Горящий мотылёк

      В самом начале празднества глаза сами собой выцепили стройный стан в изящном платье сливочного, почти белого цвета, Николай ни с кем бы её не перепутал, даже если бы однажды вовсе позабыл. Потому ли, что воспитанная в усадьбе Ланских "бедная сиротка", Инесса была кем-то большим, чем очередная дама, руку которой он учтиво поцеловал, когда заметил её – нежно улыбнувшуюся кому-то другому?       Детство – чудесная беззаботная пора. В те далёкие дни, юный наследник рода, уже привыкший к всеобщему вниманию, и помыслить не мог: со временем странная и молчаливая хмурая девочка, что пряталась в их первую встречу за его отцом до смешного боязливо, как дикий зверёк, – в этот день займет каждый помысл, вскроет, словно опытный врач, нарывающую душевную рану сожалений и не озвученных, но важных для него слов.       "Ну же, просто посмотри на меня!" – не упрек, лишь мольба, зазвучавшая в голове слишком отчаянно для того, кто брал от жизни всё. Инесса, словно услышала безмолвный крик, обернулась. Одними глазами нашла его столь быстро, будто с самого прибытия знала, где Николай будет стоять в этот момент, и лишь ждала, когда тот позовёт.       – Не бойся, милая, они ведь не кусаются, – голос Сергея Ланского был непривычно ласковым, он по-отечески нежно, почти как Надю, гладил по голове девочку, которую Коля не знал, но, несомненно, уже успел возненавидеть за то, чего не получал сам. К нему отец обращался в разы строже, суровее. Наденьке отеческую любовь можно было уступить, она была своей, родной, девчонка же, стоявшая перед детьми, – чужачкой. В ней не было ничего, за что зацепился бы привыкший к роскоши взгляд юного дворянина: казённое приютское платье, неаккуратно подобранные синей лентой тёмные волосы (очевидно, уложенные ей самой), бесцветное на эмоции лицо. Сделав несколько шагов в сторону отпрысков семейства, девочка протянула руку.       – Инесса фон Рейтерн, – четко и ровно, чеканя слоги, произнесла она, пока Николай дивился противоречию стальной уверенности в детском голосе и проявлению внешней робости – её пальцы предательски дрожали, выдавая волнение. Мальчик быстро вспомнил, как отец обсуждал с чиновником несколько месяцев назад смерть давнего друга – генерал-адъютанта с той же фамилией. Вновь притязательно осмотрев бедняжку с ног до головы, будто строгий преподаватель, сообразил – стало быть осиротела.       – Меня Надежда зовут, можно просто Надя, – бесхитростно и даже с толикой радости ответила сестра, слабо, почти немощно, сжимая руку незнакомки, – А это...       – Я не намерен возиться с ней, – мальчик прервал приветствие на полуслове чрезмерно вызывающе, отмахиваясь и с упоением наслаждаясь сменой эмоций на лице Инессы и отца. Такой реакции он ожидал, но родительского наказания за проявленную грубость не боялся. Напротив, гордился тем, что не был изнеженным чьей-либо заботой, как новоявленная "сестрица". – Мы всё равно не подружимся.       Мог ли маленький Коля предположить, чем обернется "объявление войны"? Ядовито ухмыльнувшись, чужачка вздернула подбородок с той же надменностью, не присущей приютским забитым простушкам. Незримый бесовской огонёк полыхнул в её глазах, отвергнутая для пожатия ладонь, сжалась в кулак, и Николай почти уверовал в то, что через мгновенье ему всенепременно достанется не от отца, как он прикинул в своей голове, а от "бедной сиротки". Но минула секунда, две, три... Шумно выдохнув, Инесса расслабилась, сместила фокус внимания с Ланского-младшего на Наденьку так, словно в кабинете не прозвучало враждебное приветствие, словно не было того, кто его произнёс, и удивительно искренне дружелюбно улыбнулась сестре.       Как долго она смотрела на него? Следила невзначай, будто рассматривала гобелен за его спиной, но Ланской знал её так долго, что с лёгкостью мог отличить, кому был предназначен этот (на самом деле пристальный) взгляд. Николай незаметно для других подал знак рукой, о котором с детства знали лишь они, в качестве приветствия, но девушка, конечно же, заметившая знакомый жест, поджала губы, скрестив руки на груди, и демонстративно, почти враждебно, отвернулась. Суровое выражение лица быстро смягчилось, Инесса вновь вовлеклась в разговор со своим женихом и его "свитой", не забывая кокетливо улыбаться. Очевидно, это неестественное для неё поведение было продиктовано лишь одним – сделать ему больнее. Хрупкую, словно хрусталь, связь вновь оборвало движение на паркете – вальсирующие под звуки искусных музыкантов пары.       "Ещё раз наступишь на платье, отдавлю ногу каблуком", – Николай усмехнулся, вспоминая первые неумелые па во время репетиции её дебютного танца. Невыносимая женщина даже в пору юности: он был отличным ведущим в вальсе, она же... Быть может виной тому стал бокал шампанского, осушенный залпом только для того, чтобы притупить душевную боль, но Ланскому сильнее захотелось погрузиться глубже в их прошлое, понять, в который день и час "бедная сиротка" превратилась в "Несси" и стала скорее союзницей, нежели врагом, надежно прикрывающей тылы перед отцом во время очередной вылазки в не самые благопристойные места. А её дебют... Он вспомнит чуть позже.       Минул год. Бесплодный для Николая год, полный безуспешных попыток отравить жизнь Инессы фон Рейтерн: он действовал исподтишка (хоть и презирал себя за это), так, чтобы о пылкой ненависти знала только она. Ланской-младший и сам дивился тем неуёмным чувствам. Девочка же, воспитанная в "лучших традициях" приюта, ко всем колкостям и издёвкам сводного брата относилась стоически, почти игнорировала сначала их, а со временем и его присутствие в целом, делая исключения лишь при Наденьке, которая эту одностороннюю "вражду" не одобряла.       – Сильно болит? – одарив его вниманием впервые за неделю, поинтересовалась Инес, выглянув из-за толстой книги с обложкой бордового цвета. Заходя в библиотеку, юноша искренне в очередной раз удивился тому, как скоро она, будто солдат, переоделась после прогулки.       – Тебе какое дело? – гнусаво ответил Николай, с болезненным шипением прикладывая к разбитому носу какой-то кусок чистой ткани, стащенный тайком из прачечной. Домашние тут же доложили бы отцу, а тот, в свою очередь, снова посадил под домашний арест, несмотря на то, что в этот раз причина драки была уважительной: Николай вступил в бой, чтобы отстоять честь Инессы. Так он считал.       – Ну, посмеялся и посмеялся, ты ведь тоже так говоришь, – легко поднявшись с кресла, девочка почти хохотнула, но, казалось, опомнилась, наигранно кашлянула в кулак, возвращая беспристрастное выражение лица, то, которое юный дворянин терпеть не мог. Отвернувшись от него, устроившегося по-простецки на полу, она ловко поднялась на носочки и вернула книгу на полку, – Не стоило оно того, Ко-о-оля.       – Стоило, – запротестовал Николай, вспоминая ехидное лицо Ваньки – сына кухарки, который посмел дразнить Инессу теми же словами, что и он. В тот момент к мнимой ненависти примешалось какое-то другое, вяжущее язык, словно полынь, неприятное чувство, заставившее до скрежета стиснуть зубы и сжать кулаки, чтобы в следующий миг кинуться на более сильного обидчика, – Ты ведь бедн... Тьфу. Раздражает.       – Бедная. Сиротка. Помню-помню, не переживай, – как назло, она повторила своё "прозвище" с той же интонацией, что была каждый раз у него, и отчего-то Николаю впервые стало нестерпимо стыдно. Дразнить таким образом, особенно после треклятого Ваньки, больше не хотелось. Инесса приподняла полы домашнего платья и опустилась напротив него, заставляя ещё больше насупиться и напрячься в ожидании, – Но Несси звучит лучше...       – Будь по-твоему, Н-е-е-сси, – язвительно поддакнув, юноша с непониманием наблюдал, как губы девочки тронула наивная улыбка. Оттопырив мизинец, знак, который спустя годы стал их личным приветствием, Инесса протянула руку, но Николай такое "мирное соглашение" не принял, – Сцеплять не будем. Я не намерен дружить с тобой.       И всё же они подружились. Сначала слишком по-детски для поры юности стыдились зародившихся тёплых чувств, скрывали как нечто, требующее незамедлительного осуждения со стороны тех, кто привык считать их врагами. То объединяясь в команду, то действуя порознь, они всегда преследовали взаимовыгодную цель, если же цель не оправдывала средства, делили провинность поровну. Между ними не было клятв, как не было и обещаний. Всё, что связывало ныне, – тысячи воспоминаний, оставленных где-то глубоко внутри, будто нечто ненужное и забытое: как дорогая ваза посла из Китая, подаренная отцу, разбитая Николаем и по-прежнему надежно сокрытая в комнате Инессы; как десятки маленьких записок с просьбами купить романы сомнительного содержания, спрятанные в потайном отсеке шкатулки нагрудного ордена по сей день.       Каперанг вновь нашёл её одними глазами, не переставая выстраивать стратегию "наступления". Чем больше он размышлял о прошлом, тем более необходимым, жизненно необходимым становился хотя бы краткий разговор с ней. Очередная знакомая дама из высшего общества, имя которой Николай даже не потрудился вспомнить, жаждала заполучить внимание, без умолку неразборчиво тараторила до ужаса писклявым голосом, от которого уже болела голова, а он только и думал о дне, когда впервые неосторожно решил, что хочет поцеловать Инессу, позволить карточному домику и без того хрупкой дружбы рухнуть.       Театр. Антракт. Наденьке поплохело, потому отец поспешил вывести ту на свежий воздух по рекомендации доктора, который только-только покинул личную ложу Ланских. Словно одеревеневший, Николай сидел в кресле недвижимо, почти не дыша и не моргая. Наблюдать за приступами сестры, понимать, что она слабеет день ото дня, не иметь и шанса чем-то помочь... Запах трав и медикаментов лишь усугублял отлично скрываемое за непоколебимостью беспокойство. Блуждающие мысли, одна удручающее другой, напрочь выбили из колеи, и Николай, уже успевший прославиться отъявленным весельчаком на весь Петербург, был сердечно благодарен Инессе, что сидела подле него. Не будь её рядом, он бы точно сдался на милость незримого душевного недуга, настигшего в очередной раз, расплакался и раскис окончательно. А если бы свидетелем столь жалкого зрелища стал отец, презирал бы ещё больше за проявленную слабость? Стиснув зубы, совсем взрослый юноша сильнее вцепился в подлокотник, словно тот был спасительной соломинкой.       Почти невесомое оглаживающее прикосновение к напряженной руке стало неожиданностью: Инесса скупилась не только на проявление эмоций. Первое рукопожатие и "мирное соглашение на мизинцах" были единственными случаями проявления тактильного интереса с её стороны на памяти Николая. Скосив взгляд вбок, он в очередной раз подметил очарование юности, коснувшееся даже столь беспристрастного лица. Привычный румянец сменился аристократичной бледностью, детская пухлость щек сошла на нет, однако губы, напротив, стали полнее и чувственнее. Откинувшись на спинку кресла, Инес мерно дышала, едва приоткрыв глаза, словно в полудрёме, наблюдала за движением своей руки по его, вырисовывала ведомые только ей узоры. И это обнадеживало, дарило утраченный покой.       – Скоро твой дебют, Несси, – желая сместить фокус мыслей на что-то житейское, констатировал Николай, принимая схожую расслабленную позу, – Кому подаришь свой первый танец?       – Танца не будет, дурашка, – Инесса опомнилась, смущаясь, отдёрнула руку, словно от огня, – Я... Не умею.       Музыканты взяли небольшую паузу, и бальная зала за считанные минуты наполнилась звуками самого разного рода и тембра, сливающимися в какофоническую симфонию праздной жизни Петербурга. Звенели бокалы, не стихали разговоры, наполненные условностями, нелепыми сплетнями и пустотой. Николай молил Небесного Отца лишь о смелости. С момента сегодняшней встречи Инесса более не была заинтересована ни в его местоположении на балу, ни в его изрядно надоевших знакомых мужчинах и женщинах. Казалось, ей было чертовски весело в компании спутника. В какой-то момент мягкий смех донёсся до ушей, минуя массу иных бессмысленных содроганий воздуха. Вот тут-то он и вспомнил второй раз за вечер проклятого Ваньку, с которым подрался из-за пустяка.       Атмосфера вмиг стала удушливой и чужеродной, мешала сосредоточиться и набраться решимости, Ланской-младший, пошатнувшись, опёрся на стол. Поставить на кон всё? Сдаться? Наспех отделавшись от преследовательницы в непривычно грубой для себя манере, провожаемый тошнотворным пошлым взглядом дамы, имя которой никак не удавалось вспомнить, Николай направился в сторону балкона, требуя передышки.       Подозревал ли он, скрываясь за остекленной дверью, что Инесса фон Рейтерн почти встревоженно сорвалась с места, чтобы нагнать его, но осеклась, в который раз страшась последствий.       – Николай, – метающий искры взгляд отца предвещал неминуемый скандал. Мужчина не кричал, говорил на тон ниже обычного, медленно, вкрадчиво, и это было страшнее всего. Противоречивые чувства неподъемной маской застыли на лице графа, делая его нечитаемым. Тот, кто всегда презирал ведающих, гнал, сторонился, сам того не зная, пригрел на груди змею – ведьму, которая водила за нос долгие годы. Пусть и из страха быть отвергнутой. Вместе с тем Инесса была частью их семьи – родной, неотъемлемой. Что для себя решил Сергей, когда правда открылась ему? – Ты знал?..       – Я не... – Ланской-младший впервые видел его в таком холодном приступе ярости. Казалось, не прозвучи ответ незамедлительно, отец наверняка схватил бы со стола револьвер, бывший наготове, чтобы пристрелить предателя. Николай стушевался и, к своему глубокому сожалению, которое позже терзало его день за днём не один год, впервые попытался соврать, чтобы спасти собственную шкуру, забыв об одной маленькой условности, послужившей началом их дружбы – делить невзгоды пополам. Высокая женщина в белом, стоявшая подле отца, словно надзиратель, выдавила надменный смешок, наблюдая за сценой так, будто разговор прошёл по чётко расписанному кем-то плану. Николай сглотнул вставший в горле ком, глянул на Инессу, кажущуюся ещё меньше и хрупче после сорвавшихся слов, и почти успел открыть рот, чтобы всё же сознаться.       – Он не знал, – девушка закончила, опередив его, поставив невидимую точку в этом разговоре и очередном этапе своей собственной истории. Ланской-старший слегка расслабился, но гнев на милость не сменил, сверля презрительным, как показалось Николаю, взглядом подопечную. Медленно и тяжело, будто оправившись от оглушающего удара, Инесса встала, со скрежетом отодвигая кресло. Любое движение или слово теперь точно казались неуместными, ведь она всё для себя решила.       – Благодарю за всё, оте... Ваше Сиятельство, – не смея более пользоваться положением, ведьма развернулась на каблуках и уверенно прошагала к двери, покидая кабинет графа. Незваная гостья (спустя время Николай узнает в ней ведьму Севера) последовала за Инессой, молчаливо кивнув на прощание. Холодная хищная улыбка женщины навсегда запечатлеется в памяти мужчин, оставшихся наедине, ведь именно Шабаш, который она и представляла, отнял у Ланских ещё одного родного человека. Отнял бесчестно, принудив принять неверное решение и саму виновницу состоявшегося разговора.       Лишь глубокой ночью Николай, проведший в одиночестве и молчании весь оставшийся день, как и прочие члены семьи, понял, почему накануне в переулке Инесса не позволила себя поцеловать, отказалась от совместной прогулки на лошадях, впервые отменила все намеченные встречи и планы, и смотрела на домочадцев за завтраком так, будто видит, возможно, в последний раз. Знала, что не останется. Ушла тихо, словно никогда не переступала порога поместья их семьи, не оставив даже записки.       Обижается ли она на него за тот момент слабины, ненавидит? Что ж, даже если ответ на безмолвный вопрос утвердительный, в этот раз Николай не намерен был отступать, не уверившись в том, что достучался до Инессы по-настоящему. А дальше... Решение останется за ней, ведь удержать её супротив воли (о, каперанг до безумия этого хотел) не сможет никто. Потому, наконец, направившись к ней спустя бесчисленное количество пустых обсуждений с гостями, в голове мужчины мелькнула мысль, не поколотит ли она его прилюдно, как только тот приблизится: этикет всегда мало беспокоил Инессу. Особенно рассерженную Инессу, имеющую всегда лишь один фрагмент картины и упрямо отрицающую существование десяти недостающих. Могло ли быть так, что именно это стремление к иррациональному абсурду так будоражило его каждый раз, стоило подумать о ней? Всякая ведьма олицетворяла хаос, эта же девушка, по мнению Ланского, была его самой что ни на есть квинтэссенцией.

