Слушай своё сомнение

      Закатное солнце бросает свои последние лучи на развалины. Годы, а может, и века назад здесь, на небольшом холме посреди леса, располагалась маленькая церквушка. Однако, то ли из-за того, что место для постройки было выбрано довольно странное — ближайшее поселение находилось в 30 минутах ходьбы, — то ли из-за других хитросплетений судьбы, от белокаменных стен остались лишь обломки, лежащие на земле. Лишь чуть-чуть сохранился фундамент, позволяя случайным путникам понять, что здесь некогда было небольшое сооружение. Даже дорога, которая наверняка вела к церкви, поросла травой и стала невидимой.       На одном из особо крупных обломков можно заметить темноволосого юношу. С первого взгляда почти нельзя было понять, сколько ему лет: худощавое телосложение, немалый рост, бледная, словно никогда не видавшая солнца, кожа и необычайные фиолетовые глаза не дают никаких подсказок.       Юноша сидит, не двигаясь. Он словно пытается навсегда остаться в этом моменте — забыться и раствориться в последних лучах уходящего солнца.       Ни одна живая душа, наверное, не знает, как он здесь оказался и долго ли сидит на этом холодном, поросшем мхом камне. Может, он ждёт кого-то? А может, наоборот, прощается? Случайно ли он нашёл это место или же целенаправленно пришёл на руины? Сколько он уже просидел и сколько просидит ещё? Ответов было не найти, а, может, и не стоило бы искать.       Однако существовала возможность на секунду приоткрыть завесу тайны. Мельком взглянув за покров неизвестности, можно было узнать, что юношу звали Фёдор Достоевский.              Достоевский опускает взгляд на свои руки. Обычно аккуратные фарфорово-белые ладони и запястья в тот момент усыпаны мелкими порезами, из которых на зелёную траву медленно текла кровь.       Выдыхая остатки воздуха из своих лёгких, Фёдор пытается найти в своей голове объяснение всемв произешедшему за последние минуты.       Почему он тут сидит? Ответ прост, но столь невероятен, что убедить обычного человека в его правдивости будет почти невыполнимой задачей. Ведь Достоевский умер 10 минут назад и воскрес 4 минуты назад в этом теле. Оно ещё до недавнего времени принадлежало его убийце, который почему-то с израненными руками сидел в этом странном месте.              Достоевский только примерно предполагает, где находится и что вообще его убийца забыл в этой глуши.       Да и занят Фёдор размышлениями совсем о другом. Ему необходимо принять решение, которое определит его дальнейшие действия.       Ведя неравный бой, внутри Фёдора боролись чувства и рациональность. Подумать только, «Демон Достоевский» может что-то чувствовать! Этот факт был столь шокирующим, что сам Достоевский отрицал его до последнего момента.       Невольно в памяти начали воскресать события, из-за которых он признал у себя наличие эмоций, и по совместительству эти же события предшествовали его смерти. Вот начинается бой с очередными псами правительства, вот его напарник — Николай Гоголь — в излюбленной манере врывается в бой и с оглушительным смехом лишает жизни сразу нескольких солдат.       Сам же Фёдор стоит в стороне, играя роль наблюдателя и координатора. Всё идёт просто идеально, точно следовало чётко прописанному плану, пока не появляется подкрепление, в которое затесались непойми откуда взявшиеся роботы, управляемые удалённо. Моментально сражение становится намного опасней и безжалостней. И вот тот самый, можно сказать, судьбоносный момент — один из роботов целился в спину Гоголя, который был занят другим. Вот Фёдор наперёд видит, что должно случиться. И, наконец, вот он сделал шаг из своего укрытия, возникая на пути пули.       Дальше лишь мгновения. Свист пули. Резкая боль. Паникующий взгляд Гоголя, который словно сам почувствовал это ранение. Слабая улыбка. Темнота.       