Картина из осколков

…Когда слишком много человек молчат, тишина давит, сжимает в тисках лёгкие, ковыряет настойчиво и неприлично глубоко тёмные углы души, заросшие паутиной, закиданные всяким хламом, под которым обыкновенно хотят спрятать что-то от самого себя, чтоб не мозолило глаза. Сердце, стуча ровно, но чересчур громко, будто пытается хоть как-то – этим самым слишком отчётливым стуком – расколотить эту самую тишину. Атмосфера недоделанного кухонного помещения в кофейне тоже не отдаётся особенным уютом. Скромные светильники на потолке, светло-серая плитка на стенах и длинный металлический стол по середине, за которым сейчас в напряжённом молчании собралась вся компания. Сынмина, как он понял, позвали сюда последним. Он успел только подойти к барной стойке, и Чан, едва поздоровавшись, кивком пригласил его сюда, оставив обслуживать гостей девушку с чёрными волосами. К тому времени все уже были в сборе – расселись вокруг стола на принесённых из зала стульях, что совсем сюда не вписывались, слишком явно выделяясь на холодном минималистичном фоне. Это теперь такая новая традиция – собираться в выходной, едва встав с кровати? Да и почему нельзя было выбрать для этого место поприятней, или зал кофейни уже не для них? Тут холодность пространства и противный дневной свет так прижимают голову, что в пору допросы проводить и чистосердечные признания делать, а не дружеские беседы вести. И почему все с такими лицами, будто что-то из этого и собираются делать? Объяснит уже кто-нибудь, что здесь происходит, в конце-то концов?! Наконец Чан сдавленным вздохом нарушает тишину. – Давай, – поднимает он глаза на Чанбина, – ты расскажешь ещё раз. Всем. «Всем – это и мне тоже, что ли?» – проносится в голове Сынмина. Пальцы, до этого навязчиво стучавшие по колену, застывают. Чанбин, до сих пор смотревший себе под ноги, бросает взгляд на собравшихся буквально на долю секунды и сжимает губы так, что те становятся совсем белыми. У него вообще такой вид сейчас, слово его всю ночь живьём препарировали. – Я вспомнил, – Чанбин начинает говорить, – про своего старого друга. Голос у него звучит так неровно и надтреснуто, что становится не по себе – царапает, но не уши, а что-то глубже, внутри лёгких. – Я раньше, – Чанбин продолжает, – жил в том же районе, где сейчас Чонин. Там же снимал студию один мой друг. Он младше был немного и учились мы в разных местах (да и из колледжа своего раньше намного выпустился, а ему в институте ещё долго оставалось), но виделись часто вечерами и в выходные. Славный парень был: хоть порой ещё той язвой был, но не бросал никогда. Из таких, знаете, что бубнят, но помогают, – уголок рта ползёт вверх, Чанбин вдыхает рвано и говорит дальше. – Только у него со здоровьем проблемы были. И он на них забивал время от времени. Я его ругал за это не раз, но ему будто всё равно было. Я тоже уже думать начинал, что если уж самому ему дела нет, так может и не так уж серьёзно всё. Но оказалось, что всё-таки серьёзно. Чанбин замолкает ненадолго. Чан вздыхает, прикусив губу. Жмурит глаза. Чонин всё это время слушает, глядя в потолок и закрыв лицо ладонями до самых глаз. Хёнджин подпирает голову рукой и тоже прячет половину лица за пальцами. У Феликса лицо совсем каменное. Джисон тянет рукава толстовки, пряча в них ладони почти целиком. Минхо смотрит в стол перед собой и будто вовсе не моргает. Сынмин сидит напротив Чанбина – за противоположным краем длинного стола, откинувшись на спинку стула и забросив ногу на ногу. Лицо у него застыло в нечитаемом выражении. – Он умер в итоге, – снова подаёт голос Чанбин, а комната становится совсем серой. – У того друга сердечный приступ случился. Я зашёл к нему тогда вечером, как договаривались, и нашёл его, когда поздно уже было. У него ещё дверь не заперта была. Он на книжный шкаф со стеклянными дверками упал – стекло разбилось, ему и лицо, и руки исцарапало. Кругом эти осколки были. И крови на пол натекло. Я сразу как увидел, подумал даже сначала, что его порезал кто-то. Да только кому надо? Врагов у него не было, а на четвёртый этаж лезть студента в такой квартирке грабить – это совсем дураком надо быть. В общем, похоронили его прошлой весной, и я тут же почти съехал из того района на самую окраину города. Там не держало больше ничего, работать я тогда уже из дома стал. Вот… Чанбин, закончив рассказ, зарывается обеими руками в растрёпанные волосы. Серое помещение кухни давит необъяснимой тоской. Пальцы у многих начинает нервно что-то теребить – ткань джинсов на коленях, лямки от капюшона, воображаемые пылинки на столе. И снова это непонятное промёрзшее молчание. – Это, конечно, очень грустно, – Сынмин, которому уже опостылело это сакральное безмолвие, сам решает заговорить. – Я очень сочувствую, правда. Максимально дерьмово такое пережить, де ещё увидеть в живую. Но, – щурится он, – вы будто чего-то не договариваете. Вы меня так сегодня с утра подняли каким-то «срочным делом», что я уверен был, что тут что-то меня касается в первую очередь. Вы, мне показалось, меня тут и ждали, все уже собравшись. Может, я, конечно, много о себе думаю – простите тогда моё самомнение – но что-то тут не то. – Сынмин, – Чанбин вдруг поднимает глаза на него, что блестят теперь совсем лихорадочно, и смотрит в упор, – тем другом был ты. У Сынмина воздух застревает в горле, а рассудок – где-то в желудке. – Вы... – давится он нервным смешком. – Вы с ума тут посходили? Или, может, кофеёк просроченный пришёл? – Сынмин трясёт головой. – Чан, умоляю, проверяй поставщиков. Или тебе нравится такое? – Это правда, – слышится вдруг голос Чонина. – А? – Сынмин аж вздрагивает, нервная