***

      Николай готов был поклясться, что на доли секунд судачившие тут и там гости светского общества, собравшиеся в честь дня рождения Наденьки, смолкли, погрузив бальную залу в звенящую тишину, покорно уступая место лишь одному голосу. Голосу некогда близкой, теперь же недостижимо далёкой Инес, внезапно согласившейся быть украденной у своего жениха на один-единственный танец. Время вокруг неё стало тягучим, будто мёд и смола, оттого и стремительный взмах руки теперь казался куда плавней. Даже если это пощёчина, за которой последует издёвка, Ланской желал запомнить каждый миллиметр этого движения, он знал, что заслужил, и знал, что это их последняя встреча. А затем... Она наверняка навсегда покинет его Родину. Их Родину. Щемящее чувство, сбившее дыхание физически крепкого мужчины, вновь напомнило: он хотел расстаться с ней хотя бы без обид, о большем мечтать не приходилось. Но чаяния вновь не оправдались, не принесли той толики облегчения, ведь тыльная сторона ладони, замершая чуть ли не у самого носа Николая, означала, что Инес ожидает кавалера, который поведет её на паркет.       – Инесса, – басовито рявкнул Бертольд (кажется, так звали суженного) вслед удаляющейся в одиночестве фигуре: не дождавшись остолбеневшего в полупоклоне спутника, его невеста скучающе отмахнулась, сцепила руки в замок за спиной и неспеша двинулась в глубь вальсирующей молодежи. Пламя свечей на подсвечниках, расставленных по столам с самыми разными угощениями, едва-едва потянулось к девушке, загорелось чуть ярче прежнего. Ланской-младший вздрогнул, выпрямился по струнке, словно тысячи еловых игл внезапно оказались под мундиром, небрежно кололи, подталкивая. Ведьма Севера, однажды разлучившая их, стояла в стороне, облачённая в стерильно белое платье, как и в день их последней встречи, и гневно наблюдала за происходящим, не вмешиваясь или не имея шанса что-то изменить.       Движение на паркете полностью остановилось, с раздражением и непониманием дворяне освобождали пространство до неестественного покорно. Музыка стихла, уступая место пересудам. Которая из причин вызывала столь явное неодобрение? Прерванное светское веселье, происхождение незаконнорожденной девушки – дочери генерала и проститутки – или сила, о которой пару лет назад гудела добрая половина Петербурга и Европы? Однако заботы о пронесшемся шепотке среди знати не тронули плохо скрываемого безразличия на её лице. Быть может, этого она и хотела. Унизить себя, чтобы даже не помышлять о возвращении.       Николай потерял время: нагонять пришлось широкими шагами. Но и опоздание не помешало ему почти злорадно и вместе с тем победоносно ухмыльнуться, зацепившись взглядом за соперника: первый, возможно, единственный танец Инессы этим вечером достался ему, а не Бертольду. Уже в этом читалось былое лёгкое пренебрежение правилами, обнадёживающее и вместе с тем доводящее дворянина до исступленного отчаяния. Та ли перед ним девушка, которую он знал? Прежняя Инесса не любила танцевать, нынешняя без колебаний согласилась. Ланской же всегда подходил к этому делу с охотой, потому и в этот раз полный контроль над сложившейся ситуацией оставался за ним, от девушки же требовалось проявить хотя бы каплю покорности, чтобы понять, что именно хочет сказать Николай этим приглашением, позабытым импровизированным танцем, ставшим их общим экспериментом несколько лет назад, символом первой влюбленности, которую их друзья частенько принимали за соперничество и вражду.       Дирижер нервно листал нотную тетрадь, силясь поскорее отыскать нужную партитуру. Танцы под такого рода музыку светское общество Российской империи не исполняло, предпочитая неизменную классику: вальс и полонез. Недовольство толпы, похоже, давило на него всё больше. Но только не на молчаливую пару, из-за которой и случился переполох. Наконец, они стояли друг перед другом под взором десятков внимательных глаз: Николай с довольством мальчишки, получившего на Рождество желанный подарок, разглядывал её, с трудом сдерживал почти восторженную облегченную улыбку; Инесса же с каждым утекающим мгновением всё больше смущалась, щеки её постепенно рдели. Скорее всего, воспитанница дома Ланских успела пожалеть о том, что погорячилась и в очередной раз создала проблем семье, которая была к ней добра. Но иначе поступить не могла, не имела права.       ###       Мотив, непривычный для русского дворянина, наполнил залу, заставляя пару притворно и неохотно двинуться, но не навстречу друг другу, а пока что лишь порознь, медленно. Аккорды рояля, почти игривые, поначалу прыгающие, как нельзя лучше подходили переменчивости Инессы; протяжные звуки альта – упрямству Николая. Шаг за шагом, очерчивая вступительный малый круг, лицом к лицу. Как соперники, признавшие друг друга достойными вражды. Гордо и бескомпромиссно, словно обратились внезапно в двух хищников, рискнувших поделить добычу, наконец, решить, чья доля ребяческой невинной неприязни определила характер той пылкой сдерживаемой любви, которую теперь так отчаянно не хотелось скрывать.       Николай неспроста выбрал рондо, знать под неё не танцевала, считая музыкой развязных итальянцев. Слишком быстро, слишком эмоционально для вечеров исполненных томительной неги. Страсть, откровенность, которую стоило оставлять втайне, в таком музыкальном аккомпанементе требовали выхода за пределы внутренних душевных чертогов, где довлел разум, расчет, выгода.       