Samedy

Скрип, ключа поворот. В дверях стоит тот, кого надеялись не застать в сей вечер. Дитя в постели ворочается, все встать порывается, как шорох маракасов слышит. Мать падает в ноги к непрошенному гостю: — Прошу, меня заберите, оставьте дитя, он еще даже пожить не успел! — Давится слезами моложавая дева, стирает колени о деревянный пол. — Время всем отведено, — игриво произносит, рассматривает душу в ногах. — Его вышло, увы, душенька, — улыбается так, будто не на смерть забрать пришел. Гость делает пару шагов, раздается сыпучий звук маракасов. — Прошу! — Вопит девушка, цепляет крепкой хваткой пиджак известно-неизвестного. — Пожалуйста, — с ее щек катятся алмазы слез. Картина завораживающая. Свет луны, прекрасная дева в слезах. Это сразило Барона. Он остановился. Оглядел похабным взглядом юную, за талию обхватил. Дева дергается, страшно. — Чего это ты? Испугалась? — стены трясутся от хохота гостя. — Пойти со мной согласна была же, что вдруг? Она молчит. Тишь ночная бьет тревогу. Ком в горле стоит, сглотнуть не дает. Страшно до ужаса. Страшно, но по другому она не может. Не отдаст свое дитя. — И пойду. Только его оставьте, — голос предательски дрожит. — Без проблем. Барон берет ее на руки. Девушка вырывается. — Стойте! Дайте хоть попрощаться, — губа девы дергается, Барону все веселее, он уже видит как возьмет ее себе поиграть. Гость отступает, пропускает мать к ребенку. За окном ночь, дождь, дым от сигары заполняет дом. Барон, сложив ноги на стол, теряет терпение, шумит маракасами. Мать поет ребенку колыбельную. А голос ее словно патока разливается в груди Барона, льстит ему. Дева утирает слезы, подходит к Барону, садится напротив. — Чего приуныла? Такую песню спела прекрасную. Интересно про кого она? — Иронично и весело спрашивает Барон, вставая на ноги. — Про вас Барон. Про вас, — заливается слезами по новой дева. Барон устало вздыхает. — Хватит портить мне настроение, не то мальчонку заберу, — опасно сквозь зубы говорит. — Давай лучше выпьем, потанцуем, а? — Тон гостя моментально сменился. Барон махнул рукой и на столе показались два бокала и бутылка рома. — Наливайте, Барон, — улыбается дева. Известно-неизвестный, сделав реверанс, разливает ром по стаканам. — К вашим услугам на всю ночь в это чудесное полнолуние. Дева делает первый глоток. Морщится. В груди горячо становится. — Расскажите мне о вас Барон? — Воу, душенька, что за расспрос? — Гость поджигает сигару, затягивается, — И давай перейдем на ты. Я ведь все еще молод и горяч, — подмигивает Барон, выпуская дым в лицо девы. Щеки девушки предательски покранесли. То ли от алкоголя, то ли от этой бешеной, огненной, опасной энергии гостя, которая уже не кажется такой пугающей. — Ты мне явно что то подмешал в ром, — девушка противореча своим мыслям, выпивает второй бокал. Дождь за окном стал все сильнее бить в единственное открытое окно. Бутылка рома была выпита молча. — Вот объясни мне, — начал Барон, потушив сигару прямо о стол, — зачем со мной решилась идти? Я ведь все равно за ним приду. Не завтра — так в следующее полнолуние. — Я люблю его, — с нежностью смотрит дева на комнату за углом. — Это не причина. Другого полюбить можно. А так привязываться — глупость какая то. Никакого праздника, веселья. Скука! — Восклицает Барон, размахивая руками. — Тебе не понять, Барон. У тебя нет ребенка, он настолько ценен, что стоит даже жизни. — Бред, — смеется гость, — жизнь — бесценна, но коротка к сожалению. А ты тратишь ее на какое то дитя, — Барон скривился. — Я же говорю, тебе не понять. Ты не любил, тебе и не суждено, — усмехается дева. — О нет, — заливается смехом гость, — я люблю. Я много кого люблю, только эта любовь заканчивается со временем, и я нахожу новую. — Сегодня твоей новой любовью буду я — не спрашивает, понимает. — Верно мыслишь, — скалится Барон, любуется реакцией девы. — Только вот это не любовь вовсе. Страсть. Потому и тухнет быстро. Это как твои сигары. Она не бесконечна. Сгорает, — дева подходит к Барону, проводит пальцем по его лицу, очерчивает скулы, рассматривает его. Барон ловит ее руку в свою, улыбается. За спину прижимает, заставляет сесть на его бедра. — Но потому так прекрасна. Если бы она была вечной, то наскучила бы. А так — вечный праздник! Не предупреждает, не дает опомнится. Целует. Вкус рома и сигар проникают в душу, оплетают. Руки сжимают талию до хруста. А губы такие мягкие, горькие, но почему то хочется и хочется их пробовать. Он отступает. Дева глубоко вдохнула, голову вскружило нехило. Она вдруг резко рассмеялась. Барон доволен. — Тот кого боятся люди, пьет со мной горький ром, — дева утирает слезы, смеясь. Барон смеется ей в ответ, но рук не убирает, под ткань юбки пробирается. — Пора милая, пойдем, терпение у меня заканчивается, — руки скользят по молочным бедрам, поднимаясь выше. — Дай мне минуту, — без стеснения, с грустью просит. Гость, не хотя, отпускает ее. Дева подходит в последний раз к постели ребенка. — Ухожу гулять со Смертью я, но лишь бы не ты, с ним до Рая и до Ада я дойду и вернусь, обещаю. Мать целует ребенка, тот вмиг успокаивается, жар спадает, спит спокойно впервые за неделю бреда. Дева возвращается к Барону, протягивает руки, он подхватывает ее на руки и выходит с ней за порог. Дева, спрыгивает с рук, распускает длинные волосы, которые в свете луны блестят как волны в море, ее босые ноги касаются земли, она ударяется в пляс под шум маракасов. Танцует как в последний раз, кружится по тропе. Барон доволен. Сегодня он прекрасно развлечется, и завтра, и послезавтра… Пока не докурит эту сигару. А пока, присоединяется к безумному танцу в пляске лунных теней. «Ночь, дождь, дым от сигареты, вдаль уводят следы, ухожу гулять со смертью…»