Произвол, Ныряние

Формально, их стадия «Близкой дружбы» перечеркнулась на этом самом месте. Сейчас, на уровне физиологическом, духовном и моральном, они являются чем-то, гаденько слипшимся воедино. Чем-то, что может провозгласить себя плакучей ивой, неспешно растущей в глубинках бескрайнего рыжего леса, зовущимся подсознанием. Слияние совершенно не отменяет факта ведомости и ведомого. Фасцин мог бы смело назвать себя Вергилием: подобно ему же явился он проводником, богоподобным солнечным лучем, ведущим своего Данте одновременно по бесчинному аду и, перечеркнув всякие каноны, по блаженному раю. Позволить себе столь дивную роскошь Баранов мог лишь с ним. Впустить себя в себя же он мог только в сопровождении, робея и оглядываясь по сторонам. Инородную душу тело отвергало. Баранов бездумно дает себе обет на запрет проявляться собственной интуиции и тревоге. Это же Андрей. Его старый проверенный друг. Может ли такое создание, что тоже нуждается в его, Михаиловой, помощи, ударить в спину? Так уверял самого себя Баранов, заключая с собой же сделку о беззаговорочной вере и преданной любви. Фасцин без стеснения изучает затворки чужих мыслей. Закладывает полученные о Баранове новые знания в дальний угол своей библиотеки-гиппокампа, ещё не до конца распланировав дальнейшее применение для этой информации. Андрей не обнажает своих переживаний. Он способен видеть крах, стоящий за полным доверием к оппоненту. Он кусает губы Баранова. Не оскулирует, нет. Кусает плоть, прокусывает до светлой, тёплой крови, оставляя частицу себя в его эритроцитах. Он величественно возвышается над телом, раздражён, но искренне очарован этим юродивым желанием жертвенно пойти на всё ради «чужого блага». Михаил всхлипом вещает о себе больше, чем словами. Гостеприимно впуская инородное в дебри своих желаний и нравственности, он чувствует нутром, как с каждым Андреевым вдохом всё менее существует как отдельная личность. Он позволяет изучать себя, как диковинку, не противясь ни одному прикосновению. Пускай самому грязному, пускай самому болезненному из всех когда-либо ощущаемых. Фасцин бестактно впивается зубами в тонкую кожу шеи, словно Джанни, атакующий Капоккио. Будь Баранов на толику наблюдательней — смел бы предположить, что мужчина весьма не искусен в этом. Однако совсем иной расклад позволяет ему насладиться благородной болью, и даже, на удивление, прижимать мучителя к себе ближе, принимая за небесную манну касания ниже рёбер. Внезапно, он больше не может сдержать порывы своего внутреннего голоса. Его скромный мозг совокупно и сжимается, и норовит вылезти из черпеной коробки, умоляя уйти, спрятаться, провалиться, перестать здесь быть. Михаил закрывает глаза, когда чужая ланита примыкает к кровоточащей от зубов ране. Он снова попадает сюда: в переплетение корней, пронзающих границы, пытающихся прорвать их, чтобы донести простейшую истину. Но Михаил повторно отмахивается от острых болей. Принимая их за некую награду, за само собой разумеющееся, когда в его теле, душе, в корках сознании имеется чужеродное. Михаил впускает, как благословенье божье. Внутри него он способен проявить Своё богатство. Остаётся проявить мудрость, дать обосноваться, довериться своему личному Господу так, как никогда бы не доверился себе. Андрей поведёт, Андрей научит, Андрей подержит за ручку, даря мнимое ощущение безопасности, безболезненности происходящего. Он доверенный партнёр. Неважно, что в ядре сознания он ведёт себя, словно вор — он просто осматривает новые владения, его поведение нормально. Неважно, что он причиняет боль с каждым движением, и тело не желает сдаваться, сжимается, дрожит, скулит, стенает — это первый опыт, это нормально. И уж точно совершенно неважно, что психологически он отрывается от собственной почвы, что теперь для него его же мысли неосязаемы, его чувства воздушны, словно вот-вот взлетят облаком, а потом осядут гнилью. Это — дар, благость, Баранов в этом не сомневается. Это — нормально. Одно жаль — только их плоть и кровь, только тела не стали единым. Лишь бы только Михаил мог смешать свои жидкости и внутренности воедино с Андреем, и это была б несказанная радость: двигаться, как одно, думать, как единое, видеть то же. А со временем раствориться в единую пыльную смесь, скитаясь по бесконечному небу. Но ничто и никогда не даст Михаилу вздымить слишком далеко. Он ощущает, как каждый головной отдел мозга забит Фасцином. Между ними больше нет ни доли секретов. Точнее, для Андрея, Баранов — как обнажённая книга. В каждом из смыслов этих слов. И теперь он точно знает, как обыграет Мишино нравственное свойство характера. Разве что несколько позже, в далёком, но неминуемом грядущем. Андрей прижимает почти безжизненное, слезливое тело к себе ближе, оставляя вмятины и раны на коже, повреждая целостность. Его совершенно не волнуют всхлипы, нисколько, просто он, не разрывая связи, обвивает Михаила в холодных объятиях, принимая это за свой долг. Не более. Баранов в свою очередь даже не получает чувства завершённости процесса. Он где-то совершенно не здесь, и видит лишь побелевшее пространство перед собою, где может расствориться насовсем, примеряя на себя роль становления абсолютно всем и неосязаемым ничем одновременно. И только одно становится исключением его абсолюта — что-то омерзительно приторное, но гнойное, налипшее на его мозги, напоминающее, что не благость это вовсе. Порою, Михаил хотел бы избавиться от предостерегающего внутреннего голоса насовсем. Для себя он и так всё твёрдо решил. И желал только вдоволь насладиться милостью, пришедшей с его собственной кульминацией. А если кульминация настала, значит, заслужил. Значит, был полезным. Значит, сделал всё от него зависящее. И был вознаграждён. Андрей что-то пытается ему донести. Но Михаил всё ещё не пытается вернуться в реальность. Ему почти показалось, что он желанный гость в мире всецелого ничего, и только тут он способен оторваться от бренного тела своего. Только тут он чувствует себя равным, целесобразным. Ему показалось, что не имеет он нужды в наружном свете. Но сознание возвращается. Он находит себя накрытым дерюгой. По светло-серой кровати небольшие разводы крови. Он дрожит от холода, когда, заглядывая в коридор, не находит знакомого пальто. В голове тишина. Словно всю информацию о нём, как о человеке, вынесли. Михаил воздаёт благодарности, улыбаясь.