Достоевский бесчисленное количество раз пользовался своей способностью. Когда-то намеренно подставлялся, когда-то умирал, надеясь, что хоть раз его способность не сработает. Ох, сколько раз его пронзали мечами, копьями, кинжалами… Сколько раз он ощущал ужасающую боль, заполняющую всё сознание. Казалось, он давно стал хорошим знакомым для самой смерти — такое огромное количество встреч, которые, впрочем, не длились дольше шести минут.       Однако этот случай был особым среди всех — первый раз Достоевский лишался жизни, чтобы спасти другого.       И именно это не даёт покоя Фёдору, наблюдающему за закатным солнцем.       Его рациональность просто не может объяснить этот поступок со своей точки зрения. Конечно, можно сказать что-то типа «Гоголь важен для дальнейших планов, его нельзя терять», «это помешало бы завершению миссии»… И на каждое такое оправдание Достоевский почти моментально находит контраргумент. Была ли вероятность, что пуля станет смертельной? Да, но низкая, гораздо вероятнее, что Николай просто бы сильно пострадал и уже в дальнейшем, может быть, погиб. Помешало бы завершить миссию… А смерть координатора и руководителя не помешала?       Тяжело вздыхая и прикрыв глаза, Фёдору пришлось признать самый невероятный, но правдивый вариант — в тот момент им руководили чувства.       И это становилось проблемой.       Простейшая истина — любая привязанность создаёт уязвимость, становится слабым местом, в которое можно нанести сокрушительный удар. А если из-за этой привязанности ты готов подставиться под пулю, то можешь считать себя уже ходячим трупом.       Однако, как и у большинства вопросов в этом мире, у этой проблемы тоже есть решение.       Появилась уязвимость? Тогда её следует устранить. Проще говоря, самолично убить того, кто стал твоей слабостью. Жёстко, кардинально, но максимально эффективно.       Фёдор думает, сможет ли он сделать это? Можно было бы просто мягко и незаметно лишить Николая жизни. Он бы даже не понял, как именно, просто однажды уснул бы и не проснулся. С технической точки зрения это было почти элементарно. Простой, эффективный вариант.       На который Достоевский не мог пойти.       Или, может быть, заставить самого Николая убить его? Эффективность была примерно такая же, однако ответственность перекладывалась на другого. Достоевский не властен над способностью, он не может её отключить, а значит, смерть Николая будет не полностью на его руках. Но стоило Достоевскому представить, как он открывает глаза в теле того, кого знал многие годы, так холодная дрожь молнией проносится по его телу. Пожалуй, он не смог бы это принять. Пожалуй, это было бы невыносимей всего. Пожалуй, он бы тут же убил сам себя. Даже если бы это не помогло. Даже если бы способность сработала так, что он бы снова воскрес. Он бы продолжил убивать себя снова и снова, пока мозг окончательно не утратил бы способность думать или чувствовать.       И так, второй вариант был столь же ужасен как и первый.       Оставался лишь третий возможный исход.       Можно было просто исчезнуть. Поменять личность, внешность. Раствориться среди множества обычных людей. Для Достоевского это было проще простого. Из всего этого было самое мягкое решение проблемы, но не полностью эффективное — что, если Гоголь проявит недюжинное упорство и вычислит его? Что тогда делать?       Фёдор за своё длинное существование на этой земле принимал множество тяжелейших решений, но этот раз был самым невыносимым.       Итогом всех размышлений становится третий вариант — другие Достоевский просто не сможет вынести.              Удушающую печаль от последствий этого решения он предпочитает игнорировать. Да, он больше никогда не увидит растрёпанную косу белых волос, или никогда не поймает на себе взгляд разноцветных, с лёгким безумием, глаз, или никогда больше не обнаружит на себе странную чужую шляпу. Однако, по крайней мере, Гоголь будет жив и останется хотя бы в воспоминаниях.              