прячется от всех в любимом пустом классе. Из людей тут только портреты учёных на стенах. Партия на доске разложена, а Янковский пытается внимательно читать учебник. Надо запомнить побольше, ведь на турнире будут отнюдь не новички. Стрелка часов мерно тикает, гипнотизируя и немного успокаивая. Шахматы прыгают по доске, собирая вновь и вновь замысловатые рисунки. Дышать ровно удаётся с трудом, а пальцы то и дело путаются, хватая ненужные фигуры. «Торопишься» — подсказывает голос внутри. Прикусив губу, Ваня сжимает руки в кулаки. Нужно бы успокоиться, поймать душевное равновесие, но как это сделать, если на душе такой ураган? За своими мыслями Янковский совершенно не замечает, что в классе больше не один: — К турниру готовишься, Ванюш? — раздаётся совсем близко (серьёзно, что у него за привычка дурная), а Ваня в ответ испуганно взвизгивает и бьёт нежданного гостя куда-то по лицу. Повернувшись, Янковский понимает, что нежданным гостем был, как обычно, великий и ужасный Тихон. — Совсем дурак?! Ты чего подкрадываешься?! — выпаливает Ваня в попытке восстановить рухнувшее пару секунд назад достоинство. Ей-богу пищит, как девчушка малая. Уши слегка розовеют Тиша щеку потирает и улыбается невинно. — А удар у тебя что надо, Ванько, — и в глазах ни капли сожаления. Тихон плюхается на скамейку рядом и смотрит на разложенные фигуры. — Кто ведёт? — спрашивает и беззастенчиво поправляет съехавший Ванин галстук. — Ты или ты? — Иди шути в другой класс, КВНщик. Не видишь, я занят? — выходит раздражённо, как Ваня и хотел. Красные уши за волосами благо не видно. — Да я ж не со зла, — а руки продолжают Ванин галстук терроризировать, узелок красивый лепят, — заперся тут и сидишь с лицом мученика. У Янковского сердце где-то в горле, и пальцы дрожат ещё сильнее. Ваня сглатывает тяжело и резко руки Тихона убирает. Нечего ещё трогать его. Отвернуться обратно к шахматам оказывается сложнее, чем планировалось, а смотреть на доску практически невозможно. Тиша рядом румяный и, как всегда, довольный, с этими светлыми кудрями и невозможными глазами — Ничего не мученика. Я, в отличие от тебя, ко всем делам серьёзно подхожу. У меня соревнования скоро, а ты концерт устраиваешь. — Концерт из нас двоих только ты, Ванечка, устраиваешь. Я к тебе, как друг, поддержать пришёл, а ты всё кричишь, — произносит Тихон ничуть не обидевшись, только улыбаться стал меньше. От такого замечания у Вани почему-то краснеют щеки. И ведь действительно, кричит тут пока только он один. Сжимая в руке фигурку ферзя, дабы сделать ход, Ваня немного опускает плечи. — Извини, — выдаёт тихо и кратко. И куда он там хотел поставить фигуру? В голове опять ни одной здравой мысли. Один Тиша и его голос. Тихон опирается на стол, заглядывая в лицо Янковскому. Что-то тёплое и немного волнующее читается в его глазах. Ваня в них отчаянно смотреть не хочет. Вообще куда угодно, кроме этих глаз. Жизневский тем временем переводит свой изучающий взгляд на шахматную доску. Немного посомневавшись, он все-таки убирает Ванину ладонь с ферзя, и взамен переставляет пешку. Говорит тихо и как-то нежно: — Мне кажется, так выгоднее будет, коня не потеряешь. А Ваня смотрит и кричать хочет. От досады и от чего-то жаркого под сердцем. И как он не догадался? Пропустил такой очевидный манёвр. А ведь в книжке написано. Обиднее всего, что догадался Тиша. Он ведь даже не шахматист. — И правда, так лучше будет, — а в носу щиплет от досады и переизбытка чувств. Одна странная ситуация с лёгкостью выбивает Ваню из равновесия. Сказываются месяцы стресса и тревоги по поводу турнира. Янковский весь сжимается и