Первый шаг

(*) Очень трудно было не рассмеяться. Это было неуместно, но смех рвался наружу, и я подозревала, что это просто истерика проступает с ним. Но надо было держаться. Ещё не время будить в себе море. –Царевна, — голос Герарда подрагивал от волнения. Он предлагал мне мятеж, предлагал свергнуть моего старшего брата Сигера, нарекшего себя новым Морским Царём, демонстрировал веру и преданность мне, и даже намекал, мол, не странно ли умер Морской Царь? Не рано ли? Не жутко ли? Странно и жутко. Просто мой брат оказался подлее меня. Пока я потихоньку отрекала от подножия отцовского трона множество своих братьев и сестёр, Сигер заключил союз с одной из наших пленниц — мятежной ведьмой Калипсо. Он ей свободу, когда успокоится море, а она ему трон. Вот только море не успокоится. Я — дочь Морского Царя, море во мне и я его знаю. Странно, что Сигер не знает его. От одной ведь воды мы идём! –Царевна, надо действовать. Не бойтесь, Совет будет за вас, — у Герарда возвышенно-тревожный вид, кажется, убей его сейчас и он будет счастлив — это будет ему доказательством его значимости. Я не боюсь, Герард. Я знаю, ты был при Совете моего отца, занимался внешними водами, перехватывая управление между нами. Я не боюсь, Герард, моё молчание продиктовано не страхом, а искренним недоумением — неужели они ждут, что я всерьёз соглашусь столь быстро? Трон мой! И море кровит в моей душе, требуя кары для подлеца-брата. Но я не идиотка, чтобы вступить в открытую битву. Если я это сделаю, вы также сможете назвать меня захватчицей и узурпатором, мятежницей и предательницей, едва я начну действовать не по вашей воле, мои дорогие союзники! А я начну, потому что никто не укажет морю как ему себя держать. А я начну, Герард, Симон, Осберт… вы все были советниками при моём отце. И вы все присягнули моему брату, и тут же стоите, коситесь на меня, ждёте моего мятежа, желаете прочесть мой гнев? Если да — утопитесь лучше. Вы ничего не поняли. Я буду держаться. Я буду делать вид, что пошла на сговор с Сигером. Я буду притворяться подавленной и задумчивой, я буду показывать вам скорбь о моём отце — вашем, на минуту, Царе, но на деле у меня нет времени поддаваться скорби. Я буду нести на себе прежнюю печать горя, буду кивать даже одному из братьев, презренному полукровке Бардо, который также трогательно призывает меня к действию. И другие… Ничего, ничего. Кому-то я говорю об откровенном отказе. Кому-то обещаю действовать, но после, после, когда удостоверюсь в безопасности всех. Нет, на всех мне, конечно, плевать. Мне плевать на всех, кроме себя. Но как же благородно выглядит моё смирение! Мол, ради вас, дорогие, я склоняю голову и не иду против. Все любят чужое благородство. Я думаю оно для того и было изобретено, чтобы друг перед другом красоваться да в интриги вплетать, дескать, я благороднее и я заслуживаю, я готовлюсь к жертве, а ты? –Совет может гарантировать безопасность моим братьям и сёстрам? — мне смешно, смешно с наивности Герарда. Ох, Океан, ну сколько лет ты держишь подле себя такого слугу и всё равно он наивен! А Герард совсем потерялся в моих словах. Безопасность братьев и сестёр? Что. и того полукровки Бардо? Всех? Не всех, конечно, все ни одной добродетели не нужны. Но я же не могу во время пира перечислять кто мне полезен, а кто нет? Сигер заметит. Он уже, хоть и на главном месте, а всё равно не пьянеет, поглядывает по сторонам — сократилось число сторонников, да и Алана, сестрица наша младшая, хоть на подъём легка, а тут в твёрдость: не царь ты, Сигер! Даже я