сколько длится твоё навсегда?

      — Когда говорила, что любила тебя — я врала.       Уэнсдей была самой первой и последней влюблённостью Энид. Две противоположные друг другу девушки, обучавшиеся в Неверморе и по воле судьбы жившие в одной комнате. Как они начали встречаться — никто до сих пор не знает, кроме этих двоих.       Аддамс старше на год, медиум, издаёт свой роман в издательствах, любит двойной эспрессо и пахнет от неё шоколадным чапманом, сыростью после дождя и старыми книгами. Синклер по уши влюбилась в черноволосую бестию, не надеясь на взаимность. Энид была счастлива хотя бы просто находиться рядом. Иногда казалось, что это сон, но это всего лишь её розовые очки, не намеренные треснуть.       «У тебя самые обычные глаза       И твой ебучий красный шарф меня только душит       А твоя очень «глубокая» душа       Оказалась не глубже лужи»       Уэнсдей ненавидит прикосновения, ненавидит делать комплименты, ёжится от проявления любви со стороны Синклер, часто сваливая все проблемы на неё. Всю себя она проявляла лишь в постели, даже тогда временами действуя излишне грубо, быстро и резко, лишь бы скорее снять стресс. Энид было страшно посмотреть правде в глаза и признать, что Аддамс — ужасный человек. Она сломалась. Она пыталась убежать, уйти, но воспоминания о карих глазах преследовали её везде, а безразличие медиума колоссально давило на неё. Синклер с жалкой надеждой ждала сообщения или звонка с извинениями, но всё разбилось фарфоровой вазой о кафель.       Она старалась больше общаться и заводить новые знакомства, но стоит Аддамс снова появиться в её жизни — и Энид снова оказывалась на дне. Зато с ней.

«Мне нужна ты»

      Всего три слова — такие простые, а вызывают бурю эмоций и бабочки в животе. Только подразумевают под собой совсем другое. И даже зная об этом Энид слепо верила, что когда-то всё окажется совсем не так.       «У тебя самые красивые глаза       И твой ебучий красный шарф совсем не ебучий       Твоя не очень-то глубокая душа       Наверное, была самой лучшей»       — Врала самой себе, но так и не поверила, — бычок ещё дымящейся сигареты отправляется в, уже заполненную сотней таких же, баночку с окурками.

***

      Всё было далеко не так, как представляла себе Энид Синклер в своих мечтах. Уэнсдей Аддамс не целовала на прощание, не дарила неожиданные подарки, не приносила еду в кровать по утрам, не интересовалась, как прошёл её день.       Почему? Вопрос, который уже давно колется где-то под рёбрами, однажды задала волчонок чудесной Аддамс.       Волчонок?.. Точно, так Уэнсдэй называла её раньше. Раньше, когда они только начинали свои "не свободные" отношения. Прозвище волчонок, особенно на испанском, было чем-то ласковым и сокровенным, ведь Синклер так никто не называл, кроме Аддамс. Это было настолько нежно из её уст, что Энид давилась воздухом и улыбалась самой искренней улыбкой. Доверчивой улыбкой.       Но постепенно, это сладостное и нежное, как мёд, прозвище, исчезло. Будто его никогда и не было. Осталось лишь грубое "быстрее", "может ещё раз?" и такое холодное, собственное имя, "Энид".       — Почему ты больше не зовешь меня lobato? — дрожащим голосом спрашивает оборотень, молясь услышать это нежное прозвище вновь.       — Я забыла его.       Ещё один треск внутри Энид Синклер. Ничего, она уже привыкла. Если Уэнсдэй так сказала, значит так и надо. Значит, это не так важно. Едкая, как шипучка, усмешка расплывается на лице Аддамс и становится даже неприятно, что по телу пробегает зябкий холодок. Но Энид же любит, поэтому не в праве что-то сказать.       И Уэнсдэй Аддамс отвечает.       Она не целует на прощание, потому что противно; не дарит неожиданных подарков, потому что безразлично; не приносит еду в кровать по утрам, потому что Синклер уходит посреди ночи после секса домой; не интересуется, как прошёл её день, потому что всё равно. Аддамс никогда не нужна была ласка и тепло. В этом нуждалась только Энид.       Энид — это яркость, наивность и добродушие. Это открытость ко всему новому, это белый, жёлтый, красный, синий, в общем, многообразие всех цветов. Но розовый — любимый. Это вечная улыбка и позитив, но, в то же время, это плаксивость, страсть, энергичность. Это впечатлительность, совестливость и трусость. Это сентиментальность и взволнованность, это порывистость и скромность. Это тишина и звуки моря. Это спокойствие, уют, тепло, дом, тёплый хлеб и вкусный чай.

Это любовь во всем её проявлении.

      Синклер всегда старалась подарить Аддамс поддержку, заботу, понимание и, конечно же, всю свою любовь. Но, кажется, её самоотверженность Уэнсдэй не оценила. Она повела себя чересчур неблагодарно, воспользовавшись телом Энид, её добротой и наивностью, а после оставила, как щенка.       Энид называет её "милая" даже после горестных времён, говоря: "если ты хочешь, милая, мы можем переступить грань", но разве они не уже? Их отношения токсичны, они отвратительны, почему она продолжает возвращаться?       Такие люди, как Синклер, бывают единожды. Она как благословение в чужой жизни. Милая, дружелюбная, талантливая и решительная. Но медиум не оценила этот дар. Всё, что ей было нужно, это секс, эксперименты и, как оказалось, свободные отношения. Но похоже, это было нужно только Аддамс.       Каждый раз, когда Уэнсдэй проводила ночь не с ней, каждый раз, когда Энид вновь видела фотографии Аддамс со своим фирменным выражением лица в объятьях новой девушки в чьём-то профиле, каждый раз, когда Аддамс не отвечала на звонки — Синклер лишь улыбалась, медленно угасая внутри, ведь она прекрасно знала. Знала, что если сегодня не вторник, пятница или воскресенье, то юркий язык Уэнсдэй уже блуждает во рту какой-нибудь красивой и горячей студентки. Боль, сотканная из разочарования в самой себе и огорчения, что прекрасная Уэнсдэй Аддамс не с ней.       Раньше Энид могла прийти в любой день недели, чтобы увидеться со своим любимым человеком, но со временем Уэнсдэй начала откладывать встречи, а любимый человек стал не только её. "приходи завтра, сегодня не получится". "вчера было неплохо, давай повторим, но не сегодня?" "приходи послезавтра".       — Почему мы занимаемся сексом лишь по расписанию? Почему я не могу придти к тебе во понедельник, Уэнс?       — Потому что я провожу время с другими. — Аддамс замечает этот взгляд, пропитанный обидой и слезами, и добавляет, — У нас свободные отношения, в чём проблема?       — Проблема в том, что я не хочу свободные отношения. — девушка набирает новую порцию воздуха в лёгкие, — Я хочу целовать тебя, обнимать со всей нежностью, фотографировать на полароид, оставаться до утра, не уезжая на очередном такси поздно ночью, ощущать твой аромат всегда, а не чей-то снова на тебе, нежно и трепетно держаться с тобой за руку, танцевать всю ночь под глупую музыку вместе с тобой, я хочу любить тебя, Уэнсдэй Аддамс.       — Ты душишь меня своей любовью.       И слёзы льются ручьями, хочется устраивать драки на кулаках со своим идиотским отражением в зеркале, потому что начинаешь понимать, что жизнь не всегда усыпана блёстками. Синклер совершенно ясно осознаёт: ничто не ранит так, как когда остаёшься в дураках от любви. Ничто не ранит так, как когда думаешь, что недостаточно подходишь. И это разочаровывает.       Её душа всегда будет тянуться к Уэнсдей. Инид всегда будет чертовски влюблённой идиоткой, а её сердце навсегда останется тлеть никчёмным огоньком в восхитительных руках медиума.       Аддамс будет восхищаться ею только в постели. Больше у них с Инид ничего нет. Разве что, воспоминания о том, как начинались их отношения, как нежно тогда смотрели друг на друга девушки и улыбались. Только, если Инид делала это искренне, то, насчёт Аддамс никто не уверен. Даже она сама.       Если Инид пыталась поговорить о чём-то, узнать что-то о Уэнсдэй, то та не одобряла эту затейливую идею. Она практически не разговаривала, но всё же иногда приходилось. Редко это было что-то кроме 'принеси воды', 'хочу погрубее' и всякие 'шлёпни/переверни/придуши меня'.       Но когда случалось произносить более трёх фраз за вечер, то тогда каждый понимал, что им не о чем поговорить, они полные противоположности. Уэнсдэй мало что знает об Инид, а та мало что знает о Уэнсдэй.       Аддамс никогда не интересовалась тем, как у неё дела, всё ли у неё в порядке, не нужна ли ей помощь. Ей просто это неинтересно. А Синклер в свою очередь много раз спрашивала об увлечениях медиума, ела ли она сегодня, как продвигается написание книги, о любимом фильме, о том, как ей спалось, как прошел её день.       Но Аддамс отвечает лишь одно до того тошнотворное. 'Неважно'       Но Инид не смеет навязываться, докучать и надоедать ей.       Её не нужно злить.       Всё в порядке, каждая пара такая, Инид уверена… ну, или надеется на это.       Это вполне здоровые отношения и она счастлива. Искренне, как маленький ребёнок, верит, что Уэнсдэй интересует не только её тело, но и её душа ей также важна. Конечно важна. Она гораздо интереснее тех девушек, с которыми Аддамс проводит время, ведь те всего лишь на одну ночь, такие глупые. А Инид важная особа в её доме, целых три дня в неделю! Значит, она её любит? Конечно любит.       Но эти мысли улетучиваются из глупой взъерошенной макушки очень быстро, лишь стоит Уэнсдэй только сказать:       — Давай попробуем шибари.       И Инид кивает, а внутри всё продолжает рушиться. Красивый дом, о котором они мечтали с Уэнсдэй, сейчас с крахом рушится внутри оборотня также, как и их остатки любви. Или, скорее, её остатки любви.       Сегодня не тот долгожданный день, когда можно вновь попробовать губы Аддамс. Сегодня лишь вторник, ещё один мучительный день для Инид, чьё сердце бороздит океаны отчаяния в ожидании этих трёх дней недели.       Она живёт лишь в среду, пятницу и воскресенье. Тогда она вновь касается фарфоровой кожи, стараясь отдать хотя бы так всю свою нежность. А остальные дни не существуют. Она выживает, а душа неописуемо болит, но Синклер улыбается. Улыбается через мучительный поток слёз, зная, что Аддамс в эту ночь не одна.       'Мне нужно поговорить с тобой'       Сердце Инид будто оживает, выкарабкивается из мучительной спячки и бешено стучит. С необъяснимой скоростью, известной только ей. И Синклер бросает всё на свете, лишь бы быстрее оказаться рядом с восхитительной Аддамс, вновь быть с ней в одном помещении и дышать одними сгустками воздуха.       Но когда Инид слышит те самые слова, безжалостно вырвавшиеся из родных уст, то становится неописуемо больно.       — Уэнсдэй, ты же любишь меня! — позволяет себе такую оплошность Синклер, хватая медиума за локоть. Но даже так, это не грубый жест, вовсе нет. Она никогда не сделает ничего грубого, — а даже если нет, то я люблю тебя настолько, что этой любви хватит на двоих.       Она нигде не чувствует дом, кроме рук Аддамс. И если любовь должна быть трагедией, то она готова следовать любым законам романтизма.       Лишь бы быть с ней.       — Посмотри на меня, прошу тебя! — умоляюще просит оборотень, начиная срывать голос на крик.       Внутри все переломано, у неё уже не хватает слёз, которые она может выплакать и освободить свою душу от бесконечной боли, у неё уже не хватает голоса для того, чтобы кричать и умолять всех о помощи, потому что она понимает, как это бесполезно.