тупо смотрит на доску. Заплачет сейчас и точно выставит себя последним дураком. Поэтому лишь сильно прикусывает щеку и молчит. Глаза немного влажные, но их легко спрятать за чёлкой. Бок, у которого сидит Тиша, приятно греет. — Ванько? — звучит вопросительно. Тиша наклоняется ниже, практически накрывая Ваню собой: — плачешь, что ли? Первый всхлип вырывается предательски громко. Дальше сдерживаться совершенно не получается, и слезы текут по щекам водопадом. Ваня трет лицо, пытаясь хоть как-то скрыть свой позор, и лишь сильнее пригибается к парте. Ну вот теперь он ещё и истероид какой-то. — Ну Ванюш, ты чего? Я обидел тебя чем-то? — тянет сверху и сгребает худое тело в свои медвежьи объятия. — Тебя пешка что-ли так огорчила? — звучит прямо в ухо. А Ваня только плачет сильнее и всхлипывает что-то невнятное. Не пешка его огорчила, накопилось. Сидит в попытке спрятать лицо в галстуке, только вот в своём или чужом разобрать сложно. Пальцами коленки сжимает и чувствует себя совершенно разбито. Не хочется быть ни гордостью семьи, ни надеждой школы, хочется просто играть и не зависеть от чьих-то ожиданий. Хочется быть таким же непробиваемым и позитивным, как Тиша, не плакать, даже если не получается, даже если плохо, даже когда опускаются руки. — К ч-черту пешку, — давит из себя Ваня, дыша куда-то Тише в рубашку. На каждый вдох приходится как минимум три всхлипа. Тихон обнимает крепче, упираясь подбородком в макушку. Держит за плечи, не давая выбраться, хотя Ваня даже не пытается. Слегка раскачивается из стороны в сторону, словно пытаясь убаюкать: — Да всё хорошо будет, Ванюш, ты не слушай вообще никого! Клином свет на этом турнире не сошёлся, а ты и так гордостью школы будешь, — немного помолчав, добавляет, — хотя я, конечно, уверен, что ты победишь. Смеётся так тепло и по-доброму, что в груди щемит. И вот как может одновременно так раздражать и заставлять желать вечно находиться рядом. Форма неприятно стягивает плечи, и Ваня слегка отстраняется, хлюпая носом. На Тихона смотреть стыдно и страшно, даже если тот не осуждает. Жуёт губу, вперившись взглядом прямо в мокрое пятно на рубашке Тиши. Устроил тут проливной дождь. — Я не плачу. Тиша в ответ по носу щёлкает и щеки слегка сжимает своей большой ладонью. Прямо в лицо смотрит. И смотрит без злой усмешки, рассматривает долго и даже серьёзно. Шутки свои глупые не шутит и Ваню из себя вывести не пытается. У Вани всё лицо красное, и уши, и даже шея. Прикосновения ощущаются странно, и Янковский надеется, что так даёт о себе знать задетое эго, а не что-то иное. Губы поджимает и брови хмурит. Щеки всё ещё мокрые, а нос и не переставал шмыгать. — И правда, не плачешь, — и снова улыбка эта. Раздражающая. Тиша щеки Ванины мягким платком утирает и кладёт его рядом с шахматной доской. — Полегчало? А Ваня понимает, что действительно полегчало. В груди больше не давит и под горлом не скребет. Глаза немного болят, но это пройдёт скоро. Руки больше не трясутся так отчаянно и вроде даже хочется партию доиграть. Возможно, даже с Тишей. — Полегчало. — Это хорошо, — все-таки выпускает Ваню из рук — плакать не стыдно, Ванюша, всем такое надо. Даже мне иногда — и опять встаёт так совершенно легко, словно ничего сейчас не происходило. — Не верю, что ты хоть раз плакал — вырывается глупая фраза. Все люди плачут, это дураку понятно. Но Тиша всегда такой счастливый, что его расстроить может? Тихон улыбается нежно и поправляет кудри. Уже на выходе из класса бросает небрежно: — Вчера я плакал! Вчера! — и исчезает. Ваня продолжает сидеть в классе, уставившись на дверь. Он ничего не понимает.