подивилась. Ну где же гибкость твоя, Алана? Ты же вода, а не камень. Вода, ежели препятствие какое обнаружит, так изогнётся. А ты в отказ! Вот и держит Сигер её в темнице. –Вот и ступайте тогда прочь, — я добавляю в голос свою часть власти. Пусть я трижды слаба, но я царевна, а он кто? Пена морская, случайным образом в советника сложенная! Герард подавленно уползает. Мне смешно. Мне кажется, они не понимают, что мой брат Сигер давно уже не простой юнец, и если он обошёл меня и нашёл способ занять трон, то я должна быть ещё осторожнее. А вы, дорогие друзья, предлагаете мне выступить открыто! И чего вы добьётесь? В лучшем случае — войны внутренней, что море разорвёт на части. В худшем — просто бойню, это ведь на словах вы все герои, готовые хоть сейчас против Сигера идти, а если до дела дойдёт? Часть решит выждать — это как закон, посмотреть, на чьей стороне сила; ещё часть будет просто играть в обе стороны, чтобы при случае остаться в выигрыше; ну а кто-то решит, что присяга важнее, и будет прав. Потому что присяга Сигеру принесена. И даже я склонила голову, а теперь, задайся мятеж — я предатель? Нет уж, история меня так не умоет. Я подожду её перемен. –Славься, Морской Царь! — за столом грохот, кто-то решает выслужиться, и поднимает кубок. Сигер улыбается, почти что виновато, но я ему не верю. Он не смущён. Он играет на публику. Но публика ревёт, приветствует. Я знаю, что Сигер ищет взглядом меня, хочет посмотреть на мою реакцию, он — один из тех немногих, кто знает, что я на самом деле из себя представляю. Мы вместе с ним змеями выскальзывали у трона отцовского, отодвигали своих же братьев и сестёр, подальше-подальше, кого в ссылку дальних вод, а кого-то… Я вздрагиваю, вроде бы случайно, растерянно и запоздало улыбаюсь, нарочно обливаюсь вином из синих водорослей, но не смотрю на брата. Змеи царские видят всё. И что видят сейчас они? Молодая Царевна — дочь Морского Царя — растеряна и держит траур. Тут Сигер бессилен. Он требовал, чтобы я пришла, чтобы продемонстрировала своё согласие с его властью, но он не учёл, что и прийти можно по-разному. Он сам разодет по-царски, а я — его сестра, в подчёркнуто строгом тёмном платье. На мне нет украшений, ни одного кулона, ни одной ракушки, ни браслета, и волосы свободно рассыпаны, без причёски, без убора. Я держу траур. Пока мой брат занимает трон и принимает почести, которых не заслуживает, я держу траур. У нас один отец, но вы видите, сами видите какой он и какая я. Сигер никогда не стремился понять слуг. Он всегда был умён, но направлял ум свой не в ту сторону. Запомнить имена хотя бы ближайших слуг — выше его сил. А я другая. Я давно приветлива со всеми, я всегда стараюсь всех помнить, я, в конце концов, справляюсь об их делах. Я не переломлюсь, а плюсы себе соберу. Купить любовь, привязанность легко — но всегда найдётся тот, кто перекупит. А я по-другому попробую, авось и выплыву. –За Царя Морского! — ещё один пожелал выслужиться. Снова грохот. –Дозволь, брат, и мне тебя восславить! — мой голос тих, но грохот стихает. Я поднимаюсь со своего места и краем глаза вижу, как бледнеет Сигер — он не идиот, но труслива его мысль, и кажется ему, что я сейчас его буду обвинять. Ведь я всё знаю про его сговор с ведьмой! Но я не просто так сказала «дозволь, брат». Первое слово подчёркивает моё смирение — я же прошу разрешения, вы чего? Второе слово — ты хоть Царь, но ты мне брат, и этот факт ничего не изменит! –Ты занял престол нашего Отца, и бремя царства лежит на твоих плечах, — мой голос тих, но никто не