улыбка кривится ещё больше. – Скорее всего, – добавляет Чонин и наконец разворачивается к Сынмину лицом. – Я в прошлую пятницу видел сон, – продолжает он уже уверенно. – Там был ты в моей квартире на полу. Ты был мёртвый. Я после в подъезде оказался. Обморок там был или что. Я думал об этом всю неделю. Поэтому на тебя косо смотрел. Вчера мы почти все, – кивает Чонин на собравшихся, – были у меня. Мы странного ничего не нашли, но ночью Чанбин всё вспомнил, что полтора года назад в этой квартире случилось. Она твоя была раньше. – Вспомнил?! – Я, правда, не помнил до вчерашнего, – отзывается Чанбин, убирая руки от лица. – Мне будто этот кусок из памяти вырезали. – Ребята, вы ёбнулись, – Сынмин обводит взглядом собравшихся и озвучивает вывод: – Раз Чонину приснилось, вдруг тебе тоже? – пытливо смотрит он на Чанбина, который кажется сейчас почти прозрачным. – Я видел тебя первый раз здесь на прошлой неделе. Какого чёрта вы тут несёте?! Да вам тупо приснилось! – Не приснилось. Не могло так быть, – снова заговаривает Чонин. – Чанбин звонил мне сегодня утром, мы сравнивали детали из моего сна и того, что он вспомнил. Всё совпало. Сынмин прячет лицо в ладонях, заходясь припадочным смехом. Через пару секунд выдыхает шумно в сторону, усаживается ровнее, не поправляя смятую под пальцами чёлку, и старается (просто ради приличия) вернуть лицу привычное невозмутимое выражение. – То есть мы, – голос его снова звучит ровно, блестящие глаза смотрят на Чанбина, сидящего напротив, – уже были знакомы? – Я знал тебя несколько лет, – Чанбин, измотанный и перебитый собственными терзаньями, тоже начинает говорить спокойно. – Тебя не стало в мае 17-го. – В мае 17-го мы с Чонином начали работать над проектом, после которого до сих пор дружим, – Сынмин произносит вслух, опустив глаза, и качает головой – будто сам отнекивается от мыслей, которые начинает думать. – Я не говорил про сон, – долетают до него слова Чонина. – Не хотел пугать. А теперь… – А что теперь? – Сынмин едва слышно шепчет. – И почему я тогда, на минуточку, живой сейчас? – Не знаю. Вообще не знаю, что это всё такое. – Нет, вы точно чего-то не того тут нахлебались, – Сынмин бросает ещё один быстрый взгляд на собравшихся за столом, резко поднимается и направляется к дверям. Чонин порывается подняться следом, но Чан жестом возвращает его на место. Дверь за Сынмином хлопает. Чонин падает головой на стол. Чанбин со стеклянными глазами едва дышит. У них всех была тяжёлая ночь, точнее утро. Начиная с четырёх. Чонин, когда безумная переписка в общем чате закончилась, заперся в ванной в надежде, что доспит там ещё хоть пару часов, но провалиться в сон снова у него так и не получилось, как не получилось больше ни у кого из оставшихся шестерых. Сынмину Чонин написал последним, как тот и предполагал, за час до открытия кофейни. Как они ему расскажут, как о таком рассказывать вообще, никто не мог сообразить. Поэтому решено было просто сказать прямо обо всём, что произошло за последнюю неделю и несколько часов сегодняшнего раннего утра. – Ну, а чего мы, собственно, ждали, – вдоволь намолчавшись, Минхо чешет затылок. – Я б тоже нас сейчас послал куда-нибудь, наверное. – Угу, – с закрытым ртом кивает Чан. – Так и будем сидеть тут? – ёжится Хёнджин. Ему тоже мало нравится холодная серость, в которой они внезапно решили собраться. Чан цокает языком. – Нет уж. Пора, пожалуй, расходиться, – поднимается он с места. – Дел ещё полно. – А мне ещё на работу забежать надо, – следом, вздохнув, собирается вставать Джисон. Феликс и Хёнджин, переглянувшись, тоже поднимаются, но уходить из кухни никто не торопится. Все, переминаясь с ноги на ногу, смотрят на Чонина, что поддерживает будто слишком тяжёлую голову двумя руками, и Чанбина, который выглядит сейчас настолько беспомощным, словно вот-вот разлетится на лоскутки, если вдруг неосторожно вдохнёт чуть больше воздуха в надорванные лёгкие. Чан, что стоял уже у самой двери, разворачивается. – Ты иди, – тихонько говорит он Минхо, – я пока тут буду. Чан переставляет стул ближе к дальнему краю стола, за которым сидит Чанбин. Михно, поднявшись, смотрит на них двоих с секунду и во вздохом выходит. Чонин следом встаёт с места, крепко хватаясь руками за край стола. – Я тоже пойду. Всё ещё стоящие у стола провожают взглядом его слегка шатающуюся фигуру. Чанбин смотрит куда-то вперёд сквозь оставшихся людей. Чан легонько машет им, поторапливая. – Можете прям тут со склада через служебный вход пройти, – кивает он на дверь в дальнем углу кухни. Время близится к обеду. На главной пешеходной улице полно народу – обычный выходной. Небо, совсем ненадолго примерившее ясную синеву, второй день подряд снова облачается в свинцовый. Видимо, думает, что для октября хмарь подходит ему больше. Огоньки на старых трамваях включены даже днём: работа у них такая – возвращать веру в чудо. Но сегодня лучше было бы им погаснуть – слишком уж не от мира сего, облезлого и расколотого, кажется вся эта сказка на главной улице. Сынмин сидит на скамейке под крышей трамвайной остановки, с предупреждающим звоном трогается его трамвай, но тот продолжает сидеть неподвижно – кажется, до этого он пропустил уже не один. Чонин, что вышел раньше всех через главный вход, замирает на мгновение, остановившись позади него, но всё-таки, решает нагло (наверное) сесть рядом. Сынмин покачивает ногой, закинутой на другую, и вглядывается в окна дома напротив. Чонин, приземлившийся на противоположном конце скамейки, поворачивает голову в сторону друга, не смея придвинуться ближе. Он не говорит ни слова, хотя пару раз будто пытается открыть рот, но просто продолжает