***

Тот инцидент в классе они, естественно, не обсуждали. Ваня вообще не любил обсуждать такие личные вещи, поэтому по проверенной тактике просто избегал Тихона ещё усерднее. Турнир по шахматам поставили на следующую среду, но Ваня больше не чувствовал такого болезненного напряжения на этот счёт. Но тренироваться меньше не стал. Тихон за это время стал каким-то впечатляюще раздражающим. Стоило Ване зайти в класс, тот начинал шуметь, кидаться мелом. Пересел аж на третью парту и каждый урок пулял в светлую макушку бумажки. На редкие раздражённые восклицания оправдывался, что просто пытается снять ванино напряжение. А то от его грустной мины повеситься хочется. Класс смеялся. Когда никого не было, или когда оставались только самые близкие друзья, Тиша, по Ваниным обрывочным наблюдениям, становился тихим и каким-то даже угрюмым. Наверное влюбился в Катю, самую красивую и умную девочку класса. Она давно знаки внимания ему оказывает, даже гулять зовёт. Мысли об этом почему-то вызывают у Вани изжогу. А потом они ссорятся и устраивают драку. Комичная сцена с ещё более комичным итогом. Тиша опять испытывал Ванины нервы, растаскивая фигуры из шахматного набора. Ещё и смеялся так противно громко, и Кате своей подмигивал. Вообще, перед всеми девчонками красовался, индюк напыщенный. А Ваня не железный. И нервы у него тоже не бесконечные. Наплевав на все кричащие в голове аргументы, что Тихон и спортивнее, и выше, и друзей в классе у него больше, Янковский подскакивает, злостно смотря на нарушителя спокойствия. — Отдай мои шахматы, дурной! — Ваня впервые повышает голос при всём классе. Весёлый гомон утихает. Тиша насмешливо опирается на соседнюю парту, тряся несчастным фигурами в руках. — А то, что, Ванько? Поставишь мне шах и мат? — девочки в углу с глупой шутки звонко хихикают. В груди у Вани появляется что-то настолько сильное и горячее, что терпеть просто невозможно. Это что-то буквально за секунды разливается по всему телу, и Янковский, даже не успев подумать, бьёт Тихона по лицу. Все звуки резко исчезают, будто кто-то выкачал их насосом из помещения. Только где-то в отдалении звенит звонок на урок. Ваня тяжело дышит, до боли прикусывая щеку. Рука отдаётся неприятным покалыванием, а эмоции бьются внутри и практически выливаются наружу. Янковского штормит. Тиша тем временем замирает напротив со своим этим глупо-удивленным выражением лица. Ване даже со своего места видно, как покраснел его нос. Все шахматные фигуры валятся на пол, а Жизневский одним слитным движением хватает низкую фигурку за шиворот и валит на парту. Шахматная доска под Ваней неприятно трещит. Класс испуганно охает. Янковский, кажется, только сейчас начинает понимать, что сделал. Смотрит в совершенно тёмные глаза Тихона и по серьёзному начинает беспокоиться за сохранность своих костей. — Не по-спортивному это, Ванько, — а сам только сильнее вдавливает в деревянную поверхность. Ваня шипит и начинает вырываться. Даёт волю затухающему гневу и колотит Тихона по плечам, лицу, животу — по всему, куда может дотянуться. Тиша в ответ словно звереет, мёртвой хваткой цепляясь в Ванины руки. Бьёт пару раз в солнечное сплетение и живот, но не в полную силу. Сдерживается зараза. Янковский уже от таких побоев начинает жалобно кашлять и брызгает слезами. Вырывается сильнее, пачкая школьные брюки Тихона ботинками. В теле плещется уже не гнев, а какая-то обида и, возможно, даже вина. Правильно ли поступил Ваня, начав драку? А правильно ли поступил Тиша, так бессовестно его задирая? Тихон злостно встряхивает Янковского за грудки как тряпичную куклу. Пытается привести в чувства или свернуть Ване шею, пока непонятно. Молча принимает удары и даже не охает, получая в очередной раз по сломанному носу. Ваня же в ответ пыхтит и ругается, постанывая от того, насколько сильно Тиша сжимает его руку. — Что здесь происходит?! — раздаётся возмущённый голос молодой учительницы, только что вошедшей в класс. Та бросается к мальчикам, оттаскивая здоровенного Тихона (между прочим, на голову выше, чем сама учительница), от замеревшего на парте Вани. — Молодые люди, что за цирк вы тут устроили?! Мы с вами не в ПТУ, а в престижном лицее! Нельзя решать конфликты кулаками! — надрывный женский голос отскакивает от стен класса. Ваня только тихо кашляет, хватаясь за ушибленное место. На спине, скорее всего, появятся синяки. Учительница резко поворачивается к классу. — Все по своим местам! Открываем учебники и читаем текст на 79 странице! И чтобы ни звука, — а затем снова обращает все своё внимание на центральные фигуры этой вакханалии. — А вы молодые люди! Пишите объяснительную директору! — девушка забавно тычет пальцем в грудь Тихона. Кажется, она заранее для себя решила, кто начал драку. — Остаётесь после уроков на отработку! А сейчас вон из класса! — её туфли забавно стучат по паркету, — думает отстранённо Ваня — записки я заберу в конце урока! И не вздумайте сбегать! — последний раз осуждающе взглянув на парочку, та бойко зашагала к доске.