оборвёт его звучания. Сигер сидит прямо, корона на нём держится крепко, но он напряжён. Ещё бы, ведь я издеваюсь. — Тяжёлое бремя выпало на наш век, и нужно много мужества и храбрости, много чести и много изворотливой хитрости, чтобы преодолеть препятствия. Это обо мне и о тебе. Ты, братец, моё препятствие. –И я надеюсь на верность и справедливость, которая обязательно восторжествует и поможет преодолеть все тяготы. Это уже обо мне, ну и обо всех тех, кто поглядывает на меня, прикидывает и видит во мне готовящийся мятеж. –Славься, Морское Царство! — не ты, Сигер. Не отец наш, который не мог внести разбора между детьми, а Царство, за которое я всё море разбавлю кровью, если будет нужно. У Сигера нет выбора. Царь не может не выпить за Царство. А если пьёт Царь, пьют и подданные его. –Прекрасные слова, сестра! — Сигер даже выдвигается из-за своего места и идёт ко мне. В глазах его — зеленых, оскверненных магией Калипсо, плещет злость. — Прекрасные слова… На глазах пиршественного зала происходит трогательное объятие — Царь обнимает сестру свою, и от нежности момента слёзы проступают на глазах её, — так сказал бы какой-нибудь романтик, далёкий от двора. –Только попробуй, — угрожающе напоминает мне Сигер, незаметно для других стискивая моё запястье до боли, — убью! И вот это правда. Боль — это ничего, хорошо, если он сдавит ещё сильнее, чтобы остался синяк. Сигер отпускает меня, улыбается тепло-тепло, как союзнице, идёт к себе. Но я знаю своего брата, я вижу в движениях его едва проклюнувшуюся скованность — бойся меня, братец! Народ любит меня, так просто ты меня не убьёшь и в клети не посадишь! Бойся меня, тебе всё равно нужно время, выждать нужно, ведь смерть царевны Эвы вызовет много вопросов, вскипит море, подозревая тебя отчётливо в преступлениях, а ты этого не хочешь. Терпи, Сигер, мои насмешки. А я буду собирать силу. *** Алану я не выношу. Она вся такая лёгкая, вся на песнях и плясках — никакой серьёзности, никакой дальновидности! Но иногда она меня удивляет. Вот и сейчас не явилась на пир, осталась запертой, хотя стоило ей сказать что Сигер — Царь, и вот свобода. Но упёрлась! –К царевне Алане! — рявкаю я, когда стража пытается остановить меня. В моих руках тарелка с её любимыми жемчужинками-пирожными. Я не выношу Алану, но навестить её сейчас — полезно. Слухи пойдут быстро, ведь это же так чудесно и благородно: старшая царевна Эва жалеет младшую царевну Алану, а злой брат Сигер… Да и удивляет она меня, удивляет! Не ждала я от неё твёрдости! –Эва! — она рада мне. Пока она обнимает меня тонкими, никогда не знавшими меча руками, я успеваю заметить её растрёпанный, совершенно не царский вид. Да и лицо — распухшее от слёз, и глаза ярко-синие — блестят от слёз. –Это тебе, — ставлю тарелку на кровать, места иного просто нет — стол в каких-то ниточках и ракушечках, в мелких коралловых жемчужинках и цветном песке, да в стеклянных фигурках. Иногда я забываю какое она дитя, может быть от того она так весела и беззаботна была? Я-то всё детство своё очернила борьбой, предвестием интриг, а она?.. –Спасибо, — Алана только взгляд бросает и тут же отворачивается от тарелки, смотрит на меня. –Склони голову, — советую я, моя совесть требует, чтобы я так сказала ей. Ну в самом деле, Океан, что же делается? Я сильная, я могу за себя постоять, если и проиграю, то так, что море вскипит напоследок, а она? –Он не Царь, — Алана возражает, её возражение категорично. –Пусть так, но он на троне Морского Царя, и это надо учесть, Алана. К чему твой мятеж? К чему твоё