Вновь подняв взгляд, Достоевский понимает, что солнце уже почти скрылось за горизонт. Темнота, притворяющаяся невидимой в светлое время суток, медленно захватывала всё вокруг, вступая в свои законные права.       Тело неприятно ломит от того, что он пробыл, не двигаясь, неизвестное количество времени, а кровь всё никак не хочет останавливаться.       Достоевский уже собирается встать, как слышит за своей спиной странное шуршание, словно кто-то пришёл. Впрочем, вряд ли это человек, скорее дикий зверь по неосторожности выбежал на открытое пространство.       Однако в следующее мгновение Достоевский различает подозрительно знакомые шорохи плаща, до боли знакомые дыхание и…       Чей-то шаг. Второй. Тетий. Неловкий, спотыкающийся бег.       И вот Фёдор чувствует, как кто-то почти врезается в его спину, обвивая обеими руками. Он чувствует это и не верит. Он ощущает знакомое тепло и не принимает реальность происходящего.       — Дос-кун… — раздаётся разбитый голос.       Так Достоевского мог называть лишь один человек.       — Коля… — почти одними губами произносит Фёдор. Только звук его собственного голоса помогает поверить в происходящее, не списывая всё на жестокую галлюцинацию. Гоголь не отзывается. Он стоит, замерев, будто тоже боится, что это всё сон. Лишь ещё крепче сжимает объятия и тяжело дышит.       Фёдор опускает взгляд на худые руки, обившие его. Проходится взглядам по нелепым рукавам, замечая на них следы крови.              — Как?.. — непонимающе шепчет Достоевский.       Как Гоголь его нашёл? Он знает о способности? Откуда? Почему?       Бесконечный поток значимых и в то же время неважных вопросов крутится в голове Фёдора, а ответы никак не желают находиться.              — Нашёл… — вместо ответа шепчет Гоголь, будто сам не веря в успешных исход.       Разжимая объятия, Николай обходит камень, оказываясь перед растерянным Достоевским. Фёдор смотрит в разноцветные глаза, видя в тех непомерное облегчение и боль. Он замечает, как трясутся руки беловолосого шута, да и как потряхивает его всего. Наверное, Достоевский и сам сейчас выглядит не лучше — растерянный взгляд, замершие, покрытые кровью руки, потрёпанная и кое-где порванная одежда.       Не произнося ничего, Гоголь опускается на колени, точнее почти что падает на них.       Достоевский думает, что ему нужно что-то сказать. Спросить. Выяснить. Но все слова упираются в огромный ком в его горле.              Гоголь тоже молчит, лишь смотрит снизу вверх и не отводит взгляда от чужого лица.       — У тебя кровь… — через несколько мгновений шепчет Николай, замечая кровь на чужих руках.       — Да, но это не важно. Как ты узнал о моей способности? Как ты меня нашёл? — от чего-то шёпотом произносит Фёдор.       — Я… — еле произносит Гоголь, пытаясь справиться со своими эмоциями, но у него это совсем не выходит. — Способность… Догадался.       Произнеся почти ничего не объясняющие слова, Николай непонятно откуда достаёт белые бинты. Его руки по-прежнему трясутся и с каждой секундой всё сильней. Однако. Гоголь игнорирует это. Неловко, но максимально аккуратно покрывая ровными полосами ткани руки Достоевского.       Всё проходит в молчании. А через несколько минут, от кровавых полос на запястьях не остаётся и следа.       — Я не знаю, как почувствовал это… — начинает Николай. Он всё так же сидит на коленях, не отпуская чужих рук. — Но я обернулся ровно в момент выстрела… Я видел, как тот солдат выстрелил… Я видел тебя… Я видел твой взгляд… Я видел, как ты умер… Я… — под едва слышно произносит последние слова Коля.       Достоевский же, слыша это впервые, чувствует, как разрывается его собственное сердце.       — Я убил их всех… — добавляет Гоголь.       Его взгляд устремлён в никуда, словно он застрял в том моменте и не может выбраться. Словно его глаза могут видеть лишь то, как в спину Фёдора влетает безжалостный патрон.       — Коля, — зовёт Достоевский, пытаясь вернуть того в реальность.       А когда юноша поднимает блестящие глаза на него, резко наклоняется, почти падая вниз. Оказываясь так же коленями на земле, Достоевский крепко сжимает растерянного Колю в своих объятиях. Его руки судорожно сжимают чужую одежду, а губы непроизвольно шепчут чужое имя, которое на деле является самым родным. Не медля, Гоголь точно так же обхватывает чужое тело, прижимая к себе так сильно, будто хочет раствориться.       Солнце окончательно скрывается за горизонт, уступая первенство темноте.       А двое так и сидят, не шевелясь и не желая отпускать друг друга. Они, наверное, хотели бы что-то сказать, спросить, произнести хоть что, но любые слова застревают в горле. Кажется, стоит хоть немного открыть рот, как вместо слов вырвутся все накопленные, больше ничем не сдерживаемые эмоции.       — Федя… — первым нарушив тишину, жалобно протягивает Гоголь.       Наверное, он хочет добавить что-то ещё, но его перебивает.       — Молчи, — произносит единственное слово Достоевский. Он пытается собрать все мысли и эмоции, чтобы хоть немного привести их в порядок.       Однако, от чего то это у него совсем не выходит.       — Из-за произошедшего, я кое-что понял, — начинает Достоевский, отстраняясь так, чтобы появилась возможность видеть глаза собеседника.       Слыша это, Гоголь замирает, боясь даже дышать.       — Я сделал очень важный вывод, — продолжает Достоевский, ловя чужой взгляд. — Я понял, что ты имеешь для меня несколько большее значение, чем я раньше предполагал. И, наверное, это проблема.       Заканчивая первую часть задуманной речи, Достоевский отводит взгляд, чтобы не видеть бурю эмоций в глазах Коли, которая наверняка появится после его следующих слов.       — Раньше я даже не думал, что такое возможно, но эта жизнь преподнесла мне очередной сюрприз. Однако это всё ещё остаётся проблемой, — продолжает Достоевский, пытаясь игнорировать дрожь, прошедшую по телу Гоголя. — И её необходимо решить… Я думал над всеми вариантами. Я мог бы исчезнуть, перестроив все свои планы и поменяв личность, или мог бы прямо сейчас убить тебя…       На последней фраза кажется оба перестают дышать, в красках это представляя.       Любой человек, слыша о том, что его собираются убить уносил бы ноги как можно дальше, но Гоголь сидит не двигаясь. Словно он готов принять любой исход, словно согласен абсолютно на всё.       — Однако… — возвращая воздух в лёгкие, продолжает Достоевский. — Я не могу. Теперь я не могу сделать ничего из названного.       Произнеся заключительные слова, Фёдор вновь смотрит на лицо Гоголя, ожидаемо замечая блестящие от влаги глаза и две тонкие дорожки слёз на бледных щеках. Он не может ничего сказать, ведь чувствует, что сам выглядит точно так же.              — Я ничего не смогу… — ещё раз озвучивает свой самый грандиозный проигрыш Достоевский. Он проиграл, сдался под натиском чувств и эмоций.       — Прости… — почему то шепчет Гоголь. Тяжело сглатывая, Николай продолжает. — Я стану твоей погибелью.              Слыша это, Достоевский вздыхает. Да, с огромной вероятностью, так и будет.              — Если ты станешь моей погибелью, я буду счастлив, — отвечает Фёдор.       Кажется, этих слов он и сам от себя не ожидал, но они самые искренние и правдивые.              А через мгновенье, будто желая укрепить всю значимость происходящего, Достоевский наклоняется и едва-едва касается чужих губ своими. Гоголь, в полной растерянности распахивает глаза, но после закрывает, робко отвечая на чужой поцелуй.       С такой непривычной для обоих мягкостью они сжимают друг друга в объятиях, окончательно смиряясь с тем, что добровольно заковали себя самыми прочными из возможных кандалов, добровольно подписали себе смертный приговор и так же добровольно обрели то единственное, из-за чего стоит жить.