***

В коридоре было тихо. Ваня сидел на скамейке, обнимая живот, и уже минут 10 обижено сверлил взглядом вырванный тетрадный листок. Тихон сбоку шмыгал больным носом, прижимая к нему платок. Никто из мальчишек не решался заговорить первый, хотя Ваня и понимал, что ответственность за драку лежит полностью на нем. Спустя ещё несколько минут гробового молчания Тиша всё же подает голос, — Ванько, — звучит слегка в нос, — ты это, пиши, что я тебя первым ударил. Ваня замирает, недоверчиво переводя взгляд на парня, но ничего не говорит. — Тебе ж ещё на турнир твой шахматный идти — Тиша качает головой, — если тебя накажут, ты как тренироваться будешь? Лучше скажи, что ты пострадавший. И от этих слов внутри Вани снова что-то вспыхивает. Пострадавшая сторона? Сначала жития всю неделю не давал, а теперь героя из себя строит? Янковский сжал в руке карандаш: — Не нужны мне твои подачки. На плечо приземляется тяжёлая рука: — Да это ж не подачки, Ванюш. Я виноват перед тобой — и звучит ещё так намеренно добро, словно не он 20 минут назад грубо впечатал Ваню в парту. Воспоминания об этом почему-то приносят странный ток по позвоночнику. Янковский раздражённо скидывает руку с плеча и вскакивает со скамейки. — Рыцаря из себя строить решил?! Интеллигентом заделался, гад подвальный?! — голос срывается, но Ваня не позволяет себе кричать, — сначала жизнь мне портишь своими глупыми выходками, а теперь рисуешься? Перед кем выслужиться пытаешься? — Ваня хватает Тишу за ворот рубашки, яро шипя ему в лицо. Тихон сидит молча, будто бы смиряясь с участью. А в глазах всё равно что-то темное плещется. — Да если бы не ты, я бы ещё в прошлом году турнир выиграл! И на город прошёл! А потом и на область! И страну! А ты вечно рядом крутишься и жить мне не даёшь! Вечно шуточки твои несмешные, и девчонки рядом хихикают! Ты кого из себя строишь, герой?! Друга? Ну так мы не друзья совершенно! Не знаю, что ты там себе придумал, но я в твою гоп компанию не вписывался и вписываться не собираюсь — Ваня говорит быстро, срываясь то на полный шёпот, то на задавленный злостью голос. Всё внутри горит огнём, а уши опять неприятно колет. Хочется сделать с Тихоном что-то такое. Такое до дрожи в пальцах, чтобы стереть с лица это странное выражение лица. Хочется то ли крикнуть, то ли плюнуть, то ли топать ногами, как дитя малое. Ваня набирает побольше воздуха в легкие, чтобы продолжить свою раздраженную тираду про сложность жизни, но не успевает вымолвить и слова. Тихон резко дёргает Ваню на себя, прижимая тонкие запястья друг к другу. Губы сталкиваются почти невинно, но Тиша тут же вгрызается в них, голодно и остервенело, будто пытается что-то доказать. Ваня в ответ теряется, оседает прямо на колени Жизневского на пару секунд тряпичной куклой и пытается вновь и вновь заставить мозг работать. Сердце колотится, а губы невольно приоткрываются, впуская влажный язык в рот. Ване страшно, противно и до истерики хочется ещё. Они целуются минут 10 точно, периодически отстраняясь друг от друга, чтобы вдохнуть воздуха. Тихон на удивление безумно хорош в этом деле и полностью управляет процессом. Его большая ладонь покоится на светлом затылке Вани, направляя его в поцелуе. Янковскому ужасно жарко, душно от переполняющих эмоций. Он стягивает душащий его галстук, откидывая в сторону. Ваня потом с ним разберется. До ушей доносятся совершенно неправильные, но такие сладкие звуки поцелуев, а внизу живота собирается что-то подозрительно горячее и тугое. В конце