откровенное презрение? Океан, почему я должна объяснять всем, что надо быть умнее, хитрее, осторожнее? Ну есть же очевидные вещи! –Потому что он ненастоящий Царь! Я чувствую сердцем — он сделал что-то…что-то такое… Слёзы блестят у Аланы в глазах. Она не плачет, старается держаться при мне — маленькая, суровая царевна, легкомысленная и слабая! Что ты можешь против других? Да, конечно, ты чуешь дурное — это всякий брат или сестра чует — но в тебе, быть может, больше моря, чем я видела? Оно кровит, я знаю. Оно требует мятежа и кары отцеубийце и узурпатору трона. Но море не правит, правит тот, в ком живёт море. Само море не носит корону, но я свою должна буду сдержать. –Это не так, Алана, — я говорю строго, словно она виновата в какой-то проделке, — народ признал его. Я признала его. Я не люблю Алану. Я вообще никого не люблю — только море, но Алана всегда тянется ко мне, и потому я прихожу к этому аргументу, продавливая её непокорность. Даже я, Алана, склонилась! А ты? Я поступаю так не из добродетели, вернее, во мне есть шип жалости к ней, но больше всё-таки расчёта — мне нужны любые союзники, никогда не знаешь заранее откуда придёт нужная помощь и откуда вылезет новый враг. –Ну и дура, — бурчит Алана, и я цепенею. Вот тебе и щукин день! Это кто же тебя научил? Ладно я — я в оружейной как у себя дома в детстве была, да и тренировки посещала — с мечом училась управляться, да и в битвах бывала, но ты-то куда? Доплыли. –Ладно, поговорим как подобает, — соглашаюсь я, — я тоже против. Я против него, слышишь? Но что я сейчас могу? У него пока сторонников больше, чем у меня. Надо ждать. Алана слышит, но не реагирует. Море в ней кипит, противится перемирию. Море не знает мира, оно ведает войну. А ещё смерть. –Знаешь, Эва, я его, наверное, убью, — вдруг говорит Алана, поднимая глаза. В ней уже нет жемчужной легкомысленности и тонкого перезвона почти русалочьих песен. В ней только мрачность, которая так отвратительно не идёт её мягким, ещё совсем юным чертам. Я молчу, пытаясь понять насколько мне выгодно это. Нет, само собой, Сигер даже пьяный отобьётся от Аланы влёгкую, но сама попытка… Она мне выгодна или нет? –Что ты такое говоришь? — пожалуй, всё-таки выгодна. Если Алана совершит на него покушение, то тогда либо Сигер станет применять более жёсткие меры к потенциальным заговорщикам, чем привлечёт на мою сторону больше симпатии, либо он и вовсе накажет её или убьёт, чем опять же себя загонит в ловушку и привлечёт на мою сторону больше симпатии, да ещё и повод даст: возмездие, месть за сестру. –Убью, — упрямится Алана, и я пытаюсь понять почему её море не огибает камни, а точит их. — Он обещал прийти после пира. Я уже приготовила нож… Она поднимает одну из юбок платья, и я вижу тонкий нож. Ну да, конечно, таким убьёшь! Это же нож для самих пирожных, которые, как известно, куда прочнее, чем плоть! Тьфу! Надо было не мелочиться и отдать Алану на обучение мечному делу, пусть не было бы у неё успеха, но хотя бы что-то она бы умела! А то с ножом для пирожных против Сигера — это, конечно, угроза! Ну не свой же нож ей оставлять? –Это предательство, мятеж и измена, — напоминаю я, мысленно желая ушедшему пеной морской отцу вечного скитания в Океане. Пусть не знает он покоя — раз допустил такое, пусть вечность его треплет вечный шторм! –Пусть, — бурчит Алана. Она не знает смерти, она не знает морской пены, она и крови не ведала. Море впервые даёт о себе знать в её душе, впервые оно не ласковое, а штормовое, грозное. –Ну и дура, — я отвечаю ей в тон, — ничего