смотреть. – Хватит на сегодня загадочного молчания, – не выдержав и минуты этого взгляда, Сынмин шумно вздыхает. – Ты что-то хотел сказать? – разворачивается он к Чонину. – Извини, – выдыхает тот. – Я даже не понимаю, кого и за что. – За всё это, – Чонин облизывает пересохшие губы. – Мы пытались… – Я уже понял, что вы психи, – обрывает Сынмин, выставив вперёд ладонь. – Или я ничего не понял, и псих тут я. Я тоже теперь не знаю. Что-то ещё? – Ещё… – Чонин ёрзает на скамейке. – Мне в своей квартире страшно теперь. Я утром, после переписки со всеми… В общем, как узнал всё, уходил в ванную спать, но там тоже не по себе. Можно к тебе до вечера хотя бы. Если нет, то я понимаю всё. К брату попробую напроситься или… – Можно, – Сынмин тут же перебивает согласием. – И переночевать можешь остаться, если совсем хреново у себя. У Чонина сначала округляются глаза на секунду, а после губы расплываются в улыбке. Такой, как обычно, слегка натянутой и болезненной, но очень тёплой, какой улыбался он всегда, сколько помнит Сынмин, и которую не было видно ни разу за минувшую неделю. – Спасибо, – Чонин отвечает совсем тихо. – А я уж думал… – С чего мне отказывать? – поднимается с места Сынимин. –Тем более все слышали уже, что я всегда бубню, но помогаю, – звучит слегка раздражённо, но точно не гневно. – Там наш приехал. Пошли. Сынмин направляется к открывающимся дверям остановившегося трамвая. Чонин сидит пару секунд с нелепой улыбкой, а после, опомнившись, бегом догоняет Сынмина, уже поднимающегося по ступенькам. Двери закрываются, увешанный огоньками трамвай со звоном трогается. Чонин уже бывал у Сынмина не раз, поэтому почти не глядя щёлкает выключателем в прихожей, пока тот запирает за ними дверь. Третий справа крючок на вешалке тут всегда свободен – видимо, Чонин, что всегда вешает куртку именно на него, уже успел его себе забронировать. Сынмин живёт сейчас в типичной однушке в девятиэтажке из старого фонда – толстые стены, белёный потолок, «картонные» двери и неожиданно современный совсем новенький ремонт на кухне. – Что за день сегодня – были в кофейне, а даже пустую чашку никто не предложил, – слышно, как в шутку (а может, и нет) бурчит на кухне Сынмин и щёлкает кнопкой на чайнике. – Тебе чаю или кофе? – Мне бы, если честно, чашечку хорошего сна, – появляется Чонин из ванной. Голос слегка скрипит – они оба молчали всю дорогу. – Без проблем. Можешь устраиваться, – Сынмин кивает в сторону комнаты, высматривая что-то в подвесном шкафу. – Я просто с четырёх… – Чонин начинает зачем-то оправдываться. – Да-да, я помню. Сам бы сейчас завалился на час-другой, но сна ни в одном глазу. Тут пока побуду. Чайник вскипает. Чонин за стенкой шумно падает на кровать. Сынмин наливает в приготовленную чашку кипяток. На самом деле, что за несправедливость – вернувшись из кофейни, хлебать растворимый кофе. Сынмин, помешивая в чашке чернеющий напиток, усаживается на подоконнике. Почему-то он чувствует себя настолько спокойно, что это начинает казаться неуместным даже ему самому. Может, потому что привык особо не проявлять эмоции внешне, может, потому что этих самых эмоций за утро накопилось столько, что они до сих пор не могут определить, какая из них важнее, поэтому, пока жарко спорят меж собой где-то в глубинах сознания, фоном в голове держатся тишина и безветрие. Сынмин думает. Просто думает – обстоятельно и сосредоточенно – о случившемся сегодня утром. «Они, на самом деле, верят в это? – звучит в голове вопрос, на который Сынмин и так знает ответ. – Очень похоже, что верят». Верит ли в услышанный горячечный бред он сам? Отвечать на вопрос, который логично задать вторым, Сынмин не торопится. Видимо, потому что и здесь ответ известен, хотя ещё так категоричен – начинает верить. Слишком уж всё это ненормально, чтобы быть неправдой. Если Чонина и можно ещё назвать впечатлительным ребёнком – мало ли что его там дёрнуло: психика в его возрасте неустойчивая – то Чанбин в первую их встречу (назовём пока первой ту встречу в кофейне) явно производил впечатление взрослого, вполне себе здравомыслящего человека, разве что очень уж шумного, с прямо-таки кипящей жизнью внутри. А сейчас из него всю эту живость будто палками выбили, вытряся душу и переломав пару рёбер в довесок. Голые деревья за окном тянут лапы к серому низкому-низкому небу. Город не мёртв, но очень измотан. «А где сейчас живёт Чонин?» – задаётся Сынмин вопросом, отпивая глоток ещё слишком горячего кофе и вглядываясь куда-то далеко в горизонт. Он знает примерное направление, но адрес пока не спрашивал. Да адрес из названия улицы и номера дома особенно ничего и не скажет – Сынмин не вот чтобы хорошо знает город. Хотя… Если это те самые новостройки – белые высотки недалеко от парка, разрисованные разноцветными прямоугольниками, то Сынмин, в самом деле, снимал квартиру в такой, когда только поступил на учёбу. Сколько времени дома в этом городе зовут новостройками? Когда Сынмин заезжал туда, эти высотки, действительно, только успели выстроить, но «новыми» их называют до сих пор, то ли по привычке, то ли из-за контраста с исторической частью города в центре. Да, было такое – крошечная студия. А года полтора назад Сынмин перебрался уже в нынешнюю однушку. Одному, конечно, вполне хватало и студии, но в полноценной квартире всё же чувствуешь себя по-другому. Наверное, из-за этого Сынмин и переехал. Наверное… Кстати, а почему он на самом деле переехал? Взгляд на секунду застывает в пустеющей чашке. Сынмин точно помнил всю тягомотину с первым переездом, когда только выбирался в город перед первым курсом. А вот переезд сюда будто куда-то исчез из памяти. Странно, ведь не так много