***

      Последнее время Инид стала заносчивее, и это крайне выводило из себя. Почему только сейчас она начала скулить о том, как ей плохо в их отношениях, как ей хочется внимания? Докучает вместе с предстоящими экзаменами, потому Уэнсдэй реагирует резче обычного. От нападок агрессии и раздражительности не спасает ничего, что спасало раньше: ни секс, ни сигареты, ни свидания на один раз, ни Инид Синклер. Уже не было сообщений «доброе утро, chaton <з» и «спокойной ночи, милая», не было разных фотографий и видео, не было вопросов об Аддамс, дающие ей почувствовать, что она нужна кому-то.       А нужен ли кто-то ей?       Самокопание продолжается уже почти два года. Второе ноября — годовщина отношений с Инид, второго ноября — годовщина, когда собственная личность начала гнить. Всегда ли она была такой? Уэнсдэй очень трудно вспомнить себя в 'молодые' годы, и уж тем более вспомнить, какой характер был тогда, какие люди её окружали. Ни лиц так называемых «друзей», одноклассников, знакомых. Будто бы все они были нарисованы простым карандашом, а кто-то нежданный взял резинку и стёр их лица, оставив лишь мутный след грифеля и тёмные катышки. Аддамс уже потеряла надежду самой добраться до истины, уже просто нет сил стараться. А старалась ли она по-настоящему? Были ли эти силы вообще? Силы понять, что она делает не так.       Нет.       Она ни разу не бралась всерьёз, и всё привело к самобичеванию. Но так же проще, верно? Проще навязывать себе, как тебе плохо; проще срываться на других; проще позволить желчи пожирать себя; проще абстрагироваться от общества и быть наедине с собой. Такой тактики придерживалась Аддамс, наверное, всю свою сознательную жизнь.       Но ничто не вечно, даже собственное сознание.       Медиума начало мучать чувство паники и собственной незащищённости: будто она не одна в квартире, не одна в комнате, не одна в собственных мыслях. Словно даже под черепной коробкой кто-то скребётся, намереваясь достать её. Тени устрашающе скользили по полу, шорохи казались когтистыми лапами, что вот-вот проломят хилую деревянную дверь, и их обладатели сожрут её с потрохами. Возможно это было голосом последнего живого внутри неё; возможно, Гуди пытается до неё достучаться, а может она просто едет крышей. Уэнсдей предпочла второй вариант.       Опираясь на собственные знания и воспользовавшись некоторыми связями в медицинской сфере, она купила каких-то таблеток, начиная употреблять по рецепту внутри упаковок. И, чудо, препараты действительно помогали, но у этого чуда была и обратная сторона медали. После приёма неистово раскалывалась голова, бросало то в жар, то в холод, то в дрожь, словно над ней измывается сам дьявол. Таковы были побочные эффекты, но она была готова терпеть, лишь бы снова не ощущать себя маленьким котёнком под дождём. Не ощущать себя слабачкой.       Мама бы ею гордилась.