коридора раздаются чьи-то шаги. Ваня будто отмирает, мозг перезагружается, начиная работать в удвоенном режиме. Янковский практически валится с колен Тихона, отталкивая его от себя. Взгляд у него тёмный с поволокой, губы распухли, а галстук совершенно не по уставу уехал влево. Ваня уверен, что выглядит ещё хуже, и это до чёртиков пугает. Что если, кто-то видел? Кто-то расскажет, и родителей расстреляют, а его отправят в лагерь. Тихона, наверное, тоже. Тиша открывает рот, чтобы сказать что-то, но Ваня буквально пулей поднимается с пола, одергивая пиджак. Его глаза панически расширены, а грудь высоко вздымается. Янковский убегает из школы раньше, чем услышит какие-то тишины слова. Раньше чем успеет всерьёз задуматься о том, что сейчас было. Ванин школьный галстук остаётся валяться у Тихона под ногами.

***

Они не общаются. Вообще. Если честно Ваня просто не встречает Тихона в школе ни на следующий день, ни после. Наверное, думает Ваня, Жизневский все-таки взял всю вину на себя. И сначала малодушно радуется этому. Не придется разговаривать, не придётся смотреть в бездонные тишины глаза, и тем более не придётся разбираться в себе. Но вот только Тихон не отпускает. Он приходит каждую ночь, целуя Ваню всë жарче и жарче. Стоит только закрыть глаза, а на коже уже ощущаются фантомные прикосновения двух больших ладоней. Все эти воспоминания и грëзы истощают молодой организм, выжимая все соки. Просыпаться в мокром белье для Вани становится привычно уже через два дня, но от этого не менее постыдно. Теперь каждое утро рутинно начинается с отстирывания трусов и пижамных штанов. Затем Ваня естественно прячет все мокрые вещи к себе в комнату, не дай бог, ещё мама узнает. Ване неловко от самого себя. Неловко оттого, что снится одноклассник, ещё более неловко оттого, что каждую ночь Янковский желает увидеть эти сны. В себе он принципиально не копается, надеется, что заболел, что это просто временное помешательство голодного до внимания подросткового мозга. Но лучше не становится, становится только хуже. Концентрация на уроках ухудшается, везде мерещится то Тишин голос, то его макушка. Даже шахматы не всегда помогают отвлечься и отстраниться от мира, а ведь уже завтра турнир. Ваня опять нервничает и ругает себя. Он не позволит какому-то рослому придурку порушить его мечты и продвижение в чемпионы. Вечером он решает запереться в комнате и играть, учить, читать до изнеможения, чтобы ночью снились только шахматы и ничего более. Голова буквально трещит ко времени, когда следовало бы пойти спать, но Тиша Ванину голову упорно не покидает. Это уже похоже на какое-то издевательство. Ваня болезненно хнычет и стучит себя книжкой по голове. Он должен выиграть турнир. Последний раз кинув взгляд на шахматную доску, Янковский все-таки уползает в постель, не забыв напомнить матери о завтрашнем важном событии. Лёжа под одеялом, мальчик пытается представлять все возможные партии, ходы, исходы. Силится вообразить, как будет завтра сидеть с серьёзным лицом против такого же 10ти классника как и он сам. Но непослушные мысли каждый раз скатываются во что-то непотребное, во что-то постыдно неправильное. Ваня готов расплакаться. Он так и ворочается всю ночь до самого звона будильника, то проваливаясь в беспокойный сон, то снова просыпаясь. По итогу ни тело, ни мозг совершенно не отдохнули, а впереди сложный день. Ваня встаёт с чётким осознанием, что в зависимости от исхода турнира он либо убьёт Тишу, либо заставит поцеловать ещё раз.