времени прошло. Неужели он тоже чего-то не помнит? Главная пешеходная улица пестрит вывесками, огнями гирлянд и невероятно разномастными гуляющими по ней людьми. Джисон торопливым шагом, спрятав мёрзнущие руки в карманах, пробирается сквозь этот гудящий, мерцающий, зовущий стать его частью поток. Гулять тут в выходной в планы не входило, тем более до работы, но Джисон так и не смог отыскать дома флэшку с материалами для нового заказа и предположил, что оставил ту где-то в магазине – к примеру, выложил с другими вещами в подсобке – поэтому решил всё-таки наведаться туда, раз уж есть свободное время. Да и после событий этого утра проветриться тоже не помешает. Джисон пытается не думать сейчас вообще ни о чём и уж тем более об этом ни в какие рамке не влезающем разговоре, но, как известно, чем больше ты стараешься не думать о зелёном бегемоте на ромашковом поле, тем резвее он на этом самом поле танцует. Повинуясь стрелке на указателе, ноги сами сворачивают во дворы. Поток людей вокруг съедает мысли и глушит чувства, в то время, как наедине с собой от них наверняка не будет сил спрятаться, оттого Джисону очень хотелось бы идти хоть чуть-чуть медленнее, чтоб растянуть свою прогулку, насколько возможно, но темп сбавить никак не получается. «Метафора» сегодня не пустует. Неужели верящие в чудо снова решили искать его здесь? Хотя скорее всего, покупатели слетелись на пришедшую наконец-то целиком Хеллоуинскую поставку. Джисон, обойдя столики с гнутыми ножками и клетки-витрины, проскальзывает в дверь позади прилавка. По пути успевает кивнуть сменщику за кассой. Все, кто появляется здесь после ухода Хенджина, для Джисона становятся просто коллегами – сменщики, можно сказать, просто знают о существовании друг друга. И порой друг друга раздражают, так и то не так, как поначалу раздражали друг друга они с Хёнджином. Из складского помещения Джисон спускается в подвал и направляется для начала в раздевалку – скорее всего, свою флэшку он оставил где-то там. В первую очередь свои внутренности приходится показать тумбочке у дивана, куда всевозможную мелочёвку складывает весь коллектив. Когда искомого в ней не находится, ищущий переключается на один из шкафов (всего их тут два, вторым обычно пользуется только начальство). На Джисоне шуршит куртка, и он слишком сейчас занят поиском и необъятным ворохом раздумий, поэтому как-то пропускает момент, когда в раздевалку входит ещё кто-то. Отыскав наконец флэшку на дне шкафа среди каких-то коробок (видимо, та выпала из кармана), Джисон закрывает дверку, загораживавшую ему до этого обзор, и вздрагивает от неожиданности, обнаружив Йона, стоящим рядом с ним. Благо, он довольно быстро соображает, что к чему и, кое-как переведя дыхание, всё-таки произносит: – Добрый день. – Добрый. Не ожидал тебя здесь увидеть, – отзывается начальник. «Взаимно», – проносится в голове Джисона. – Забыл кое-что, – отвечает он вслух, пряча флэшку в карман. – Память нынче – вещь ненадёжная. Не стоит верить ей на сто процентов, – Йон слегка улыбается, проходит к другому шкафу и выуживает оттуда чёрное пальто и вязанный шарф. Джисон молчит пару мгновений, будто не сразу понимает, что сейчас услышал, а после переспрашивает: – Это вы сейчас о чём? – беличьи глаза становятся совсем круглыми. – Я к тому, – отзывается начальник, пряча под шарф огромный бант на воротнике рубашки, – что за всем не уследишь. Джисон шумно вздыхает – делает вид, что понял – и провожает взглядом выходящего Йона. Тот, видимо, опять среди дня уходит по каким-то делам. Не понятно почему, но у Джисона внутри что-то щёлкает. Не получается уловить, что именно и с чего вдруг, но что-то сейчас определённо обдало холодком обратную сторону рёбер. Он думает с секунду, чем займётся дальше, и снова открывает шкафчик, в котором копался минуту назад. Оставляет уличные вещи на вешалке и направляется в соседнюю комнату – столовую. Йон ушёл, сменщик, скорее всего, занят с покупателями, а следовательно – там сейчас никого. Отчего-то поскорее вернуться домой совсем не тянет. Джисон уже какое-то время сидит за столиком в полном одиночестве, читая что-то в телефоне, как вдруг получает звонок. Сынмин?! – Я, в общем, не знаю, почему звоню именно тебе, – сбивчиво начинает он на том конце провода. – Ты первый в списке выпал... Во-первых, напомни ещё раз, с кем ты из всей вашей поехавшей компании до этого был знаком. – С Хёнджином раньше работали вместе, – зачем нужна такая информация, Джисонн решает не уточнять, просто отвечает, – и с Феликсом, его одногруппником, виделись несколько раз. – То есть ты тоже из них почти никого не знал? – Ну, да… – хотя, чёрт его знает, что теперь вообще может выясниться. Но Джисон пока решает пользоваться известными на данный момент фактами. – Мне почему-то показалось, – говорит Сынмин уже увереннее, – что ты адекватный. И раз даже ты им всем веришь… Веришь ведь? – Не знаю, – Джисон облизывает пересохшие губы. – Как-то на помешательство не похоже. Да и Чан со слов Чанбина, похоже, верит. – Да и кофе в той кофейне весь год был нормальным, – продолжает за ним Сынмин. – Тут ещё такое… – Ты тоже вспомнил что-то? – Нет. То есть да. То есть понял, что тоже чего-то не помню. – Что не помнишь? – Свой переезд полтора года назад. – Это когда… – Не начинай заново, ради бога, – отмахивается Сынмин на своей кухне от воображаемых мух. – У тебя, может, есть мысли, что это всё такое? – Нет. У меня ничего подобного раньше не было. Только… – Джисон прикусывает язык, косясь в сторону двери. – Что «только»? – Есть какое-то чувство, – холодок в груди снова начинает противно скрести, Джисонн переходит на шёпот, – будто что-то