***

      Ситуация усугублялась — видения стали учащаться.       Глаза. Много, много глаз, глядящие на неё по-разному: с осуждением, с безразличием, с любовью, со слезами, с восхищением, с надеждой, со злостью. Со всем спектром эмоций, который только существует. Глаза могут так много сказать на самом деле. И нигде от них не спрячешься, они достанут тебя везде. Заглянут в твою душу и перековыряют её, вывернув наизнанку.       Странный, непонятный, быстрый говор. Он был настолько рьяный, что еле как можно было вытянуть хотя бы одно слово, но всё равно это ничего не даёт. Возможно в нём таилось осуждение, возможно злоба, возможно упрёк, возможно унижение. В каком-то смысле это было стимулом лечь спать, чтобы попытаться понять, что же говорят ей эти голоса.       Но, что было самым страшным, невыносимым, вгоняющим лезвие ножа в сердце по самую ручку — Инид. Плачущая Инид. Она всё плакала и плакала, кажется, с каждым разом только сильнее, только громче, только жалостливее. Уэнсдэй старалась успокоить её, но всё было тщетно. Ни объятия, ни слова, ни поцелуи. Словно это было… уже не нужно?       Всё это стало настолько невыносимым, что одной Аддамс уже не справлялась. Она даже позабыла о и без того не нужных социальных сетях, о мобильном в целом, в котором сейчас, казалось, вся её жизнь. В совместных фотографиях, в переписках, в звонках. Тяжелее всего было признавать то, что ей жизненно необходимо поделиться об этом с кем-то, но написать Инид она не решалась. Не нужно давать ей лишний повод для волнения и так бесцеремонно сообщать о своей проблеме, когда сама медиум всегда это игнорировала со Синклер. Ещё одним близким человеком для неё была хорошая приятельница со времён Невермора — Бьянка Барклай. Во время учёбы они постоянно соперничали, но обе понимали, что чересчур похожи. Это и положило начало их приятельским, по мнению Уэнсдей, отношениям, в которых по сей день сохраняется тот самый дух соревнования. В чём бы то ни было.       — Уэнс, это не шутки. Тебе пора к психотерапевту. Давно, между прочим, — сирена серьёзно смотрела на Аддамс, пока собственное сердце учащало ритм. Всё, что рассказала медиум — это точно даже не половина всего, что происходило с ней, с Инид, которую она хорошо знает, с её жизнью. Это безумно беспокоило, и Барклай никак не оправдывала отношение своей подруги к Инид. Это неправильно и отвратительно, она, конечно, прекрасно была осведомлена о характере Аддамс, но никогда бы не подумала, что она такая же чёрствая и токсичная в их отношениях.       В академии Бьянка находила их пару довольно… своеобразной, но до жути гармоничной. Что самое главное — Инид всегда была счастливой рядом с Аддамс. Оборотень и без того была слишком жизнерадостной для этого мира, но с Уэнсдей она будто бы засияла ещё сильнее.       Сирена тяжело вздыхает, хрустя от волнения пальцами. От Уэнсдэй больше обычного веяло чем-то недобрым, и выглядела она так, будто её мучают круглые сутки. И пахнет от неё уже даже не чапманом, а антибиотиками и чем-то таким… вроде ацетона.       — У моей мамы есть хорошая знакомая психотерапевт. Я напишу тебе её номер. Только, пожалуйста, позвони ей. Если ты вправду хочешь выбраться из всего этого — одна ты не справишься, и даже любовь Инид тебе не поможет. Если она у неё ещё осталась, — тихо добавляет Бьянка, поглаживая пальцем большой руки шершавую от холода руку Аддамс.       Было очень страшно взять телефон в руки и набрать этой женщине, да даже и не хотелось. Это будет провалом, белым флагом, сулящим о том, что она сдалась. Это же не навсегда, это пройдёт, лучик Синклер ещё вернётся. Всегда возвращалась. Но, кажется, звоночком стало сегодняшнее видение, где была уже не плачущая Инид, а безразлично на Аддамс смотрящая, после уходящая куда-то во тьму. Медиум пыталась её догнать, отчаянно сбиваясь о свои ноги, задыхаясь прокуренными лёгкими. Вдалеке появляется свет, к которому они всё приближались и приближались, и вот Уэнсдей уже, казалось, была готова ухватить оборотня за руку, но та ускользает от неё в свет и пропадает, оставляя её одну. Значит ли это, что Уэнсдэй не место в светлом будущем Инид?

***

      Инид всегда была слишком хороша для Аддамс. Такие, как Синклер, никогда не пьют, не пробуют курить, не знают слова 'наркотики' и не сбегают по ночам на страшные вечеринки. Зато они знают каждый учебный предмет на пять, сажают гербарий и подкармливают бездомных котят. Инид слишком правильная и умная, она увлекается небом, звёздами, планетами, любит астрологию, дома у неё стоит большой телескоп, а на стене висит рисунок с различными созвездиями. А ещё она добрая-добрая. Её щёки горят ярким румянцем цвета спелого яблока, а губы на вкус и цвет, словно самый приторный крем. Её взгляд такой тёплый, такой нежный и ласкающий, как солнце на жарком пляже в середине знойного июля. Она любит котиков, вырезки из модных журналов и тёплое какао, которое пьёт даже летом. Но в один момент, Синклер нарушила все стереотипы о хороших девочках, и сделала она это сразу же, как только встретила Уэнсдэй. Она сломала систему окончательно и бесповоротно, стоило ей впервые взглянуть в эти бездонные и горящие страстью карие глаза напротив.       И ради неё, Инид готова исправить свою правильность, попробовать запретное. Только Уэнсдэй Аддамс не оценит эти жертвы, увы и ах!       Инид Синклер сидит за лекциями какую ночь, пытаясь нагнать упущенное и исправить свои тройки. Ха-ха, круглая отличница? Она была ей.

До встречи с Уэнсдэй Аддамс.