***

Турнир проходит как в тумане. Если честно, у Вани уже просто не остаётся сил волноваться. Мама наряжает его в самый парадный новенький костюм, подшитый ровно по фигуре, а на шею затягивает тугой отцовский галстук, взамен утерянному школьному. На груди гордо сверкает комсомольский значок. Волосы сегодня тоже выглядят лучше обычного. Мама постаралась, потратив добрые полчаса, чтобы расчесать и уложить непослушные светлые патлы. Ваня смотрит на себя в зеркало и, наверное, впервые осознает, как похож на отца. Уже стоя на регистрации и получая номер стола, за которым будет играть, Ваня лишь на секунду позволяет себе подумать о Тише. Надо бы узнать, где он живёт, если его отстранили от занятий надолго. Определённо надо. Но пока не об этом. Пока Ване нужно размазать тут всех, разорвать как тузик грелку. Он оглядывает стоящих не так далеко от него ребят и тяжело вздыхает. Они выглядят как настоящие профессионалы. Первые секунд 30 Ваня снова зависает и непонятливо смотрит на шахматную доску. На ней, конечно, ничего нового не появляется: его конь всё ещё стоит на доске, всё ещё объявлен шах, и всё ещё у противника нет способа защититься. Это он что, победил, получается? Ваня все-таки победил? Дышать становится одновременно так легко и так тяжело. Он дрожащей рукой записывает комбинацию на лист и жмёт руку расстроившемуся парню. Уже в коридоре его нагоняют мама и организатор. Что-то вещают про торжественное награждение, фото и новую шахматную доску в подарок. А у Вани, наконец, осознание и слезы на глазах. Победа. Незначительная, но всё же победа. Справился, не зря столько тренировался и страдал, не зря оставался после уроков в шахматном клубе, забивая на прогулки с друзьями и кино. Ваня плачет, обнимая маму, плачет и смеётся одновременно, почти как когда-то в детстве. И сейчас плакать совершенно не стыдно, ведь мама тоже плачет, а отец одобрительно хлопает по плечу. Ваня плачет, а ещё внезапно понимает, что хотел бы, чтобы Тиша тоже плакал и хлопал тут вместе с ним. Чтобы сгреб в свои стальные объятия и слегка приподнял над землёй, шепча прямо в ухо, какой Ванечка большой молодец. Чтобы прижал к себе тесно и в лоб чмокнул. Ляпнул что-то своё, забавное и глупое. Ваня тихо вздыхает. Надо с Тихоном поговорить.

***

На следующий же день Ваня узнаёт от пресловутой Кати, где живёт Тиша. И оказывается, что живёт он совсем рядом с Ваниным домом. Всего-то пройти вверх по улице около 15 минут. Уроки Ване удалось отсидеть с трудом. Мысли путались и каждый раз возвращались к ставшему привычным за неделю образу. С трелью последнего звонка Ваня, не став привычно задерживаться в школе, пулей выбежал во двор. Если он сегодня же не поговорит с Тишей, он просто сойдёт с ума. Волосы треплет тёплый ветер, а пиджак с портфелем болтаются в руке. Лишь бы Тиша сейчас был дома. Тело ломит от тревоги, но отступать уже некуда. Ваня передёргивает плечами, стараясь самому себе внушить уверенность. Ну не убьют же его, в конце концов. В худшем случае приложат головой о грязную подъездную стену. Сердце быстро-быстро колотится, и Янковский искренне надеется, что это из-за того, что Тиша живет на последнем этаже пятиэтажки. Ваня заносит руку, и не давая себе шанса передумать, тут же три раза стучит. Мнётся с ноги на ногу, слегка отступая, чтобы не прилетело дверью в лоб. Кусает губы и уже заранее себя хоронит. Только сейчас понимает, что уши всё это время жгло от смущения. — Ванюша? — раздаётся удивлённый голос со стороны двери. Голос Тиши. — Ты чего здесь? Ваня резко поднимает голову, уверенно заглядывая в глаза напротив. Сглатывает вязкую слюну и произносит рвано: — Поговорить хочу, можно к тебе? — а пальцы всё равно дрожат. Тихон смотрит на него, как на небылицу какую-то, но внутрь пропускает. Бормочет