Покурим? Вперёд в прошлое (последняя часть)

      Чиркает зажигалка. Я прикрываю пламя рукой – на набережной слегка дует. Сегодня сгорает сигарета зелёного чапмана.       Ночи у нас снова светлые. Очередная зима пережита, и можно прогуляться в лёгкой куртке по мощёным дорожкам. Виды здесь тоже красивые. Покрытое льдом озеро, на взгляд крепкое, но только шагни – и лёд тронется. Над головой кричат чайки, в наушниках биты, знакомые с бородатого лета, и я делаю затяжку.       Дохожу до маленьких беседок. Тут их поставили специально для эстетов. Каждая из них выходит на озеро и на горы вдали. Я захожу в самую крайнюю – самую родную – и, усаживаясь на скамейку, отдаюсь непрошенным воспоминаниям.       Подумать только... Тут я скурил первую сигарету. Тут я плавал в волнах разочарования и боли, и тут же мечтал забыть обо всём на свете.       Когда-то близкому человеку я дарил открытки. Много открыток, сделанных своими руками, и не хочу хвастать, но ребёнком я был аккуратным. Будь то кораблик из макарон или красивая открытка с объемными фигурами цветов и бабочек, я старался изо всех сил, и в каждой писал о том, как этого человека люблю. Глупо, наверное, сейчас вспоминать об этом, особенно когда во мне настоящем всё складно, всё успокоилось и внутренний сад цветёт подобно северной весне. Сидя здесь, я вспоминаю о тех самых тёмных осенних вечерах, когда промозглый ветер нагло лез под куртку, птицы перестали кричать, а тёмные воды озера призывно облизывали прибрежные камни. Звали к себе, и моё достижение – я не повёлся.       Тогда, прошлой осенью, я плакал от этой боли последний раз.       Последний, потому что помнил, как подарил последнюю открытку в своей жизни.       Будучи человеком мягким, я вывел для себя правило трёх раз. Как там говорится? Три существа, три товарища…       Да. Три товарища, каждый из которых протягивает руку только один раз. И надежда протянула свою последней.       В предпоследней открытке было "я когда-то верю – пути наших длинных и витиеватых перепитий будут ровными…", и не сочтите меня романтиком за использование этих строк.       Я учил её говорить на своём языке. Увы, я не мог говорить по-другому о том, что чувствую, в моём начитанном сознании совершенно не оказалось никаких прилагательных, чтобы описать всю ту боль, которую я испытывал. Метафоры… она не очень-то понимала. Спустя время я понял, что и не хотела. Слова оказались пустыми, будь они сказаны или написаны – всё оказалось утекающим сквозь пальцы песком. Я надеялся, глупо и ребячески надеялся, что когда-нибудь это случится, когда-нибудь через стену сравнений она наконец поймёт, что я хочу сказать, надеялся и с тем страшился этого до дрожи в руках – а как же быть потом? Забыть всю эту боль? Отбросить, словно ничего и не было? Наверное, бессмысленно было полагать, что даже если и поймёт, будет так, как я представлял. Всё это я безмолвно выливал в этих беседках, встречая сумерки и промерзая до костей. Я прописался на этой лавке, наивно надеясь, что она и станет крышкой моего гроба.       Когда и надежда покинула нашу связь, нить эта стала слишком тонкой, чтобы держаться за неё. Последняя открытка была как ножницы – с простым окончанием фразы: "... если ровными – значит параллельными".       И после этого я уже не надеялся – я молился на ту скамейку, пытался оторвать её, в гневе вырывая из стены и с садистким наслаждением слушал, как трещит крепкое дерево. Наивно, глупо, совершенно по-детски, презираемо мной каждой частичкой того, что осталось от моей души, я рвал не дерево, а самого себя за чёртову слабость. В воспитании никто из нас двоих не преуспел.       Сейчас, сидя здесь и смотря на пламенеющий вдали закат, что обманчиво ведёт солнце мимо горизонта, я смотрю и на далёкие вершины гор, на замёрзшее озеро, и думаю лишь о том, что этот рубикон пройден. Будущее страшит, но не тревожит, ведь я знаю, кто меня поймает, если вдруг случится упасть. Знаю, кто заберёт у меня сигарету, кто потащит домой и кто выпьет со мной чаю несмотря на бесконечные километры. Знаю, кто переживает обо мне и ждёт, кто дорожит этой нитью и укрепляет её с каждым днём.       Слеза обжигает щеку – я и не заметил, как сигарета истлела в руке. И пусть небо ещё серо и прячет от меня летнее тепло, в эту самую секунду я отчего-то уверен, что по-другому быть и не могло, как бы я ни пытался это изменить. Пусть в детстве всё казалось проще, пусть сейчас на меня каждую ночь сваливаются старые закатанные банки с солью и кровью, эта правда меня больше не пугает.       Не тревожит.       Не волнует.       Не тянет курить.