***

      — Здравствуйте, я по записи на двенадцать, — произнести это далось с необъяснимым трудом, сквозь ком в горле, сквозь металлическую проволоку в животе. Пришлось координально привести себя в порядок, чтобы явиться к психотерапевту в адекватном виде. Не хочется с порога падать в грязь лицом.       — Уэнсдэй Аддамс, кажется? Здравствуй, присаживайся, — женщина средних лет носом указала на тёмно-синий диванчик, когда она сама сидела за столом. Кабинет был довольно уютным, будто располагал к себе и не казался какой-то тюрьмой или камерой пыток, — я Элизабет, можешь звать меня Элис. Чай, кофе?       — Эм, кофе, если можно, — медиум не успела сообразить и уловить мысль. Честно, она даже не расслышала, как зовут врача. Её сознание утекает сквозь пальцы, возможно из-за сонливости, а может из-за волнения. Было очень страшно что-либо рассказать, что если её сочтут за сумасшедшую и сразу упекут в жёлтый дом? А если кому-то расскажут? Если Инид узнает? Если…       — Что тебя побудило обратиться ко мне? — из мыслей вырвал мягкий голос и струящийся запах кофе и молока. Чашка стояла перед ней на журнальном столике, а русоволосая дама уже сидела на своём месте. Вроде она что-то говорила про Элис…?       Аддамс замялась на этом вопросе, и Элизабет заметила это невооружённым глазом.       — Не волнуйся, глубоко вдохни и постепенно начни рассказывать. Всё хорошо, это будет только между нами, я постараюсь помочь, чем смогу, — зелёные глаза с добротой и заботой смотрели на неё, что медиуму стало как-то… не по себе? Не по себе от того, что незнакомая женщина обращается с ней уважительнее и вежливее, чем…       — Я хочу разобраться в себе, — как на духу выпалила Аддамс, возможно, слишком резко. Но она слишком долго репетировала слова перед этой встречей, — меня беспокоит моё отношение к партнёру, а последнее время странные сны и чувство паники, будто я не одна, будто на меня вечно смотрят.       — Что насчёт отношений с партнёром? В чём именно проблема? — мягко поинтересовалась женщина.       — Я абьюзер в них. Я безразлична, чересчур груба временами, заносчива, зачастую манипулирую, только бы она осталась со мной. Только что бы продолжала любить и быть рядом, когда оно мне надо. Я не понимаю, почему я не могу дать ей этого в ответ. Меня передёргивает от одной мысли обнять её или сказать простое 'я тебя л…', думаю, вы поняли. И дело не в ней, — Уэнсдей упустила то, что выдала личность своего партнёра. Точнее, партнёрши. Но Элис даже не заострила на этом внимания, ей важна была сама проблема. И это радовало.       — И ты осознаёшь, что это неправильно?       — Я считаю… считала это в порядке вещей, — поправила себя Аддамс, сделав глоток обжигающего горло напитка.       — У тебя были отношения до этого? В них всё было также?       — Почти. Мы очень быстро расстались с ним, потому что…       — Ты вела себя точно также? — перебила женщина, но попала ровно в цель. От удивления Уэнсдэй могла только кивнуть. Элизабет отвела взгляд к потолку, словно задумываясь над чем-то и следом фиксируя что-то в своей записной книжке.       — Скажи, какие чувства у тебя вызывают воспоминания о своём партнёре? И… могу ли я узнать её имя?       — Инид, — осторожно говорит Аддамс и задумывается над следующим ответом, — не могу сказать конкретно, этим чувствам нет определённого названия, по моему мнению. С ней хорошо. Иногда, правда, ведёт себя, как маленький щенок, но она оборотень, поэтому ей простительно. Но в целом хорошо. Она… заботится обо мне. Любит, вроде бы.       — Судя по твоим словам, она чудесный человек, — Элизабет внимательно слушала Аддамс. Улыбка, казалось бы, не уходила с лица психотерапевта ни на секунду. Начинало раздражать, — давно вы вместе?       — Не могу сказать точно. По ощущениям вечность.       — Это довольно сильное заявление, не находишь? Этим можно сказать гораздо больше о твоём отношении к ней.       — Да, наверное, — медиум всё ещё старается держать некую дистанцию между ними и быть осторожной в словах, пусть и понимает на подкорке сознания, что всё надо делать как раз-таки наоборот.       В кабинете повисла тишина. Женщина, всё ещё с улыбкой, записывала что-то себе в ежедневник. Это было трудно не заметить. Что она посчитала нужным выписать? Может, она только делает вид и отчеканивает дежурные фразы, чтобы Уэнсдей ничего не заподозрила? Стало неловко. Мысли казались слишком громкими, будто психотерапевт прямо сейчас их слышала и прибывала в возмущении.       — В каких отношениях были твои родители? — наконец, спустя эту тяжкую минуту, спрашивает Элизабет. Вопрос звенящим эхом раздаётся в ушах, давя на голову тисками. Не то что бы это табу для Аддамс, но тема неприятная. Детство помнится мутно, лишь некоторые моменты с младшим братом, потому ей пришлось хорошо подумать, чтобы вспомнить хотя бы отрывки, которые могут быть полезны в её ответе.       — Я помню, что они развелись, когда мне было лет четырнадцать. До этого возраста мало что приходит в голову, кроме их ссор и отношение матери к отцу. Он, по правде, очень хороший человек. Вроде как мы ездили с ним на кладбище, устраивали борьбу по фехтованию, метали ножи друг в друга… Помню когда я сказала, что слушаю фри дейс грейс — он пришёл ко мне в футболке с их логотипом и виниловыми пластинками в руках. Мы долго отрывались, — медиум не заметила, как на её лице появилось очертание улыбки, пока она рассказывала про отца. Только сейчас она начала понимать, что скучает по тем дням, скучает по их времяпрепровождению. Так интересно пообщаться с ним сейчас…       — Довольно… специфический досуг, но он вправду очень хороший отец, — психотерапевт будто бы нервно усмехнулась, но оно и понятно, — что насчёт твоей мамы?       Аддамс осеклась, прикусив нижнюю губу на долю секунды и взяв чашку с кофе обратно, делая глоток.       — Она мало интересовалась моими увлечениями, скорее, даже недолюбливала их и меня вместе с ними. Она пилила отца ни за что, когда он приходил к ней с предложением куда-то сходить всем вместе — она всё фыркала. Совсем не помню, когда они обнимались или хотя бы держались за руки. Наверное, только на старых фотографиях студенческих годóв.       — Из того, что ты рассказала, ты не замечаешь что-то подозрительное?       Аддамс вопросительно вскидывает бровь, устремляя взгляд на женщину. Подозрительное? Что подозрительного? Вероятнее, в её глазах психотерапевт считала вопрос, потому не дождавшись ответа Элизабет продолжила свою мысль.       — Твоя подозрительная схожесть с матерью. Понимаю, это может звучать немного грубо и ты, возможно, отрицаешь, что между тобой и ней есть какая-то параллель, но это так. Посмотри сама: грубость по отношению к партнёру, безразличие, не тактильность. Она часто манипулировала им?       — Им — нет. Мной, моим братом, другими мужчинами, с которыми она встречалась. Они давали деньги нам на одежду и другое, а потом она их бросала, — будто на автомате ответила Уэнсдэй, смотря куда-то в пол. Не хотелось верить, что она стала тем человеком, которого недолюбливала. Неужели это вправду так? Быть не может… Всё это будто бы лежало на поверхности, но Аддамс предпочитала делать вид, что это не так.       Психолог недолго помолчала и встала со своего места, подходя к обеспокоенной клиентке и присаживаясь рядом, положив руки на её плечи. Желудок неприятно скрутило от чужих касаний, но Уэнсдэй тактично промолчала.       — Не переживай. Главное, что ты поняла проблему, пусть и таким путём. Мы обязательно справимся и вытащим тебя из этого болота. Важно, что бы ты сама приложила к этому руку и открылась мне, иначе ничего не изменится, — женщина подбадривающие похлопала по плечам и улыбнулась, заставив Аддамс немного расслабиться, но не до конца. Шок всё ещё овладевал её разумом и телом, даже больше, чем сон.       — Спасибо, — тихо, будто нехотя произнесла Уэнсдей, подняв взгляд на Элис.       — Это моя работа. И если что — пиши мне, я оставлю тебе свои контакты. Постараюсь ответить и помочь, — всё ещё улыбаясь психотерапевт отошла обратно к своему столу, присаживаясь и снова записывая заметки о своей пациентке в массивную тетрадь. Лишь бы это не была выписка в психдиспансер. А ведь когда-то это было одной из заветных мечт медиума.       — Тебе удобно завтра в это же время? — Уэнсдэй лишь легонько кивает, поднимаясь с места. В теле странная, но привычная тяжесть, что тащит обратно на диван, но она усердно старалась дальше стоять на ногах.       — Хорошо, тогда до завтра, — Элизабет помахала рукой.       — До завтра, — Аддамс уже была готова развернуться к выходу, но одернула себя на мысли, что для приличия на прощание можно хотя бы помахать в ответ. Неловко качнув рукой в воздухе в прощальном жесте, она сократила расстояние между манящим своей мягкостью диваном и выходом, скрываясь за дверью. Дома предстоит о многом подумать…

***

      Походы к Элизабет продолжались полтора месяца, и это, на самом деле, давало свои плоды. Психотерапевт строго настрого запретила употреблять купленные Аддамс таблетки и выписала рецепт на новые. Женщина общалась с ней и раскрывала её прошлое всё больше, объясняя ей корень проблемы и стараясь этот корень выдернуть. И постепенно эти самые корни, вросшие, казалось бы, намертво в землю, постепенно покидали её, и самой Уэнсдэй от этого становилось легче и проще. Девушка просто не могла описать этого чувства… свободы? Никогда не было так легко, а ведь нужно было просто прекратить зарывать саму себя. От этого действительно проще. И ведь звучит так банально, но почему она сама не додумалась до этого? Не ясно. Пока не ясно. Но есть в этом доля правды — даже самые очевидные вещи в самих себе кажутся нам загадкой, и нужен кто-то, кто даст на неё ответ.       Аддамс готовилась к встрече со своей девушкой, если Инид ещё можно так называть. Сеансы с Элис, конечно, полезны, но после них медиум ещё не виделась с младшей, и начинать всё с чистого листа, вести себя по-другому — необъяснимо страшно. Она же не знает, как это. Что если так будет только хуже? Что если она снова сорвётся на оборотня с ровного места? Вот что вызывало у неё панику.

***

      Уэнсдэй редко была у Синклер дома. Пришлось покопаться в их переписке и долистать до самого начала, чтобы найти адрес. Она даже не уверена, не съехала ли Синклер оттуда. Девушка после выпуска решила жить отдельно от родителей, так как наличие пяти братьев и родителей, что давили на неё, особенно мама, немного раздражало и выматывало. Она, безусловно, всех их очень любит, и потому хочет окончить университет с красным дипломом и устроиться на полноценную работу. Аддамс вряд-ли ожидаемый гость, но всё-таки она решила приехать даже не предупредив, чтобы не вылететь раньше времени за порог. Кажется, из пачки ушло сигареты так три, пока она всё мельтешила у двери с номером тридцать семь. В руке шуршит пакет с любимыми сладостями оборотня: Уэнсдэй начала помнить об этом. За дверью что-то шуршит, прямо как нечто в её квартире, и мысли об этом заставляют всё внутри съёжиться. Сердце так и рвётся из груди, наворачивая кульбиты одни за другим. Но наконец-то она решается: поднимает руку и костяшками пальцев стучит по металлической поверхности двери. стук. стук. стук.