может знать мой начальник. – Кто?! Напомни, пожалуйста, где ты работаешь. В похоронном бюро? Или в приёмной седьмого круга преисподней? – В магазине удивительных вещих с особым смыслом, – отзывается Джисон. Нет, ему не платят за рекламу. Жаль. Сынмин хмыкает в трубке, а Джисон поясняет: – Ты просто не видел моего начальника. И в ту пятницу, – он снова поглядывает на дверь, – он мне как раз звонил, чтоб я на замену вышел. Сказал, что кое-что случилось. Это как раз в то время было, когда Чонин сон видел. Я как-то не задумывался про тот вечер, а сейчас кажется, что что-то не так. И сейчас он странно себя ведёт. Говорит, точнее. Сынмин на том конце молчит. – Глупо, конечно, – добавляет Джисон. – Но глупее, чем утром вы выглядеть уже не будете, – перебивает Сынмин. – Готовы ещё одну клоунаду отыграть? Вроде, неплохо отрепетировали. – Ты с моим начальником встретиться хочешь? – Не я, а мы. Можешь там с остальными связаться? Я больше звонить никому не буду. – Чану позвоню сначала… А вот с Чонином что… – А Чонин тут у меня. Отсыпается. Взгляд у Джисона светлеет – Сынмин от того не отвернулся! – Сейчас сделаем что-нибудь. Только того, кто нам нужен, нет пока, но он вернётся до вечера точно. Я как раз на работе, здесь пока останусь, прослежу. Сынмин вешает трубку. Джисон перед тем, как написать в чат, набирает номер Чана. – Не отвлекаю? Тут дело срочное. – А что сегодня не срочное? – отзывается Чан без тени сарказма в голосе. – Скажи сначала, как там Чанбин. – Уже лучше. Но пока больше не разговаривает ни с кем. – Хорошо, что лучше. Мне тут только что Сынмин звонил. – Он на нас уже заявление куда-то написал? – улыбается Чан кисло и кривовато. – Нет, вроде бы, – слышится от Джисона сдавленный смешок. – Появилась у нас одна идея… «Мы приедем сейчас», – отписывается Феликс за себя и за Хёнджина. «Сынмина в чат добавьте, – шлёт следом Чонин. – А то я ему на словах передаю. Пусть все теперь тут будем.» «Ок!» – отправляет Феликс, а Чонин начинает про себя молиться, чтобы тот додумался сначала поменять название, а после уже отправить приглашение. «Какого чёрта?!» – через секунду приходит в чат от Сынмина. Нет, Феликс не додумался. «А… ой… Сейчас переименую!» Интересно, насколько внезапно всё это будет смотреться, когда они всемером приедут в «лавку чудес» на двух машинах? Хотя, пожалуй, Сынмин прав – глупее, чем утром они выглядеть уже точно не будут. Чан так же, как и Джисон, заметно посветлел, узнав, что Сынмин пустил к себе Чонина (и тому, естественно, что не сдал их в психушку), но вызвавшемуся было их забрать Чанбину к этим двоим ехать не разрешил. Вместо этого отправил того забрать Феликса и Хёнджина, что планировали добираться своим ходом, а за друзьями, что ждали в квартире Сынмина, поехал сам. Минхо привычно занял в машине Чана переднее сиденье. «Кофейня сегодня целиком сваливается на плечи Юны, – хмуро вздыхал Чан по дороге. – Надеюсь, всё будет спокойно». Джисон остался ждать всю компании в подвале магазина. «Мы на месте», – приходит наконец в чат, когда обе машины паркуются перед домом с вывеской «Метафора» над одним из входов. Коллега Джисона, занятый с покупателем на кассе, слегка роняет челюсть, когда краем глаза замечает, как тот сначала, не одеваясь, пробегает через зал к входной двери, а после возвращается, ведя за собой в подсобку ещё семерых. Вошедшие, открыв глаза пошире, разглядывают по пути сиреневые стены «Метафоры» с деревянной отделкой по низу, огромные птичьи клетки, ведьминские костюмы с чёрным кружевом на вешалках и всякую замысловатую утварь на полках стеллажей-сервантов. – Нам бы вон те часы подошли, – указывая на стену, шепчет Чан. – И посуду с той полки можно посмотреть. – Чтоб закупиться здесь для кофейни, тебе придётся продать саму кофейню, – отзывается Минхо. Чан наклоняется к ценникам на сервизы на ближайшем стеллаже и тут же грустно отворачивается. – Йон вернулся полчаса назад, – сообщает вполголоса Джисон, когда дверь подсобки закрывается, – он у себя в кабинете. Пойдём сразу туда. – Вот это постройки у вас тут, – оглядывается по сторонам Чан, когда они спускаются в коридор подвального помещения. – Сюда, – кивает Джисон в сторону второй двери. Йон сидит за своим столом напротив входа в тот момент, когда в кабинет, не дожидаясь ответа после стука, входят внезапно нагрянувшие восемь гостей. Лицо у хозяина «Метафоры» на миг делается будто бы удивлённым – брови ползут вверх, тёмные глаза, сверкнув, сощуриваются. – Мы к вам, – это и так понятно, но Джисон не находит, с чего ещё начать разговор, для которого все собрались здесь. – Чем же могу быть полезен? – Йон устраивает подбородок на сложенных ладонях, одаривая внимательным взглядом собравшихся. На нём всё та же оранжевая в серую полоску рубашка с огромный бантом, под складками которого прячется золотой лотос на цепочке. По столу рассыпаны стекляшки разных оттенков розового с горсткой зелёных. На дощечке, выкрашенной белым, из таких же осколков начинает угадываться картинка с цветущими сливами. – Можете садиться, – добавляет Йон, указывая рукой на стулья, стоящие у входа. Их хватает только четверым, поэтому оставшиеся четверо встают позади вторым рядом. Джисон и Чан, стоящие позади Чонина и Сынмина, переглядываются. Так всё-таки, что сейчас лучше сказать? – У нас есть вопрос… – начинает Джисон. – Что было в прошлую пятницу? – договаривает за него Чонин, тут же сжав руки на коленях. Йон хмыкает и склоняет голову на бок. – Я сам должен догадаться, зачем вы здесь? – А вы ещё не догадались? – уверенно отвечает вопросом на вопрос Джисон, но, дернувшись случайно, отступает одной ногой назад. – Кое-что случилось, – Йон