На фоне основной композиции почти неслышно зазвучал аккордеон и позиции поменялись. Основная часть мелодии ещё не началась, но теперь пара стояла спиной к спине, почти вплотную. Как союзники, рискнувшие променять одно чувство на другое ради общего блага: она прикрывала его тылы, он щедро одаривал её. Пусть и исполнение такого "соглашения" нередко было приправлено всеобщим осуждением. Только и Инессе, и Николаю до того не было дела, чувство азарта очередной заварушки, острота ощущений перед последствиями влекли куда больше, чем чувства вины или стыда за проступки. Что тогда, что сейчас. Николай выставил бы себя на посмешище перед друзьями, откажи Инесса ему в своей привычной манере – всякая дама с удовольствием проводила время с ним на балах, об этом знали все. Пусть и первый танец будущей жены немецкого графа вовсе не был предназначен ему. Отставив новый статус и этикет на задний план, она поддержала затею. Её своевольный выход на паркет в одиночестве теперь тоже казался скорее игривым, прощупывающим нутро жестом, нежели пренебрежением к собравшимся гостям из высшего общества. Ей важно было знать, что Ланской не струсит, не бросит её, как в последнюю встречу, одну на паркете даже в таком начинании. И он не бросил. Ведь... Ничего не изменилось с того дня, как Инесса покинула его.       Вновь напротив друг друга, но уже значительно ближе. Как заклятые друзья, внезапно обнаружившие в природе своих отношений нечто иное, зародившееся совершенно случайно. Альт издал вибрирующий звук на высокой ноте и прервался. Игриво пробежавшись пальцами по военному мундиру вверх под такт рояльного соло, Инесса, подобно орлице, уверенно вцепилась в его плечо. Николай же мгновенно скользнул по девичьей ладони, чтобы занять позицию ведущего в танце. Рояль уступил вступившей в "диалог" с альтом скрипке, и, наконец, они вместе совершили плавный поворот на месте. Как влюблённые, которые всё ещё не готовы раскрыть все карты, пронестись, кружась в страстном танце, мимо каждого, кто сейчас смотрел на них, но понимающие неизбежность раскрытия тайны. Принимая стойку на носочках, девушка плавно отклонила голову назад, обретая необходимую опору в мужчине. Ланской залюбовался ею в который раз, и был рад показать всем и каждому, сколь многое держал в своих руках сейчас и в каждом последующем движении. Отступил на несколько шагов, ощущая приятный импульс отдачи партнёрши, не похожий ни на один другой. Музыкальный инструмент более высокого звучания неуверенно вопрошал; его оппонент, словно не желая, тягуче отвечал. Николай ещё несколько раз позволил и другим прикоснуться, но лишь глазами, к чарующей красоте драгоценной Инессы.       В следующем такте к первой скрипке присоединилась вторая и третья, подготавливая почву для основной части композиции. Томное, пленительное звучание туманило рассудок, пленяло, открывая зрителям очередную грань непростых отношений пары.       Дирижерская палочка взмыла вверх, и Николай, услышавший долгожданное скрипичное соло на высоких тонах, стремящееся вниз, вспомнил о далеком дне дебюта Несси. Мгновение, и пара очертя голову молниеносно полетела вперёд, более не сдерживаемая никакими границами. Как любовники, пожелавшие заявить на весь мир о том, что чувствовали когда-то давно друг к другу до момента разлуки. Тела двигались сами собой, по доведенной до идеала траектории, описывая широкий круг в подобие вальса, пока на фоне о чём-то "любопытствовал" альт, почти сливаясь с остальными инструментами. Там, где девушка не поспевала делать шаг, Николай ловко, почти незаметно подхватывал её, нивелируя упущенное расстояние. С прежней заботой, словно на доли секунды оказавшись на финальных репетициях перед дебютом, старался делать это как можно более незаметно, словно так и было нужно, позволяя ей не чувствовать себя всё той же неумехой. Лелейная благодарность, читающаяся в её мягкой загадочной улыбке, льстила до помутнения рассудка. Но круг, подобно стягивающейся на шее преступников петле, становился всё уже и уже, как и тот день разлуки, принесший боль утраты, неизвестность и холод.       К интерлюдии пара вновь задержалась ровно по центру. Пожалуй, она-то и стала самой интересной и важной частью сего эксперимента, однажды увенчавшегося "успехом", о котором никто не узнал. Легко оттолкнув, Инесса отступила на два шага, чтобы выступить в одиночку. Прежде в одном из движений каперанг позволил другим увидеть то, за что, несомненно, и полюбил её, но сам не имел возможности лицезреть подобно тому, как в глубине души не принимал очевидных вещей, породивших чувства. Эта же демонстрация целиком и полностью была посвящена лишь ему. Только ему. Рейтерн делала шаг вперед, но тут же отступала на два. Страх, скрытый за маской спокойствия и некоторого непостоянства. Плавное движение девичьих рук к концу становилось резче, сопровождалось чеканящей басовитой мелодией, мешавшейся то с одним, то с другим инструментом.       