***

      Каждый раз, когда наступал долгожданный день встречи, Инид сбегала, даже когда к ней приезжала семья. Она сбегала из дома, а возвращаясь, тихонько открывала дверь ключом, подсвечивая фонариком телефона, потому что темно, хоть глаза выколи! Синклер пробирается на цыпочках, молясь о том, чтобы никто из родных не услышал топанье плюшевых тапочков, которые она уже успела надеть, глупышка. И, когда обман случайным образом вскрывается, из-за того, что Синклер случайно, но с неописуемым грохотом, роняет телефон (как же глупо!), то ей приходится очень несладко. Очень несладко. Возможно, это ещё одна причина, почему её родители буквально ненавидят Аддамс. Хотя, этих причин ещё очень и очень много, не досчитаешься на пальцах (а ведь правда, даже не пробуйте).       И вот, в очередной раз, она усердно учит. Учит и учит, чёрт возьми. Может стоит хотя бы ненадолго отвлечься, Инид Синклер? «чёртова заучка, господи», — держится в голове на периферии.       Постепенно встречи с Уэнсдэй прекратились. Они будто растворились в воздухе. Будто их никогда и не было отроду. Будто Инид никогда и не влюблялась в самую противоречивую и загадочную девушку Невермора. Будто это не она теряла голову от одного лишь взгляда Аддамс. Будто это не она оказалась в ловушке собственных чувств.       Та, что всегда всем улыбается, обладает глазами ясными, как весенняя, прорастающая сквозь безграничную землю травка, носит цветочные платья и покупает корзины с пионами по утрам у бабушках на рынке. Именно она этой ночью страдает от разбитого сердца, и её слёзы рекой текут по белой подушке.       Инид писала медиуму каждый день, каждый день звонила и каждый день неотрывно следила за её твиттером, хотя он не подавал признаков жизни, но для Аддамс это не странность. Она беспокоилась, каждый раз с замиранием сердца ждала сообщение от возлюбленной, но все её ожидания были растоптаны в прах. И она испугалась. Не за себя и не за свои чувства, которые разбились о морское дно.

Она испугалась за Уэнсдэй.

      Синклер бежала, спотыкаясь об очередной дурацкий камень, лелея надежду на то, что всё образуется, что сейчас черноволосая бестия откроет дверь в свою квартиру и снова впустит её, как брошенного щенка. Но этого не произошло.       Аддамс тогда так и не открыла дверь, не впустила её в свою теплую квартиру, а может не впустила в своё сердце, если у неё оно, конечно, есть? Ответом послужила лишь гробовая тишина. В ней темно и беззвучно, из-за чего становится страшно. Уэнсдэй Аддамс будто перестала существовать, а мечты действительно лопнули, как мыльные пузыри.       И становится невыносимо больно оттого, что тебя бросили на землю, даже не отряхнув от едкой пыли, противной грязи и нарастающей боли. Где-то там, глубоко в сердце.       Инид откладывает учебники в сторону, и неосознанно, на первом же листе скомканной бумаги, вырисовывает те самые особенные черты медиума, которые запомнились ей ещё при первой встрече. Две черные косы, ровно распределенная по губам бордовая помада (она ещё и на вкус оказалась прямо как вишня! Инид убедилась в этом, попробовав желанные губы на вкус), кошачьи, но оттого не менее выразительные глаза и длинная шея с серебряной цепочкой. Если не в реальности, то пусть хотя бы здесь, на грёбаном листочке, будет существовать прекрасная Уэнсдэй Аддамс.       А на обратной стороне, Инид подписывает:

'Я спрашивала: 'если мы обе на дне, так давай тонуть вместе? ', и ты согласилась. Но почему ты умолчала, что у тебя есть акваланг, когда у меня его не было? '

      Это всего лишь пару строк, но даже благодаря им она чувствует удушающую боль, ведь эти строчки буквально описывали их никчёмные 'отношения' с Уэнсдей.       У Аддамс был почти незаметный, но одурманивающий и пьянящий аромат, кружащий голову. Синклер сразу поняла, что этот запах — то, чему она готова была посвятить свои поэмы и бессонные ночи, проведённые за написанием од и восхваляющих песен. И даже если Уэнсдэй не рядом, то Синклер всё равно пишет давно полюбившиеся строчки о прекрасной любви в блокнот.

'Я посмотрю в твои глаза и скажу, что скучала. В великолепных воспоминаниях капает дождь, пока я танцую в одиночестве. Когда туман рассеется, я буду бегать с мокрыми ногами, тогда ты обними меня. Эта луна выглядит такой одинокой. Кажется, она плачет в ярком ночном небе. Я знала, что когда-нибудь утром мне захочется остаться в твоём небе, словно звезда. Каждый день и каждое мгновение, если бы я знала, что так будет, я постаралась бы запомнить всё.'

***

      стук.       Инид вздрагивает от неожиданности, настолько сильно она погрузилась в свои стихи и мысли, от чего даже карандаш выскакивает из нежных рук, приземляясь на пол. Машинально она смотрит на календарь, на котором помечены красными кружками три дня недели. Почему именно красными? Серыми отмечены остальные дни, то есть те, когда она не встречалась с Аддамс. Серый цвет — цвет, нагоняющий скуку, неприязнь и мрачность на Синклер. Именно такими были те дни. А красный — цвет, ассоциирующийся с прекрасной Уэнсдэй Аддамс, на губах которой как всегда бордовая помада. Страстный, манящий и просто восхитительный цвет.       Почему Инид посмотрела именно на календарь? Она сама не знает ответ.       Может, она уже сбилась со счёту, какой сегодня день, ведь настолько они были все отвратительны и однотипны без встреч с ней? Возможно. Но она искренне улыбается, ведь красные кружки, которые она так тщательно выводила, еще не стёрлись.

      Как и любовь к прекрасному. То есть к Уэнсдэй Аддамс.

      Аддамс правда была прекрасна, как весенняя ночь, как стрекот летних светлячков в полной темноте. Она была сладка и вязка, как виноград, и эти воспоминания так просто не выкинуть из головы. Жар её темных, как смоль, волос, обжёг до самого сердца, оставив следы не только на девственной коже Инид, но и на всех внутренних органах. Своими взглядами глубоких, цвета кофейных зёрен глаз Аддамс прожигала, словно кислотой обливала, всю душу, оставляя на ней противные язвы, а Синклер без сожалений подстраивалась под пытки, построенные лишь под её тело. Под биение лишь её сердца. Быть мёртвой от рук Уэнсдэй — честь для неё.       Синклер устало подрывается с места, будто у неё уже нет сил. Вся жизненная необходимость находилась в одной лишь черноволосой бестии.       стук-стук.       От усталости не остается и следа, стоит незваному гостю постучать ещё раз. И Инид не злится, потому что это она слишком медлительна, сама виновата, не нужно заставлять ждать! Она привыкла подрываться по первому щелчку, всё в порядке. Девушка хихикает, скользя своими мягкими тапочками по полу, уже восклицая: 'бегу-бегу, подождите, не уходите! '       Но улыбка прячется, как солнышко перед затяжной тучей, также быстро, как она, собственно и выходит из своего убежища, стоит лишь открыть дверь.

      Лишь один момент,       но такое чувство, будто вечность.