вздыхает. – Ты ведь уже слышал это, Джисон? Кое-что, что не входило в планы и подпортило рамки. Все восемь едва заметно переглядываются – этот странный тип, правда, понял, о чём они? – Не входило в планы? – переспрашивает Хёнджин. – Во-первых, вы все встретились. Во-вторых, – начальник Джисона опускает глаза на осколки на дощечке, – кое-где пересеклись "кусочки". Йон с невозмутимым видом начинает изящными ладонями смахивать стекляшки в вынутую из стола шкатулку. – Вы ведь хотели спросить что-то ещё? – вскользь глядит он на собравшихся. – Наш друг… – начинает Чан. – Жив ли он? – перебивает ровным голосом Йон. – Вы сами уже знаете. – Он… – Был мёртв. Умер прошлой весной, – отзывается Йон, взгляд его теплеет. – Сейчас живёт. Есть в этом мире, скажем так. Кое-кто очень хотел его вернуть. – Вернуть? – бледный, как полотно, переспрашивает Сынмин. – Именно. Об этом никто не должен был помнить. Но, – Йон разводит руками, – произошли нестыковки. Один из вас попал в то место, где хранится слишком много воспоминаний, и случайно увидел то, чего ему не следовало. А ещё, после того, как вы все встретились – все восемь – стало очень сложно контролировать ситуацию. Память начинает возвращаться. Собравшиеся у дверей кабинета гости будто разом разучились и говорить, и шевелиться, ещё чуть-чуть – и разучатся дышать. – Разве можно кого-то вернуть? – давясь воздухом и силясь разнять дрожащие губы, подаёт голос Феликс. – Как видишь, – голос Йона становится тише и мягче. – Но только одного. Чанбин настойчиво старается смотреть в стену перед собой, но взгляд почему-то снова и снова опускается на картину из стекляшек на столе. Яркие блики отражаются в его тёмных глазах, тянутся многоконечными звёздами. Наконец Йон убирает и её вслед за шкатулками в ящик стола и поднимается с места. – Один живой может вернуть одного мёртвого, – произносит он, медленно шагая к дверям. – А вас, ребята, ровно восемь. Мне пора, к сожалению, – договаривает он последнюю фразу уже стоя на пороге. Дверь тихонько закрывается. Тишина в кабинете звенит и отдаётся по венам морозом. Они, в самом деле, сейчас всё это слышали? *** – Ну, и что он имел в виду? – вопрошает Чанбин, когда вся компания, проторчав в кабинете Джисонова начальника без движения неизвестно сколько, решила-таки перебраться в пустующую столовую. – Один живой возвращает одного мёртвого, – начинает Феликс, будто принимается пересказывать сюжет фильма, на который ходил в прошлое воскресенье. – Нас восемь. Мы связаны по двое. Среди нас половина живых и половина... с того света. Им, кажется, теперь вообще ничего не страшно, по крайней мере, точно не удивительно. Слишком (слишком!) уж много всего произошло за последнюю неделю, и больше всего из этого – за сегодняшний день. Эмоции кончились ещё утром. Головы у всех восьмерых ясные и чистые – можно хоть олимпиаду по физике решать, не то что обсуждением жизни и смерти заниматься. – Одних нашли, – Хёнджин, задумчиво притопывает под столом. Сынмин связан с Чанбином. – Значит, – снова подаёт голос Феликс, – видеть мёртвого может не только связанный. А значит ли это, что Чонин – жив? – Кто знает… – Минхо оглядывает собравшихся. – А если жив, то кого тогда потерял он? – И почему мы вообще верим этому типу? – спрашивает, держась за голову и перекрикивая остальных, Сынмин. – Потому что он... – подаёт голос Джисон, – Довольно странный. – Мега-аргумент! – Но он, правда, странный, – Джисон сминает волосы на своей макушке. – Вот ты, например, понял, сколько ему лет? – Лет тридцать. Или чуть за сорок, – взгляд у Сынмина делается задумчивым. – По-моему, он вообще вампир и ему не меньше тыщи, – отзывается Чанбин. – Хотя, может, и лет двадцать... Сам Чанбин тоже вполне сойдёт сейчас за вампира – лицо бледное, глаза красные страшно, пальцы на всегда тёплых руках стали совсем ледяными. – Вот и я об этом, – задумчиво говорит Джисон. – И ещё много чего. Он точно что-то знает. И это "что-то" гораздо больше, чем мы можем представить. Чаю не хотите, кстати? – спрашивает он слегка неожиданно. – А тут есть? – Чан оглядывается в сторону подвесных шкафов. – Есть, – отзывается Джисон. – У меня свой. Тот, что Йон по утрам заваривает, я пить не рискну. – Правильно делаешь, – отзывается Чанбин. – Мне от всего этого, – Сынмин откидывается на спинку стула и трёт лицо руками, – хочется только накидаться. Вот прям коллективно. – Это неплохо бы было устроить, – кивает Хёнджин. – Слушайте, – предлагает Чанбин. – Вам ведь завтра никуда не надо? – Мне на работу, – отзывается Джисон, – но у меня полдня есть за то, что сменщика подменял. А что? – Тут за городом, в той стороне, где живу сейчас, у моего дяди турбаза. Там никого сейчас, кроме дежурных – не сезон. Можем вот прям сейчас туда укатить на ночёвку. Правда, к чёрту всё это. Можно и накидаться. – В общем-то, – Чан задумчиво поджимает губы. – Зря мы что ли на двух машинах сюда катались? *** Свинцовое небо стремительно темнеет, подгорая с одного края в оранжевом слабом пламени. В машине Чанбина играет «Raging storm» W.A.S.P. Громко играет. Но Чанбин в любом случае при надобности докричится до сидящих сзади. – А я раньше там был? – долетает до него вопрос Сынмина с заднего сиденья. Раз уж их игра в сумасшедших принимает такой масштаб, почему бы не поддаться и не стать её полноправным участником? Тем более, что Сынмина уже им сделали без спроса. Причём сразу центральным героем. – Нет, – отзывается Чанбин. – Я обещал, но так и не свозил. – Отработаешь сейчас долги из прошлой жизни, – с кривой улыбкой кричит Сынмин в ответ. Чонин тут же дёргает того за рукав, но Чанбин, заметив в зеркале его жест, только