Забывшись от внезапного шторма из самых разных позабытых воспоминаний, Ланской упустил момент. Нежные пальцы почти огладили его щеку, заставляя вздрогнуть: как никогда близка. Альт "сдался" на доступной диапазону высокой ноте, скрипка подхватила, с непониманием "ревела" всё громче и громче второй раз, знаменуя короткую репризу первой части. Сомнение. Неуверенность. Пара вновь, словно две идеально подходящих друг другу шестеренки, слились в единый механизм, чтобы повторить в более стремительном темпе собственный "вальс", заметно отличающийся от предыдущей насмешливой пародии особенно жаркими па, не терпящими лжи. Временами Инесса по-прежнему не успевала, только в этот раз Николай без сожалений, нетерпеливо и легко подхватывал её обеими руками, словно та ничего не весила, кружил, чтобы отпустить и придержать в нужный момент. Девушка с тем же болезненным исступлением, закинув руки на его плечи, улыбалась, не отводя взгляда, ослепительно ярко. Впервые стало нестерпимо жарко, они горели и, казалось, были счастливы гореть в незримом пламени пожирающих изнутри чувств.       Ещё доля минуты, и Инесса отпустила бы его руку под последние звуки мелодии, предназначенной им этой ночью, вернулась бы к тем людям, с которыми и положено находится будущей жене немецкого графа. Николай не хотел. Отчаянно не хотел отпускать её. Особенно сейчас, когда она позволила почти потушенному угольку светлых чувств разгореться испепеляющим пожаром.       – Так не отпускай... – прошептала Алая ведьма. Она совсем не выглядела уставшей, но отчего-то измученно посмотрела на мужчину исподлобья, вплотную прижалась к его груди в последнем па их странной импровизации. Губы Инессы фон Рейтерн были как никогда за этот танец близки к его губам. Подайся Николай хоть на миллиметр ближе, то непременно столкнулся бы с ними, чтобы поцеловать глубоко и со всей страстью, на которую способен разве что человек смирившийся, утративший, казалось бы, навсегда ту любовь, которая, быть может, встречается в жизни лишь единожды, но внезапно обретший её, как дар Небесного Отца. Все существующие звуки внезапно стали неслышимы, словно с самого начала в помещении не было никого и ничего, кроме них: ни звона бокалов, ни музыки, ни светских бесед; ни жениха, ни друзей, ни незнакомцев. Только Николай Ланской, прижимающий свою первую любовь за талию чуть крепче положенного; только Инесса фон Рейтерн, шепчущая с фальшивой улыбкой на устах что-то знакомое, отзывающееся теперь острой режущей болью в ушах, но в этот раз Ланской всё понимает – она лжёт, как предпочёл лгать себе и он после того, как видел её в последний раз.       – ...мы ведь любим друг друга.       – А мне казалось, ненавидим.       Скрипка задребезжала, знаменуя последние ноты, издай она хоть ещё один более высокий звук, струны непременно бы лопнули, но... Вибрация хаоса. Потеря контроля. Был ли в жизни молодого дворянина приказ, исполнение которого было бы желаннее нынешнего? Руки музыкантов, зажимающих смычки, дернулись против их воли, подчинённые в этот раз не умелому маэстро, а Николаю, продолжили, выдавливая рваную, лишенную гармонии и вместе с тем ритмичную, будто солдатский марш, музыку из-под струн. Мгновение, и свечи, накрытые довлеющим и душащим куполом чего-то необъяснимого, дрогнув, погасли; присутствующие на балу замерли в безмолвии и оцепенении, словно марионетки кукольного театра.       Ланской схватил почти выпорхнувшую Инес за запястье, дернув на себя, и она оказалась во власти упрямца, которого возжелала наделить собственной силой. Потому что не могла иначе или так же, как и он, не хотела, чтобы между ними было всё кончено. Николай увлёк её в центр бального зала, продолжая вести. Третий финальный круг танца стал настоящим испытанием для мужчины: в глубине её тёмно-серых, словно неспокойное море, глаз поначалу то и дело читался страх, с каждым мгновением перерастающий в животный ужас. Неосторожное колдовство. Последствия.       Вступившая в загадочный Шабаш и ещё совсем недавно обретшая дурную славу искусной в манипуляции сознанием и огнём, Алая ведьма впервые на себе испытала бессилие загнанной волком лани. Сначала пыталась сломить его волю, подчинить, чтобы исправить ошибку: Николай почувствовал тот же болезненный укол, что и незадолго до танца, такое колдовство отчетливо отзывалось где-то в глубине сознания. Мужчина помнил, какой слабой, тёплой и мягкой была её магия в день, когда Инесса доверила груз этой тайны ему. Теперь же пламенная и неуправляемая ведьма не терпела сопротивления, стремилась безжалостно резать и жечь изнутри каждого, кто восстанет против нее. Так отозвался о ней последний знакомый человек, видевший её. На нём след, по которому все эти годы по-прежнему притворно и неохотно шёл Николай, чтобы вернуть её домой по просьбе Наденьки, оборвался.       Прежде, до этой встречи, мужчине чудилось, будто тоска и нежные чувства юности, носящие все эти годы скорее условный, но никогда не жизненно необходимый характер, стали чем-то наподобие пылящегося на полке трофея, приятного и вместе с тем бесполезного. В конце концов Инес была лишь простой женщиной, одной из многих в его жизни, возможно, самой непримечательной. С такими мыслями было проще просыпаться и засыпать, вскользь слышать её "титул" или имя из уст ведающих, смотреть на беснующиеся безбрежные воды, вспоминая пристальный взгляд. Оставалось и то, в чём обмануть себя Николаю никак не удавалось: он напрочь забыл, каким был её голос, и от этого на душе делалось нестерпимо холодно, промозгло, как в ноябре. Он до дрожи боялся, что само существование Инессы фон Рейтерн было искусным иллюзорным колдовством кого-то жестокого. Таким был его личный вид страха. Отчего-то крепкие руки мужчины бесконтрольно и слишком крепко держали её за ладонь и талию. Всё сводилось лишь к тому, чтобы не отпускать, не дать ей исчезнуть.       