      Их разделяют пару сантиметров, но кажется, будто огромная пропасть. Такая глубокая, даже страшно представить, что произойдет, если ты в неё упадёшь.       Весь мир переворачивается и начинает заклеивать все свои кровавые ранки пластырями, стоит лишь вновь увидеть обворожительную Уэнсдэй Аддамс. А она стоит перед ней в домашнем: в широкой футболке, коротких шортах, заколотыми волосами по бокам и в тапках. Аддамс часто недовольно смотрела на такую Инид и говорила 'ты должна быть женственнее', пока на самом деле внутри витали бабочки от того, какая она милая когда такая расслабленная, и как она ей доверяет.       Карие глаза уже не блестят так ярко и выразительно как раньше, но Инид неважно. Ведь эти глаза — всё ещё самое безопасное место для её сердца на всей многонаселённой планете; на её губах уже нет той шикарной помады, вместо этого они выглядят достаточно кровоточащими и обкусанными. Но Инид неважно. Ведь Синклер достаточно прикоснуться своими нежными губами к чужим, и от ранок не останется и следа; волосы уже не выглядят так идеально как прежде, но по прежнему заплетены в две косы, пусть и не такие аккуратные. Но Инид неважно. Она всегда готова запустить свои мягкие ладошки в чёрную макушку, если та, конечно, когда-нибудь позволит; от Уэнсдэй уже не веет приятным шоколадом и старыми книгами, вместо этого в нос сразу врезается едкий запах каких-то таблеток.       И это становится важно.       На языке крутятся множество беспокоящих вопросов о самочувствии Аддамс, но Инид не успевает их задать, поскольку Уэнсдэй решает быть смелее даже здесь, начиная говорить первой. Ведь в её голове велик риск того, что сейчас перед ней захлопнут дверь.       — Ты вряд-ли ждала меня тут увидеть, конечно, да и вообще прости что так поздно, но… я что хотела сказать… — Аддамс старается максимально расслабиться, чтобы быть с Инид честной, как посоветовала ей Элис. Стоит сказать обо всём, что она думает, чтобы прояснить её щенку картину и максимально показать свои настоящие чувства и намерения, — я вела себя отвратительно, и эти свободные отношения не были ничем хорошим. Я признаю, что являлась абьюзером и морально давила на тебя, пользовалась когда только мне надо, манипулировала, чтобы ты не бросила меня, часто срывалась и взваливала на тебя все свои проблемы, была холодной по отношению к тебе. Я считала это вполне нормальным, я думала, что так у всех. Думала с самого детства и до нынешних с тобой отношений. Я… не знаю как по-другому, мне страшно вести себя по-новому, в целом окунуться в эту… думаю ты поняла. Я даже произношу это слово с трудом, но я вправду хотела бы этого. Я не хочу быть похожей на свою мать, не хочу видеть твоих слёз, не хочу отпускать тебя. Я бы хотела начать всё с чистого листа и измениться вместе с тобой, — очень хочется обнять Синклер сейчас, но она не уверена, можно ли это сделать, потому ждёт. С трепетом ждёт, — … пожалуйста, прости меня, если когда-нибудь сможешь, и давай начнём сначала, волчонок, — медиум заканчивает свою речь, поджимая губы и уверенно, или с наигранной уверенностью, смотрит в глаза напротив. Самые красивые глаза, которые она только видела.       Всё остальное становится неважным, ведь Инид, наверное, никогда не поверит в то, что происходящее это не очередной сладкий сон. Это реальность, но наконец-то не суровая, которую она привыкла получать каждый день, а такая нежная и тёплая, что становится неописуемо… Радостно?       Она бы многое могла сказать тогда Уэнсдэй. Например то, что будущее без неё — это бесцветный мир, однотонный и холодный, ещё она обязательно погуляет с ней под ярким свечением луны, она всегда готова быть с ней рядом, она безумно влюблена в неё (и это еще мягко сказано), а ещё Уэнсдэй не просто сводит младшую с ума, она — воздух в её легких, и даже если небо упадет, то она никогда её не отпустит, но язык ужасно заплетается от бесконечного количества любви к Аддамс.       Их глупая любовь похожа на звёзды, даже если её не видно, даже если они её не показывают, она навсегда существует, живёт, дышит и сияет во тьме особенно ярко. Они видят сияние и уже заведомо знают, что оно принадлежит им.       И Инид смеётся. Она вновь смеётся, только через солёные слезы. Но всё в порядке.

      Она наконец-то в порядке.

      Синклер без раздумий прижимается к теплому и родному плечу, немного опасаясь того, что Аддамс оттолкнет её, ведь она помнила, насколько старшей были противны её прикосновения, но, видимо она не против? И в действительности: внутри Уэнсдей органы не скручивались в неприятный узел от прикосновений, далеко наоборот — сладкая патока тянулась сквозь всё тело, будто она растает на месте прямо сейчас.       — Я знала, что ты когда-нибудь вспомнишь, — улыбка на лице расцветает ещё сильнее, а на небе, кажется, появилась радуга. Уэнсдэй Аддамс вспомнила это нежное и волшебное 'волчонок', от чего даже сердцу становится спокойнее, — я никогда не была на тебя в обиде. Никогда в жизни, представляешь? Даже самой от этого смешно порой, — хихикает оборотень, утирая быстрее слёзы, чтобы они, не дай боже, не попали на одежду старшей, — как бы я ни хотела, я не могла злиться на тебя, Уэнс. И моя любовь к тебе не стала меньше, ни капли. Я скучала по тебе, — говорит Синклер, с замиранием сердца смотря в глаза прекрасной девушки, вспоминая недавние стихи, которые она писала, — я готова переступить грань ещё раз, лишь бы быть с тобой, — Инид отходит в сторону, открывая дверь уже пошире и бережно берет Уэнсдэй за руку, сказав: 'заходи скорее! А то холодно, я сделаю чай.'       Словами не описать, что происходит сейчас внутри Аддамс. Всё взрывается разноцветным салютом, и это так приятно, и ни с чем не сравнимо. Такие ощущения умеет дарить только Инид и никто больше. Она уверена, что это единственный человек во всей вселенной, наделённый этой невообразимой способностью.       Как зачарованная, Уэнсдей проходит внутрь, поглаживая бархатную руку большим пальцем будто бы на автомате. Девушка неуверенно топчется в чужой прихожей: непривычна смена обстановки, да и к тому же находиться в доме своей партнёрши, а не в своём. Не в своей комнате, к которой она почти что приросла, не намереваясь даже вставать с постели, если бы не сеансы с Элис и учёба. Она была готова даже не есть: в этом попросту не было нужды, не было стимула что-либо делать для дальнейшего своего существования. В конце концов, она всё-таки взяла себя в руки и начала хоть что-то предпринимать по-настоящему, чтобы не дать себе окончательно утонуть в болоте, в которое она сама себя погрузила.       Уэнсдэй прекрасно знает о неприязни родителей Синклер к её личности и их 'дружбе', потому насторожилась вдвойне. Они, вроде, навещают её каждые выходные. Но их, кажется, не было дома, раз уж из обуви только осенние ботинки Инид, а на вешалке лишь её плюшевая куртка. Вздохнув с облегчением медиум потянулась к пуговицам на пальто, снимая верхнюю, холодную одежду, затем стягивая с шеи клетчатый шарф и засовывая в рукав. Девушка осталась лишь в толстовке, и даже она пахла чем-то медицинским вперемешку со стиральным порошком и дымом, но веяло свежестью, которая будто бы старается заглушить запах медикаментов. Аддамс принимает совсем другие таблетки, не имеющие никаких сильных побочных эффектов. Элизабет посоветовала пропить их, так как это полезно для нервной системы и не только.       Уэнсдэй, всё также за руку со своей девушкой, проходит на её небольшую, но такую уютную кухню. А Инид, неосознанно сжимая чужую ладонь, ощущает всем своим телом предательскую дрожь в коленях, наверное, так и не осознавая до конца, что произошло двумя минутами ранее. В это просто сложно поверить, да и не каждый сможет. Поверить в то, что прямо сейчас ты можешь держаться за руку с самым дорогим для тебя человеком, не думая о возможных последствиях. Это сказка, вымысел, басня. Тогда становится интересно, с какой она моралью?       Синклер замечает у старшей пакет и удивлённо, даже немного растерянно на него смотрит, не понимая, что это. А вдруг, в нём какая-нибудь бомба? Нет, глупо и безрассудно, Аддамс бы ни за что стала умирать в её квартире, да и к тому же вместе с ней.       Ведь, во-первых: Уэнсдей давно мечтала полететь в Румынию, поэтому если и умирать, то только там.       Во-вторых: Уэнсдэй и без бомбы может умереть вместе с Инид от скуки, ведь она не раз упоминала то, какая она нудная, прямо как заевшая пластинка. Это, бесспорно, удручало.       Но! На смену удивлению приходит самый настоящий детский восторг, радостный возглас, ликование, а ещё много-много конфетти, если бы было.       — А у меня вот… к чаю, — немного затупившись произносит Аддамс, приподымая целлофановый пакет у себя в руке и протягивая перед собой. Её Инид, будто бы маленький заинтересованный во всём щенок, охнула и взяла сладкий презент, которого, честно говоря, не ожидала. И следом смеётся. Её веснушки так ярко сверкают, затмевая самое огромное небесное светило, заставляя солнечных зайчиков ревновать и завидовать дружелюбности и жизнелюбию оборотня. Когда она сверкает белизной зубов с небольшими клыками после обращения и по-детски прикрывает рот ладошкой, боясь, что Аддамс сочтёт её невоспитанной и некультурной. Это было неожиданно, даже очень, и возможно, в этом ничего такого особенного, но для Инид это был самый настоящий подарок. Невероятно важный подарок. Ещё и со своими любимыми сладостями. Это грело душу, как и факт, что Аддамс запомнила такую, казалось бы, мелочь.       — Мои любимые конфетки! Ты серьёзно про них ещё помнишь? — хихикнула Синклер, перехватывая пакет за ручки и крепко сжимая в ладонях. Случайно образуется неловкая пауза, и Синклер прерывает её, опомнившись, что надо бы поблагодарить, —… а, ох, спасибо большое!       Будто лампочка ярким светом загорается в голове у Инид, и она начала суетливо мельтешить по кухне, чтобы заварить чай, тот самый чёрный с карамелью, ведь она тоже помнит предпочтения Уэнсдей, но это и не удивительно. Порой кажется, будто Инид Синклер вообще знает всю жизнь Уэнсдэй от 'А' до 'Я'.       Наверное, никто так и не понял, когда кухня превратилась в какое-то артхаусное кино, в котором было даже страшно находиться, не дай боже тебя собьют с ног! Инид просто слишком… гиперактивна? Да, именно. А причина до дури простая и очевидная, что смешно становится. Она боится. Невероятно боится того, что Уэнсдэй Аддамс опять её покинет, но уже никогда-никогда не вернётся. Она больше не постучит, больше не принесёт ей тех самых вкусных конфет, больше не поговорит с ней. И тогда свет внутри неё потухнет уже навсегда.       Уэнсдей лишь наблюдала какое-то время, пока блондинка всё-таки не остановилась на долю секунды у кухонного стола, вспоминая, положила ли она сахар. Но мысли лопаются, как жвачка со вкусом лесных ягод (самая любимая у Инид), ведь Аддамс, пусть не так уверенно, как обычно, но подходит сзади и окольцовывает тонкую талию девушки, прижавшись и укладывая свою голову на её плечо. Руки Аддамс всё такие же прохладные, как и при первой встрече, но всё такие же родные. И Инид, конечно бы, безусловно могла, но не хотела думать о том, сколько раз эти руки касались других девушек, которые в её представлении намного красивее, чем она сама. Но не сейчас и точно не сегодня хотелось думать об этом. Ведь сейчас они только вдвоём и это так прекрасно.       — Не торопись так, я не скоро уйду, mia cara, — тихо и будто бы убаюкивающе проговорила медиум, глубоко вздыхая. «Больше интересуйся ею», — как ты? Всё было нормально, пока… меня не было? — сердцебиение увеличило свои обороты от страха, что она не так сформулировала свою мысль и сейчас Инид снова расстроится. Этого нельзя допустить.       — Всё в порядке, не волнуйся! — улыбается Синклер, аккуратно, будто бы боясь спугнуть, едва ли поглаживает руки Аддамс. Они серьёзно сейчас непринужденно стоят, ощущают тепло друг друга и ждут ароматного чая? Они наконец-то по-настоящему… вместе? Это настолько странно, будто не по-настоящему, будто это иллюзия или обман, но это правда. Уэнсдэй больше не противны её прикосновения? Её разговоры? Её запах?