машет рукой. – Он всегда таким был. Когда частный сектор с садами и коттеджами остаётся позади и, казалось бы, город должен совсем закончиться, за окнами снова начинают мелькать кварталы новеньких высоток. – Как грибы растут, – бубнит себе под нос Сынмин. Джисон, чудом расслышав его с переднего сиденья, кивает. Чанбин тормозит у небольшого супермаркета у дороги, расположившегося в отдельном доме. Следом за ним рядом останавливается Чан. Восемь человек высыпаются из отрывшихся дверей двух автомобилей. – Намечается тусовка с выпивкой, мордобоем и девочками? – Хёнджин ехидно улыбается Чанбину, когда вся компания проходит через автоматические двери магазина. – Из этого списка обещаю только выпивку. Мы за ней и идём, – отзывается Чанбин. – Мордобой на территории вообще не желателен. Девочек с нами нет, но может, по пьяни поцелуешь кого-нибудь из нас. До место компания добирается, когда на улице становится уже совсем темно. Этот бесконечно протянувшийся в даль город всё-таки заканчивается. Буквально вплотную упирается в лес. Если Чанбин живёт в последних рядах высоток, то этот лес у него, правда, видно из окна. Проехав немного по грунтовой дороге, укрытой сверху шатром тёмных крон, машины на пару мгновений останавливаются у ворот огороженной лесной территории. – Я дядю предупредил про нас, – сообщает Чанбин, глядя в телефон. – Сейчас должны впустить. Примерно через минуту запертые ворота открывает человек, подошедший с той стороны. Машины въезжают на территорию турбазы и, проехав метров сто, встают около маленького деревянного дома. Все восемь высыпают наружу. Свежий лесной воздух слегка кружит голову. Чанбин кивает встретившему их человеку, когда тот, закрыв за гостями ворота, проходит обратно к дому. – Пойдём к «кораблю», – с пакетами в руках закрывает багажник Чанбин. – Тут так самый большой дом называется. Там и комнат всем хватит. – А на нас не заявят за то, что мы Чонина споить собираемся, – взвешивая в руках ящик пива, вопрошает Хёнджин, пока они идут по широкой тропе, освещённой оранжевым светом фонарей. – Мне девятнадцать! – тут же подаёт голос Чонин и чуть не спотыкается о широко раскинувшиеся узловатые корни. – Для Чонина две банки «Спрайта», – отзывается идущий впереди Чанбин. – Всё остальное нам. Хёнджин присвистывает, продолжая озираться по сторонам на лесной территории. Наконец компания добирается до самого большого, правильнее сказать, длинного деревянного домика в один этаж с открытой верандой вдоль всей длинной стены. И правда – корабль. – Тут по центру общая комната, – поясняет Чанбин, поднимаясь на крыльцо. – А кроме неё ещё по четыре комнаты с двух сторон, туда с веранды два входа. Мы сейчас в общую пойдём, – открывает он среднюю из трёх дверей. Внутри довольно просторного помещения компания принимается раскладывать на стоящем в центре столе принесённые закуски. Кто-то придвигает три небольших дивана и два кресла ближе к столу. Чанбин и Чан расставляют оставленные в комнате обогреватели. – А ничего не случится? Вдруг забудем, – интересуется на всякий случай Чан, разматывая провода. Тут, конечно, довольно холодно, но мало ли, что они сейчас могут упустить. – Ничего, – уверяет Чанбин. – Они через три часа сами выключаются. Как раз для пьяных гостей. Наконец вся компания усаживается вокруг стола. Жестяные банки глухо стукаются боками. – За что пьём? – За новых друзей, может быть? – Ну, не за упокой же! Комната наполняется смехом, хрустом чипсов и разговорами обо всём подряд. – Да уж, начальник у тебя реально странный, – Чанбин тянется за сухариком. – Всегда таким был? Джисон, жуя, кивает. – Ага, – Хёнджин подтверждает тоже. – При мне так же было. – Ещё стекляшки эти, – морщится Чанбин от воспоминаний, а Феликс рядом – от горького вкуса. – Это у него что-то вроде хобби. Хотя и зарабатывает на этом иногда, – Джисон слизывает крошки с губ. – Я как-то чашку с блюдцем с витрины разбил случайно. Так он из этой посуды битой панно соорудил, и продал там же в «Метафоре» в тот же вечер. Даже дороже вышло, чем чашка та. Как выясняется в этот вечер, все собравшие уже достаточно давно не пили, поэтому приходится признать, что с ящиком они, конечно, замахнулись. Кое-как допив одну банку, Чан заваливается на плечо к Феликсу, бубнит что-то о том, какие они все хорошие, как он рад знакомству со всеми, и как они обязательно со всем справятся. Ещё о том, какой Феликс мягонький и как хочется заобнимать его до смерти. Хёнджин и Сынмин болтают без умолку: первый, по словам Феликса, всегда становится болтливым, когда напивается, а второму развязывает язык то ли тоже алкоголь, то ли то, как много нового он узнаёт о себе в этот день. Чонин, честно хлебавший весь вечер только газировки, вслед за Чаном тоже скоро начинает клевать носом. Чана Чанбин и Феликс укладывают спать прямо тут, освободив ему один из диванов, который отставляют к стене – до отдельной комнаты его вряд ли бы довели. Сынмин замолкает, отвернувшись от стола. Чонин остаётся на месте, хотя глаза у него то и дело закрываются сами. Чанбин, уложив друга, что засыпает окончательно за две секунды, возвращается за стол, заметно помрачнев. Феликс устраивается рядом (теперь все теснятся на двух диванах) и приобнимает того за плечи. Пару минут в комнате висит тишина. – А как думаете, – начинает вдруг загадочным шёпотом Хёнджин, – кто из нас ещё… мёртвый? – Разве можно так рассуждать, прям запросто? – Чонин тут же хлопает его по плечу. – Ладно уж, раз знаем всё теперь, – Хёнджин отмахивается. Щёки у него так и горят, волосы в полном беспорядке. – А как понять-то, – Чанбин ёрзает на стуле. – Таро разложить? У вас там, – поворачивается он