Инесса заметно ослабела, перестала сопротивляться исполнению столь заветного, но искреннего желания Николая. Ей и самой с самого начала хотелось сдаться на милость того, кто смотрел на неё весь вечер с таким пламенным обожанием, что становилось нестерпимо жарко. Нечто дремлющее овладевало Николаем всё больше: он хотел, чтобы в стремительном движении по кругу, уже мало напоминающем танец и походящим скорее на охоту, Инесса смотрела лишь на него – и она покорно смотрела лишь на него; хотел, чтобы, как в юности, она скользнула почти горячими пальцами по его губам, смещаясь к родинкам на лице – девушка вновь подчинилась. Резонанс сливающейся друг с другом древней магии, исходивший от пары, неконтролируемыми всплесками заставлял свечи то воспламеняться по безотчетному приказу Алой ведьмы, теряющей рассудок, то гаснуть, когда ей кратковременно удавалось вернуть контроль. Поток воздуха так и искрил от напряжения между ними, требуя кульминации.       Силы Алой ведьмы хватило ещё на несколько мгновений, чтобы исказить восприятие времени у присутствующих. Бальная зала погрузилась в непроглядную ночную тьму, когда погасла и люстра, венчавшая помещение. Инесса фон Рейтерн приняла поражение окончательно и без остатка, обеими руками притянула Николая ближе, чтобы слиться с ним в одном-единственном, как и этот танец, коротком, но безумном ненасытном поцелуе. Так же стремглав отстранилась под вспышку люстры, пребывая на грани губительного лезвия рвущихся наружу желаний.       Каперанг, довольный результатом, с дьявольской улыбкой провел языком по нижней губе, смиренно признавая и свой проигрыш: как и прежде, только её касания, какими бы они ни были, наполняли его самым сладким чистейшим чувством любви. Замыкая финальный круг, Николай позволил Несси найти опору в его руке, слегка отклониться назад под последний звук скрипки. Гости "отмерли", словно освободились от невидимых пут, заозирались, но отчего-то напрочь потеряли дар речи, выдохшиеся музыканты рухнули на стулья, всё ещё пытаясь прийти в себя.       Очевидно, громкого скандала было не избежать обоим. Чего будет стоить им эта выходка? Об этом Николай и Инесса подумают так, как и привыкли, – позже. Помада на её губах слегка смазалась, щеки были румяны, растрепавшиеся пряди волос липли к влажному от пота лбу, но даже так... Инесса фон Рейтерн была прекрасна.

***

      – Не буду томить, дитя, – подсевшая к Инессе странная женщина, назвавшаяся Хельгой, вот уже битый час убалтывала её до ужаса скучными разговорами о самых разных вещах. Девушка разрешила присоседиться исключительно из вежливости, полагая, что сможет скоротать время спокойно за очередным лёгким романом, привезенном из-за границы, и чашечкой ароматного облепихового чая, пока Николай развлекался в английском клубе напротив. Мечтам не суждено было сбыться, но с облегчением Инесса ждала разрешения односторонне увлеченного диалога, уже свернувшего в неуместное русло, – Такой ведьме, как ты, не место в семье смертных.       – Вы обвиняете меня в колдовстве? – Инес внутренне содрогнулась, услышав утвердительное заявление от незнакомки, голос почти дрогнул, но выдавить смешок удалось как нельзя вовремя, он всегда умело сглаживал истинное волнение. Взглянув на настенные часы, она лишь мысленно уповала на то, что Николай вернётся пораньше и заберёт её.       – Я пришла пригласить тебя в Шабаш, – Хельга проигнорировала вопрос, упорствовала, не изменяя себе, и приветливо улыбалась, поддерживая зрительный контакт, тем самым ещё больше выводя из себя, – Подумай дважды, милая.       Девушка, пресытившись наскучившей беседой, потянулась через стол со всей присущей характеру дерзостью, поднесла чашку к губам, отпивая чай прямо перед самым носом собеседницы, намекая на то, что той пора уходить. Вопреки развязному жесту что-то в глубине души пуще прежнего сжалось в тугой узел.       – Что ж, значит, я буду первой, – блюдце звякнуло, соприкоснувшись с кружкой, дворянка задумчиво покрутила фарфор в полукруге туда и обратно, наблюдая за движением чаинок на дне, в голове на секунду мелькнула надежда: не городская сумасшедшая ли перед ней? Окажись это правдой, дышать стало бы легче, в противном же случае... Шабаш, другие ведьмы и ведьмаки... Природа собственной силы никогда не была ей интересна, как и не был интересен магический мир. Причин тому было предостаточно. Надежнее было жить, практически исключив непрошенную, случайно дарованную силу, забыть о ней, чтобы не повторить роковой ошибки.       – О, похоже, я недостаточно ясно изъяснилась, госпожа фон Рейтерн. Приглашение – лишь формальность. Но я буду милосердной, – казалось, белесые подслеповатые глаза Хельги чуть засветились, Инесса ощутила колебания стремительно холодеющего воздуха, хаос колдовства более древнего и сильного, чем у неё. Доброжелательность незнакомки мгновенно сменилась ядовитой уверенностью в собственном превосходстве. – И дам время привести дела в порядок до полудня грядущего дня. Иначе...       – Иначе что? – вспылила от нетерпения девушка, почти подскочив, но тут же осела, почувствовав слабость. Воспоминания о горящем много лет назад первом приюте, которые Инесса так упорно хоронила где-то глубоко внутри, старалась не возвращаться к ним, сейчас были как-никогда свежи. С удовольствием самых извращенных инквизиторов Ордена Единого клеймили, резали, жгли изнутри, вызывая лишь одно животное чувство – страх, желание забиться в самый дальний угол, закрывая уши, чтобы не слышать крик тех, кто не успел спастись из полыхающего здания.       – Шабаш, уж поверь мне, болезненно принимает отказы, – Хельга встала из-за стола, увиливая от прямого ответа на вопрос, не требующий разъяснений. В каждом движении читалась стать, выверенная годами или, быть может, столетиями. Накинув расшитую серебряными нитями накидку с песцовым воротом, незнакомка напоследок одарила Инес приценивающимся взглядом, будто та была лишь ярморочной побрякушкой, в которой внезапно обнаружился самый что ни на есть бриллиант. Направившись к выходу и поравнявшись с поникшей несостоявшейся собеседницей, женщина на мгновение задержалась, возможно, пожелав сказать что-то вдогонку, но, в мгновение ока передумав, пошла прочь, провожаемая лишь подозрительными взглядами посетителей чайной.       Погрузившись в себя, Инесса фон Рейтерн – бывшая воспитанница поместья Ланских, то и дело мысленно возвращалась к началу бала. Когда обрадованная Надежда сжала её в своих, пусть и слабых, но таких тёплых объятиях, тихо заплакала, радуясь встречи, Алая ведьма впервые за вечер опешила: она ожидала совершенно иной реакции от близких людей, которых предавала каждый день своим отсутствием. Казалось, после столь постыдного ухода люди, ставшие для неё семьёй, всенепременно должны были возненавидеть её. На то был расчёт. Как минимум отец семейства, не терпящий ни ведьм, ни колдовство. Однако даже граф, позволив дочери вдоволь наплакаться, сжал руки Инес в подбадривающем жесте и почти улыбнулся, не теряя лица.       – Этот бал напомнил мне что-то давно позабытое, – томный и властный голос зазвучал у самого уха. Ведьма Севера, облачённая снизу доверху в привычный белый, словно искрящийся снег, наряд, который в шутку называла "траурным", подкралась незаметно, обхватила плечи Инессы ледяными, не успевшими согреться после колдовства ладонями, заставив девушку вздрогнуть и поёжиться, – Мотыльки так нелепы и странны, не считаешь?       – О чём ты, Хельга? – поинтересовалась она, пряча за бесцветностью крайнюю степень изможденности. От всё ещё не отпускающего шума пустых разговоров и головокружения продолжало мутить, опухшие от слёз веки неприятно жгло. Даже ночная прохлада не спасала от подступающего к горлу и душащего кома. Пальцы сами собой сильнее сжали поручень балюстрады, чтобы скрыть ту предательскую дрожь, выдающую страх, как и в далёком прошлом. Все мысли и чувства смешались и никак не могли встать на свои места. Инесса уже трижды успела проклясть себя за то, что согласилась на "авантюру" Николая, танец с ним принёс ровно столько же счастья, сколько и горя. Воспоминания о годах, проведенных с Ланскими, всё это время казались прекрасным сном, тихой гаванью, в которую Инесса сбегала каждую ночь, желая уснуть вечным сном и, возможно, по-настоящему проснуться от затянувшегося кошмара в прошлом, которое всё отдалялось и отдалялось, постепенно теряя очертания. Теперь же нестерпимо хотелось жить настоящим, быть рядом с теми, кто любил её тогда и любит сейчас.       – Их жизнь непозволительно коротка в сравнении с человеческой, но даже так огонь влечёт их, сбивает с пути. И они летят, летят, летят... Принимают ложный, губительный свет костра или свечи за истинный, устремляются к нему безропотно, прямо как жертвенные овечки. Вьются сначала поодаль, потом кружатся. Всё ближе, и ближе, и ближе. Полагаю, в этот момент жар для них уже становится нестерпимым. И вот он – момент истины! – отвечая на свой вопрос затянувшейся "проповедью", древняя ведьма с нездоровым наслаждением и львиной долей иронии засмеялась, почти равнодушно и цинично. Пожалуй, так смеялся тот, кто знал и видел гораздо больше, чем простой смертный. Вновь огладив девичьи плечи, женщина отстранилась, и продолжила, более не скрывая обыденной для неё горькой многовековой скорби, причины которой Инесса по-прежнему не знала, – Его крылья, как и он сам, сгорают в мгновение ока. В том нет ни истины, ни света, ни того, что люди зовут любовью. Так почему они летят к огню, моя Алая ведьма – ardenti tinea?       Дуновение стремительно холодеющего от колдовства ветра, казалось, подхватило слова, унося в вышину тёмного полотна, окроплённого звёздами и увенчанного серпом луны. Адресованный не Инессе фон Рейтерн, а её предшественнице, носившей тот же титул, вопрос не нуждался в ответе; того, кому он предназначался, больше не было ни в мире живых, ни в мире мёртвых. Мгновение тишины переросло в мучительные минуты. Девушка обернулась, полагая, что наставница вернулась в бальный зал так же незаметно, как и явилась, чтобы продолжить переговоры, но опешила. Хельга безмолвно, недвижимо стояла в нескольких шагах от своей подопечной, зябко обхватив руками уже собственные плечи, вперяя невидящий взор на далёкое ночное светило. Светлые, почти белёсые глаза Ледяной княжны блестели от слёз.