Не противна она?

      Неописуемое удивление и множество вопросов в голове о самочувствии Уэнсдей, которые никак не могут выбраться наружу и рискнуть быть услышанными. Но они подождут, потому что и сама Уэнсдэй не прочь сейчас позадавать вопросы Инид. Непростые вопросы.       — Я просто… очень скучала по тебе. Думаю это не удивительно, — неловко проговаривает оборотень, переводя взгляд на мягкий ковер, на котором они стояли, — просто… я всегда буду лишь влюбленной дурочкой, которую ты не будешь воспринимать всерьёз, верно, Уэнс? Это ведь так? Но, не подумай, я тебя не обвиняю, всё хорошо! — и Синклер быстрее утирает слёзы, чтобы не выглядеть как маленькая и глупая девочка, — пожалуйста, поверь мне. Если моя роль в твоей жизни — быть запасным вариантом, то для меня это честь, ведь эта роль в твоей жизни, — и Инид больше не выдерживает: слёзы неконтролируемо льются, она в спешке поворачивается к Аддамс и обнимает её за шею, — прости, всё должно было закончиться на моём 'всё в порядке'.       Они смотрят друг на друга, не отрываясь ни на секунду, буквально взглядами проникая в чужие тела, разряд тока всё сильнее насыщается электрическими импульсами, а воздух и атмосфера вокруг накаляются. В комнате становится так жарко, а слова Инид бьют по ушам, и горячее ощущение растекается по телу. Это чувствуется в покалывающих губах и чешущихся пальцах. Так дико хочется коснуться, но ещё сильнее хочется соприкоснуться губами, не так ли?       Молчание наполняет комнату, но дрожащий голос всё же находит силы произнести:       — если бы мы имели право на счастье, как и все, ты бы правда сыграла мне тогда на гитаре?

***

      — Ты играешь на гитаре? — удивлённо спрашивает Инид, рассматривая инструмент в углу комнаты.       — Немного, — пожимает плечами Аддамс, не понимая, к чему вопрос.       — А если бы… — Синклер замолкает, уже неуверенная в том, хочет ли она продолжить, — если бы у нас были простые отношения, как у всех, то ты бы сыграла мне? — Инид переводит взгляд на медиума, на лице которой сразу же расплывается усмешка, из-за чего становится даже как-то неловко. Неужели она задала такой глупый вопрос?       — Вновь душевные разговоры, Инид? , — усмехается Уэнсдей, но всё же, саркастично добавляет, — если ты настолько хочешь, я могу сыграть тебе на гитаре в каком-нибудь кафе.       — Если такое когда-нибудь случится, то я буду приходить в это кафе каждый день, Уэнсдэй Аддамс, — улыбается Инид, ощущая мучительный ком в горле.