к Джисону, – нет случайно? – Привозили тут руны, – Джисон щурится, вспоминая, – из эпоксидки с сушёной полынью, но я понятия не имею, что с ними делать. – Да к чему раскладывать? – Хёнджин смахивает со лба прядь волос. – У самих какие мысли? Я вот думаю на Чана. Чанбин отрицательно мычит что-то в ответ с набитым ртом. – Сами подумайте, – продолжает Хёнджин, – он будто сто лет уже прожил. И взгляд у него такой, как у волка, только доброго. Да он точно на своём пути чего только не видел. Может, и на том свете побывал? Следующим утром Сынмин просыпается раньше всех, во-первых, потому что его попросили разбудить остальных, во-вторых, потому что так толком и не уснул. Как там говорят, на том свете выспишься? Да вот ничего подобного! Сынмину хочется посмеяться с такого стечения обстоятельств, но никак не получается. В первой комнате разлёгшимися на одеялах на полу обнаруживаются Чанбин и Феликс. «Ну, вы и отвратительные», – думает про себя Сынмин. – Поднимайтесь уже, – произносит он вслух. Следом идёт комната Хёнджина. Тот сладко дрыхнет, измазав слюной подушку. «И всё равно, зараза, красивый!» – мысленно возмущается Сынмин, в то время как Хёнджин, услышав сквозь сон шаги, пытается открыть глаза. – Доброе утро! – Доброе утро… Чонин в своей комнате уже давно проснулся сам, Сынмину остаётся только махнуть ему, чтоб вставал. Минхо, растянувшись звездой на двуспальной кровати, увидев Сынмина, начинает громко зевать во весь рот. Тот, испугавшись, что сейчас его совсем проглотят, поторапливается на выход. – Ты серьёзно? – вопрошает Сынмин, войдя в комнату Джисона и обнаружив того лежащим на кровати в куртке и шарфе. – Просыпайся. Джисон что-то сонно бормочет в ответ и засыпает снова. – Просыпайся! – опять повторяет Сынмин уже в дверях. Джисон с трудом продирает глаза и пытается подняться. И не надо лишних вопросов – здесь холодно, а одеяло он с себя постоянно скидывает во сне. Последним Сынмин пытается поднять Чана, спавшего в общей комнате на диване. Чанбин предупредил вчера, что это задача не из лёгких. Действительно, Чан то снова засыпает, то исчезает с головой под одеялом. Когда его всё-таки удаётся усадить, тот ещё долго неподвижно сидит с непонимающим видом и взглядом, таким словно вообще не понимает, как докатился до такой жизни. Честное слово, если бы утро понедельника было человеком, оно было бы Чаном. Кое-как все наконец поднимаются, по очереди уходят в ванную, вход в которую находится с обратной стороны «корабля». Кто-то сонно жуёт что-то, усевшись на веранде. Джисон пытается привести себя в божеский вид перед работой и морально готовится к поездке дотуда с двумя пересадками – решил, что доберётся своим ходом, а остальные пусть отдыхают тут, сколько нужно. За несколько минут до выхода Джисон присаживается на дорожку на диване рядом с Сынмином, что, кажется, даже не замечает, как в комнате появляется кто-то ещё. Или, скорее, старательно делает вид, что не замечает. У Джисона шумит голова, глаза с трудом получается держать открытыми. Нет, больше он пить не будет, да и с кофе, от которого снова становится зависим из-за встреч в кофейне, тоже пора бы снова завязывать. Сынмин молчит. Вчера все старались сначала выкинуть из головы, насколько это возможно, всё то, что они узнали, после решили, что будут говорить об этом без умолку и смеяться, как сумасшедшие. Сегодня перестало получать и первое, и второе. По крайней мере, у Сынмина. Погружённый в болезненные размышления, он вдруг чувствует, как его тыкают пальцем в бедро. Сынмин резко поворачивает голову и в ответ крайне метко тыкает Джисона в щёку. – Так. И что? Тот в ответ нервно кашляет и тут же отдёргивает руку. А что он скажет для объяснений? – Ну, эм... – он неловко чешет затылок и медленно выскальзывает из-под пальца, что всё ещё сминает его щёку. – Просто стало интересно, насколько... Насколько ты живой. Сынмин с едва заметным вздохом прикрывает глаза, выражение его лица абсолютно нечитаемое. – Интересно, призрак ли я, каких показывают в кино? Или всё же больше похожу на человека? – спрашивает он и не дожидается ответа. – А не был ли ты до всего этого уверен, что я человек? Также, как все. Также, как я. Я не дух. Не прозрачный. И в зеркале я отражаюсь, – голос у Сынмина звучит громко и твёрдо. – Это тело. Живое, тёплое. И сердце у меня бьётся. Возможно, даже лучше, чем при жизни, – губы на последней фразе почти не трогает ухмылка, но желчи в ней столько, что воздух вокруг становится едким. – Никто бы не догадался. И сам бы я тоже. И не известно ещё, кто ты? Сынмин отворачивается, закрыв глаза снова и, похоже, вовсе не собирается их больше открывать, пока в комнате есть кто-то, кроме него. – Прости, – после паузы произносит Джисон, глядя куда-то перед собой. – Это, правда, было нелепо. Но всё это так ненормально, что я не знаю даже, что думать. – Прощаю, – ответ звучит тут же. – Ненормально, не то слово. – Сынмин открывает глаза и принимается ёрзать на месте, усаживаясь поудобней. – Мне и самому интересно, что я такое, так что тоже порой хочется ткнуть, к примеру, ножом перочинным, чтобы точно доковыряться, докуда нужно. Из чего "я" там сделан? Может, я вообще лоскутное одеяло из чужих воспоминаний и своих несбывшихся надежд. Джисон молчит. – Я не злюсь на тебя, – Сынмин продолжает. – Я просто злюсь. Не знаю, что сейчас должен чувствовать. Холодное октябрьское утро развешивает над лесом полог хмурого, но светлого, почти совсем белого неба. Чан сидит на веранде «корабля», разместившись поодаль от других вышедших подышать. Он окончательно проснулся, вот только… Вот только до сих пор думает о странном сне, уведенном минувшей ночью.