что-то про то, что родители уехали и вернутся только завтра, что дома не убрано, извиняется за что-то. Помогает Ване повесить пиджак и протягивает мягкие домашние тапочки. А Янковский смотрит практически восхищённо и думает, что нос у Тихона начинает потихоньку заживать. Что, оказывается, Тиша очень красивый, прямо такой, как нравится Ване: высокий, сильный, с очаровательными кудрями и теплотой во взгляде. Жалко, что сейчас этой теплоты не наблюдается. Там сейчас только немой вопрос и что-то горькое на дне. — Ванько? — машет перед лицом Вани Тиша. — ..... А? — Ваня только сейчас понимает, насколько глубоко провалился в себя. — Я спрашиваю, чай будешь? У меня конфеты твои любимые есть, в красной обёртке. Эта информация почему-то безумно греет душу, и Ваня слегка улыбается: — Буду. Уже сидя за столом, Ваня наконец решает поднять волнующие его темы. — Тиш — начинает несмело, прячась за увесистой керамической чашкой, — Я в турнире победил, представляешь? Тиша на это слегка усмехается — я ж тебе говорил, Ванько! Ты там всех порвешь! Гордость школы и страны! Наше светлое будущее — и ерошит ванины волосы совсем как раньше. Но глаза почему-то грустные. Ваня краснеет слегка и голову отворачивает. Прикосновения отзываются приятным током по позвоночнику и слабостью в пальцах. — Но я не про это хотел — продолжает Ваня нервно облизывая губы — про другое. — Это про какое, про другое? Вопрос искренний, без насмешки, но почему-то вводит Ваню в самый настоящий ступор. Он то думал, что Тиша всё с полуслова поймёт, не будет прикидываться дурачком, а тут видите ли, придётся всё пересказывать, словами через рот говорить. Ваня краснеет сильнее, опуская голову. В рот ещё одну конфету засовывает. — Про то, как мы целовались — на последнем слове голос совсем в шёпот уходит. Ваня всё еще боится, что их кто-то услышит. — А что в этом такого? — Тихон совершенно в лице не меняется, — ну сглупил я чутка, с кем не бывает? А у Вани всё внутри обрывается. Что значит сглупил? Это всё в шутку было? Ване такие шутки точно не по душе. — Ч-что значит, сглупил? — звучит жалобно и немного нервно. Ваня на Тишу теперь совсем не смотрит, упорно разглядывая фантики от конфет. — Ну то и значит, Ванько! — Тиша почему-то говорит немного раздражённо, словно объясняет второкласснику таблицу умножения — хотелось мне тебя поцеловать, а ты не оценил. Ты мне тогда уже всё своим видом показал. Я сдурил ужасно со всей этой ситуацией — наклоняется к Ване ближе, по привычке укладывая руку на плечо, — нравишься ты мне, ни как товарищ и друг, понимаешь? Как родной нравишься! Как я Катьке нравлюсь! Тиша звучит так, будто говорить ему об этом ничего не стоит, что это всё какое-то далёкое, нереальное. А Ваню начинает колотить не по детски и смеяться хочется, ну или заплакать в конце концов. — Ты весь такой серьёзный вечно и маленький как воробей! Фигурки свои двигаешь и смотришь так… Ну вот как другие пацаны смотреть не умеют! Я признаю, дурак, пытался сдружиться с тобой, а в итоге только дразнил и как девчонку за косички дёргал. Но ты реагировал так просто очаровательно — большая крепкая ладонь только сильнее плечо сжимает и Ваню акуратно встряхивает, — ворчал там что-то на своём, на умном и только тогда на меня внимание обращал! Ну а в тот раз я переборщил сильно, злился, что ты меня избегаешь! Ну так ты мне по делу вмазал и сейчас если хочешь вмазать, я готов! Я с чувствами тогда не совладал, понимаешь? Красивый ты такой и недоступный… — Тиш — резко перебивает его Ваня и смотрит совершенно восторженно. Тихон осекается, смотря на Ваню слегка осоловело. Кажется, не понимает пока, почему на него кричать никто не собирается. — Ты мне тоже нравишься, Тиша —Ваня свои пальцы на большую крепкую ладонь кладёт и немного сжимает, — в