***

      Неприятно кольнуло под рёбрами. Уэнсдэй ни за что бы в жизни не подумала, как больно слышать о себе правду. Нет, скорее, мысль промелькнула бы незаметно, на время затяжки сигареты, и улетучилась бы вместе с дымом в небытие. Но, в отличии от едкой субстанции, не въелась бы в организм с корнями. Не стала бы привычкой прокручивать у себя в голове 'я настолько ужасна? ', 'я причиняю боль? ', 'меня любят? ', но за последнее время ситуация с этим успела поменяться. И не только с этим.       Если уж откровенно говоря, даже в данный момент в значительной степени под черепной коробкой шебуршат мысли разного типа, но все они сводятся к девушке, что прямо сейчас так отчаянно, и в то же время боязно жмётся ближе и изо всех сил сдерживала слёзы. Она сильная девочка, Уэнсдэй знает. Всегда знала. По крайне мере, хочется так думать. Но как бы не жгло глаза её же проступки, это есть явь — самая настоящая, такая же реальная, как лимонные деревья в Мексике. Такие же кислые, как привкус обиды на языке. И ни в коем случае не на Синклер — на себя и только себя. Этому нет и не будет оправдания, списывать на проблемы — слабость. К тому же на тот период Аддамс мыслила предельно ясно и отдавала отчёт своим действиям и изречениям. Ну, почти всегда.       Синклер из воспоминаний вновь возвращается в реалии, в кухню пастельного цвета, тускло освещённую светодиодной лампой, встроенной на вытяжке над плитой; к рукам возвращается осязание мягкой и тонкой на ощупь ткани, а под ней веет прохладой от тела её обладательницы. Но, что самое важное — глаза напротив. Сколько они уже так стоят? Неловко даже от осознания, что Уэнсдей пристально смотрит в них, попросту выпав из мира на неопределённый промежуток времени. Старательно Аддамс сосредоточилась на том, что стоит сказать сейчас, но делать это было особенно сложно. Всегда сложно. Просто раньше в этом не было нужды, и она попросту не любила думать лишнего. Зачем забивать себе голову, если можно сказать прямо? Почему же все слова вылетели из головы, когда они так нужны…       Уэнсдэй слегка наклонилась, прикрыв глаза на мгновение и целуя под нижним веком, где блестела слеза. Кроткое дыхание обдало кожу на щеке, которую Аддамс тоже накрыла мягким поцелуем. Такая же процедура ждала и другую часть лица, и в конце концов она соприкоснулась лбом и кончиками носов с Инид, перемещая ладони с талии на её обворожительное, особенно в этот момент, лицо. Девушка плавно поглаживала подушечкой большого пальца совсем у губ, и совсем невесомо, словно лишнее движение — и Синклер рассыплется прямо в ладонях.       — Не бойся плакать, хорошо? — хриплым полушепотом начала медиум, — Мне, безусловно, больно всё это слышать, но явно не настолько больнее, чем тебе это проживать. Мне стыдно за свои поступки и за то, что я с тобой делала. Это низко с моей стороны. Если ты считаешь, что… я причинила тебе вред на психологическом уровне, а я полагаю, что это безусловно так, я помогу тебе с психотерапевтом. Я бы хотела, что бы мы ходили на терапию вместе. И… на данный момент ты — всё, что мне надо. Всегда была. Ты играешь главную роль в моей жизни, Инид Синклер. И я обещаю тебе, что сделаю всё для того, чтобы ты считала точно так же по отношению к себе. Я прекрасно понимаю, что без действий никуда, поэтому обещаю, что их ты тоже будешь наблюдать. Я не раскидываюсь такими заявлениями в пустую, ты знаешь. Если… у тебя остались вопросы ко мне, невысказанные чувства — я открыта для тебя целиком и полностью, — аккуратно, будто спрашивая для начала, Аддамс приблизилась к желанным губам, и не в силах остановить эту химию накрывает их сама, затягивая в томный поцелуй. И чувствует, что Инид ей отвечает. Он не был страстным, не сверкал искрами, не велась борьба за право овладеть чужим ртом — то нечто особенное, то, чего не было раньше. Никогда.       Каждый раз, когда Инид припадала своими губами к чужим, она невольно замечала, что Уэнсдэй действует излишне резко и грубо, желая чуть ли не запихнуть свой язык ей в глотку. Словно она была очень зла и раздражена, поэтому всю свою агрессию вкладывала в поцелуй. Это было (не)много неприятно. Но она никогда не делала замечаний Аддамс, она же очень любит её, поэтому готова потерпеть. Но, кажется, Инид готова забыть все прошлые, и немного неудачные, признаться, разы, ведь то, что она почувствовала и услышала, моментально заставило разум позабыть прошлое.       Даже на подкорке сознания уже не было и намека на грубые действия со стороны Уэнсдей. Осталась лишь непередаваемая нежность и спокойствие, которую очень страшно нарушить. Или вовсе разрушить?       Ей бы очень хотелось ответить: 'когда ты рядом, Уэнс, мне ничего не страшно. Я знаю, что ты убережешь меня от всех невзгод и недугов. Единственная моя болезнь — любовь к тебе. Только это неизлечимо.' Но она не успевает. Инид Синклер выпадает на пару минут из реальности, стоит лишь почувствовать вкус вишни у себя на губах. Снова.       Любовь — это действительно болезнь, ей присущи все те признаки лихорадки, которыми сталкивался любой нормальный человек. плохое самочувствие, отсутствие аппетита, жар и бессонница. Инид всё равно, если у других не так. Потому что у неё из-за Уэнсдэй всё так и даже в три раза хуже, она не похожа на саму себя, она не узнаёт девушку в зеркале. Благодаря Аддамс, она хочет нажать на перемотку, покрытую пылью, и вспомнить только хорошие моменты, что были связаны с ней, а они и вправду были. Подобные вещи для Синклер каждый раз так странно осознавать, но она привыкла.       Они целовались нежно и сладко, буквально невесомо, а еще очень неуверенно. Стоит отметить, что это не свойственно для Уэнсдэй, поэтому было удивительно. Это не было что-то романтическое или интимное, это было что-то очень родное, близкое, душевное и очень откровенное. Инид видела в этом что-то поистине волшебное. Наверное, глупо было описывать такие вещи, но она умела заострять внимание на мелочах. Уэнсдэй Аддамс была очаровательна и добра. Инид наконец-то почувствовала, что Уэнсдей… любит её? Это были такие странные ощущения, будто это всё происходит не в суровой реальности, а приятном сне. А реальность, видимо, не так и сурова, раз Синклер прямо сейчас чувствует приятную тяжесть мягких губ на своих собственных. Похоже, сегодня она выиграла джекпот.       — Ты совершенство. Это очевидно так, как не очевидно больше ничто в мире. Я влюбилась в тебя — и мне не важно, чары это, стечение обстоятельств, дар судьбы или единственный возможный вариант развития событий. Я люблю тебя — и это самое лучшее, что могло произойти со мной за всю жизнь, — тихо шепчет, зарывая пятерню в волосы своей возлюбленной.       Время снова потеряло счёт. В голове все слова, сказанные светловолосой макушкой, Попросту не укладывались. Это правда адресовано ей? Немыслимо. Было приятно и больно одновременно: больно от того, что она приносила Синклер столько боли, а она продолжала и продолжает её любить. Считать очаровательной и прекрасной, чуть ли не единственной такой на этой планете. Аддамс думала про неё так же. Думала о ней, сидя дома в футболке, которую давала поносить. Ткань чуть ли не пронизывал запах карамели, корицы и мёда, создавая ощущение, что Инид рядом. Думала о ней, когда проходя мимо магазина мягких игрушек на секунду задерживала взгляд на витрине и на периферии возникала мысль «ей бы понравилось». Думала, но ничего не делала. Как же всё-таки ужасно она себя вела. Хочется отправиться в прошлое и дать себе по лицу, хотя, это можно сделать и сейчас. Но, может быть, потом. Сейчас хотелось дальше стоять на этой кухне, с этой девушкой, отдать ей всё тепло, которое осталось. И сделать её счастливой. Она заслужила.       — Я тоже тебя люблю, — даже не задумываясь сказала Уэнсдэй. Оказывается, если тщательно не обдумывать это слово и его значение у себя в голове — говорить его гораздо проще. А может проще от того, кому эти слова адресованы. Голубые глаза, что блестели от слёз и были похожи на блюдца, округлились в удивлении. Она ещё ни разу не слышала этого от Аддамс: так искренно и, будто бы правда, со всей любовью. Но она ничего не сказала, лишь бы не спугнуть, только прижалась сильнее, сжимая на чужой спине ткань толстовки. Боится, что Аддамс исчезнет.       — Давай сыграю тебе. У тебя же была гитара… вроде? Ты тоже учиться хотела, — медиум поджала губы и отвела взгляд в задумчивости, не ложное ли это воспоминание и не наговорила ли она ереси.       Инид казалось, что они были созданы друг для друга, вселенная пророчила их встречу еще со дня формирования космоса. Потому что они правда были близки, что бы не происходило вокруг. Она окрылена бесконечным потоком эмоций внутри себя, они действуют на ее тело, словно адреналин, она чувствует невероятный прилив сил и пуск эндорфинов в кровь. Она знает, как активно играют внутри неё феромоны, она не хочет избавляться от этого чувства. Эти ощущения яркие, как фейерверки, и горячие, словно кипящая вода. Инид наконец-то чувствует себя не обреченным мертвецом. Причину таких ярких эмоций называть не нужно, она должна быть очевидна, как день.

Уэнсдэй Аддамс.

      — Хотела, — смеётся оборотень, — но у меня руки кривые, ты же знаешь, — неловко заверяет та, ловя на последних словах хмурый взгляд Уэнсдей. Видимо, это реакция на машинальное принижение Синклер себя, — извини! В общем, я так и не научилась играть, но гитара всё также хранится у меня в комнате. Но перед этим я обо всём тебя расспрошу, мы обсудим вопрос о терапии и нормально поговорим. Не представляешь, как мне этого не хватало! Пойдем скорее! — искренне улыбается Синклер, неуверенно снова берет Аддамс за руку и они вместе направляются в её комнату, на столе которой, кстати, до сих пор лежит рисунок, на котором изображена медиум. Какая жалость, что она забыла об этом.       Горячий чай становится забытым, но сейчас точно не до него. Есть только она, Уэнсдэй, долгие разговоры и их нежная любовь друг к другу. Пройдёт ещё не одна ночь за игрой на гитаре и дуэтом их голосов в общих песнях, пройдет ещё не один вечер изучения друг друга в словах, касаниях и поцелуях. Пройдет ещё не один день терапий, свиданий и становления их отношений здоровыми. Но хочется верить, что это того стоит.       Когда Инид Синклер впервые познакомилась с Уэнсдэй Аддамс, она не стесняясь, без промедления и без сожаления сказала: 'Ты — любовь всей моей жизни. Хочу быть с тобой навсегда', да так громко и уверенно, что от сердца отлегло и дышать легче стало. А Аддамс лишь ответила с едкой усмешкой: 'и сколько длится твоё навсегда? '.

      Но, похоже, Инид всё равно тогда не ошиблась. Сколько будет длиться их навсегда? Надеется, что вечность.