Дай мне шанс найти тебя вновь.

Прошло несколько дней с той встречи в парке, которая будто расколола привычный ход вещей. Оскар с головой ушёл в работу: достав из ящиков старые раскадровки, перебирая стопки пожелтевших фото и перечитывая сценарий, который раньше знал наизусть. Теперь каждая строчка дышала иначе. Образ Дианы в его голове больше не был размытым силуэтом — он обрёл голос, движение, свет. Каждый её диалог, каждое молчание теперь носили лицо Ёнми. Он ловил себя на мысли, что видит её даже с закрытыми глазами. А Ёнми… продолжала репетиции. Внешне — всё так же. Текст, зеркала, сцены. Но каждый вечер, когда город медленно стихал, а окна превращались в квадратные пятна жёлтого света, она оставалась одна в комнате и раз за разом перечитывала строки. Проговаривала реплики вслух, почти шёпотом, будто примеряя их к себе. Искала в зеркале тот самый взгляд — когда в глазах прячется не только героиня, но целый мир. Она боялась. По-настоящему. Но страх уже был не врагом. Он стал частью этой дрожи внутри, странного, до боли сладкого желания однажды ступить на съёмочную площадку. Туда, где судьбы сплетаются крепче любых сценариев. А где-то на другом конце города, утро было тяжелым, как застойный воздух перед летним дождём. Комната напоминала застывший кадр: полупрозрачные шторы лениво колыхались от едва ощутимого сквозняка, а бледное солнце расползалось по мятой постели пятнами тусклого света. На ней спал Кан До Ун. Точнее — пытался. Сон цеплялся за него тяжёлыми осколками, никак не отпуская. И лишь резкий, назойливый звонок телефонного вызова пробился сквозь вязкую тишину комнаты. Он поморщился, нащупал телефон вслепую и поднёс к уху, не открывая глаз. — Чего? — сипло, с хрипотцой. — Доброе утро, спящий красавец, — донёсся в динамике раздражающе бодрый голос Оскара. — Сегодня в два — пробные съёмки. Надеюсь, ты помнишь. Будет она. Кан тяжело выдохнул, откинулся на подушку, закрыв глаза рукой. — Я уже говорил, что ты безнадёжен… Ладно. Буду. Но ты тратишь время впустую. Из-за его плеча шелестнули простыни. Рядом приподнялась девушка. Худощавая, с длинными, светло-коричневыми волосами, которые разметались по подушке, как отголоски несбывшихся снов. Она устало улыбнулась, сонно щурясь от света. — Кто это был? Он бросил на неё быстрый взгляд. В нём не было ни тепла, ни раздражения — только пустая вежливость, как на автомате. — Никто. Кан поднялся с кровати, шагнул в ванную. Майка упала на пол. Из крана взвизгнула холодная вода, ударяя по ладоням. Зеркало отразило упрямое, красивое лицо с растрёпанными волосами и усталым, слишком взрослым для его возраста взглядом. В этих глазах уже давно погас свет. Он плеснул воду в лицо, на мгновение прикрыв глаза. И как будто из пустоты в памяти всплыл один день. Летний. Детство. Парк. Камера. Тогда Оскар сказал: — У тебя в глазах есть то, что люди ищут всю жизнь. Ты не актёр. Ты — история. Прошли годы. Он давно забыл эти слова. Но сегодня они вдруг зазвучали иначе. Что-то неведомое тянуло его из дома, хотя сам Кан не мог объяснить, почему. Он вышел из квартиры ближе к полудню. Город плавился в лёгкой дымке — солнце лениво висело над крышами, воздух был тягучим, пропитанным запахом асфальта, выгоревших деревьев и далёкого моря, о котором здесь напоминал лишь ветер. Кан шёл медленно. Его шаги отдавались в голове глухим стуком, как будто в этот день всё вокруг звучало иначе. Люди проходили мимо — чужие, рассеянные, кто-то смеялся, кто-то торопился, но их лица будто размывались в воздухе. Всё было неважным. Пустым. На перекрёстке он остановился, вытащил сигарету, поднёс зажигалку — пламя дрогнуло на ветру. Горячий дым защекотал горло, оставляя после себя терпкий привкус. И в этом вкусе тоже было что-то от старых воспоминаний. Студия находилась на окраине, среди пустых аллей и старых фонарей. Это место всегда хранило в себе ощущение чего-то ещё не случившегося. Словно все звуки здесь затихали чуть раньше, чем должны были, а воздух становился плотнее. Когда он свернул в знакомый переулок, что вёл к студии, его шаги эхом разнеслись по узкому коридору между стен. Всё здесь дышало тишиной и пылью, а сквозь открытые окна доносился слабый запах свежего кофе и старых книг — любимый запах съёмочных площадок. Подойдя к двери, он на мгновение задержался. Древняя вывеска, знакомая шершавая поверхность стены под ладонью. Сердце забилось чуть быстрее, но Кан, не отдавая себе отчёта, сделал вдох и толкнул тяжёлую деревянную дверь. И мир внутри был другим. Тишина здесь казалась ещё гуще. Пыльный солнечный свет лежал полосами на полу, напоминая о давно забытых днях. Где-то далеко хлопнула дверь, чей-то смех отразился эхом. Всё пространство будто замерло в ожидании, дыша незавершённостью. Он шёл по длинному коридору, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти детское волнение. Как будто где-то за поворотом его ждало нечто важное. Сам того не замечая, Кан сбавил шаг. Рука скользнула по стене, ощущая под пальцами шероховатость штукатурки. Каждый метр приближал его к тому самому моменту, который должен был произойти именно сегодня. И пусть он до конца не знал, зачем пришёл, всё внутри подсказывало — не прийти он просто не мог. А потом привычка взяла верх. Ноги сами свернули к гримёрке. Он толкнул дверь, не ожидая ничего особенного. И будто шагнул в другую реальность. Свет ложился мягкими золотистыми пятнами. Комната была почти пуста. Лишь у зеркала — девушка. Спина прямая. Плечи хрупкие, но в их линии таилась уверенность, от которой невозможно отвести взгляд. Свет скользил по её волосам, будто касаясь их кончиками пальцев. Они были золотистые, как летнее утро, в них играл мягкий блик. Кожа — бледная, почти светящаяся в полутьме. Он не видел её лица, но знал — если она сейчас обернётся, что-то изменится. Воздух в комнате стал вязким, как перед грозой. Даже собственные шаги казались слишком громкими. Она медленно подняла голову, посмотрела в зеркало. И в отражении их взгляды встретились. Глаза. Рубиновые. Глубокие, как осенний вечер, и одновременно живые, как ранний весенний рассвет. В этих глазах прятался целый мир. Кан застыл. Почувствовал, как кожа покрывается холодной дрожью. Будто всё внутри сдвинулось. Он сделал шаг. И впервые за долгое время его собственное имя в голове затихло. Мир замер, свет стал мягче, воздух — плотнее. Ничего не оставалось, кроме неё. И губы сами, почти беззвучно, сказали: — Диана… Имя, будто шепот забытой жизни. Как эхо сна, который возвращается в самый неожиданный момент. Она посмотрела на него. Прямо. Глубоко.