том самом смысле, прямо как ты Катьке — и чувствует, как щеки просто огнем полыхают — только давай о Катьке больше не вспоминать. Ваня ещё что-то сказать хочет, но испуганно ойкает, когда чувствует, что его со стула тянут. Тиша крепко за талию удерживает и над полом поднимает, будто Ванечка совсем ничего не весит. Смотрит неверяще, а на дне опять любимый задор искрится. — Не врешь, Ванько? — и прижимает к груди крепко, усаживая на столешницу. У Вани чуть-ли не тахикардия начинается от такого контакта. Беспомощно руки на Тишины плечи укладывает и говорит слабым голосом: — Поцелуй меня уже, дурачина. Тиша целует. С жаром, с отдачей. Прижимает к себе, будто в одно тело хочет слиться. Губы терзает, то одну, то другую прикусывая. Одна рука по-хозяйски на Ванину талию укладывается, а другая за затылок придерживает. Тиша всё ещё высокий, большой очень, поэтому нависает над Янковским грозной фигурой. А Ване нравится, Ване совсем крышу сносит от всех этих новых ощущений. Целоваться с Тихоном очень нравится, и то, как он держит его нравится также сильно. Ванечка стонет тихонько, совсем немного себе позволяя, выдержать всë это абсолютно молча не представляется возможным. Тихон, услышав звук, внезапно замирает, смотря потемневшим взглядом. Дышит так тяжело и губы облизывает. — Ваня, Ванюш, ты даже не представляешь, что вот сейчас со мной творишь…— и снова к телу сильнее прижимает, вклиниваясь прямо между Ваниных бёдер. Ваня в ответ только и может, что хныкать смущённо и очень жалобно. Во снах все такие сцены ощущались невыносимо хорошо, но в реальности от удовольствия было невозможно дышать. Чувствует пахом что-то такое же горячее и твёрдое, как у себя самого и дрожит только сильнее. От смущения прячет голову где-то в сгибе Тишиной шеи и просто вдохнуть пытается. Тиша же времени зря не теряет и руки чуть ниже с талии спускает, проводит по бёдрам и останавливается пальцами на тазовых косточках. Выдыхает прямо на ухо так жарко и неприлично, что у Вани всë внизу аж пульсировать начинает: — Ванюш, не испугаешься? Только честно говори. — звучит всё в то же красное ушко. Ваня слегка ерзает, сжимая в руках края Тишиной футболки, — Только внутрь пока не надо. — произносит слабо, а потом опять звонко стонет. Тихон будто с тормозов срывается, опрокидывая Ваню на стол, точно также, как тогда в классе. И только сейчас Янковский понимает, что тогда чувствовал.

***

Ваня лежит красный как рак, завёрнутый в два пледа и решительно отвернутый от всего остального мира к стеночке. — Ваааань, Ванюша — Тиша растягивает слоги нежно, смакует как довольный кот, — ну ты чего опять мордочку скуксил? — плюхается рядом на кровать, прижимая Ваню прямо к груди. — Ну подумаешь школьные брюки запачкал, в первый раз у тебя что-ли такое случается? Ваня шипит недовольно и в бок локтем пихает. Тихону легко говорить. Это не он лежит на чужой старенькой тахте в одних спортивных штанах, не подходящих по размеру, когда собственные брюки и нижнее бельё валяются замоченным где-то в тазике. — Ну чего ты так смутился? Хочешь, я тоже трусы сниму, чтобы тебя поддержать? — Совсем дурак? — вырывается у Вани. Такое шоу он точно не переживёт. А ему ещё шахматный мир вообще-то покорять. Тиша в ответ по доброму улыбается, приподняв брови, — Ну чего сразу дурак? Тебя вообще-то ничего не смущало, когда я тебя на кухне зажимал. Улыбка Тишина только шире становится, а взгляд всё хитрее и хитрее. — Я сейчас вообще уйду! — возмущается Ваня алея щеками. — Совесть имейте товарищ Жизневский! — Опять мы на фамилии перешли, товарищ Янковский? — отвечает куда-то в затылок и целует туда же влажно, — Не ворчите, дайте налаженной жизнью наконец насладиться! Тяжело вздохнув, Ваня закрывает глаза. Что ж к такому все-таки придётся привыкнуть.