не добьёшься, ничего у тебя не получится, зато сгинешь. И ничего никому не докажешь! –Зато я хотя бы что-то делаю, а не жду спасения! — Алана огрызается. Щукин день, у нас дитя испортилось! Оно стало у нас хамить. И я не жду спасения. Я творю его для себя чужими руками, но руки, знаете ли, надо ещё направить! И при этом делать вид, что это желание этих рук, а не моё, что это они меня тянут из плена, а я, в общем-то, и сгинуть в нём готова ради общего блага и по воле Царства. –Ешь пирожные, они свежие, — я поднимаюсь, у меня больше нет интереса к Алане. Чем такой союзник — лучше без союзника вовсе. Пользы — пшик, а упрямства целая чаша! –Эва, — она окликает меня у самой двери, — можно тебя попросить? Ну не знаю — не люблю я идиотские, внезапные просьбы! Но да ладно, посмотрим, чем ты меня сможешь удивить! –О чём, Алана? — самое главное, это правильно выбрать тон. Он не должен быть слишком мягким и жёстким, чужим тоже. Это должен быть тихий, уставший, но всё-таки строгий голос. –Если я всё же умру, если придёт мой срок в морскую пену идти…– у Аланы дрожит голос, но она слишком долго несла в себе эту мысль, чтобы теперь отказаться от неё, хотя вслух она звучит совсем иначе, чем в её сознании, — ты попроси, пожалуйста, чтобы меня нарядили не в бежевое платье, а в голубое. Пене всё равно, а голубое такое красивое! Нужно выдержать, нужно. Я царевна, я на опасной дороге, но я всё же не выдерживаю и оборачиваюсь, в глазах что-то покалывает, непривычное и непонятное… Алана стоит у кровати, в её руках свёрток. Платье? Похоже на то. Неужели она настолько готова и уверена в своих мыслях? Неужели не может справиться с кипящим, негодующим морем? Надо её отговорить, надо ей помешать, надо встряхнуть её! Отхлестать по щекам. В конце концов! Что она может? Беззащитная рыбка среди акул! Сигер сожрёт её и не подавится. Надо отговорить, надо… и я молчу. Молчу вопреки всем «надо», зная что в её душе и в моей одинаковое море. Но я со своим научилась справляться, я договариваюсь со своим, пусть оно кровит, но оно получит свою жертву, а Алана? Она не справляется с этим морем. Оно гонит её действовать и протестовать против всего, против Сигера, против смирения, против ожиданий… Я должна отговорить её, остановить, не допустить, но я не говорю ей и слова. Я только выхожу в полном молчании. Прости, Алана, ты мне не настолько нужна. Хоть мне и жаль тебя, хоть ты и дитя, но отец приближал к трону твою глупость и легкомыслие, я даже опасалась, что однажды он может передать трон тебе и это то, чего я никогда тебе не забуду и это то, что я никогда не перестану считать угрозой. Есть вещи, которым не учат. Хитрость и осторожность, которые входят в душу вместе с морем. И поэтому я не отговорю тебя. Но я вытяну из этого всю пользу, какую только смогу, это мой долг перед Морским Царством. *** Сигер был готов ко многому. Но он не был готов ко всему, и, возвращаясь в свои, уже царские покои, находящиеся под строгой охраной, не ожидал встретить за своим же столом — меня. Он не сказал, да и никогда не скажет мне этого, но я вижу страх в его глазах и изумление и не могу не испытывать мстительного удовольствия, которое так нравится морю, что кровит и бесится в моей душе. –Охрану на рудники, — усмехается Сигер. — Предатели… –Не вини их, — я улыбаюсь, — они не знают что я тут. Вот теперь лёгкая тень страха в глазах Сигера превращается в панический ужас. Он знает кто я, и что я могу сделать, и теперь, выходит, я преодолеваю влёгкую его охрану? –Я прошла тенью, мороком, да и не через дверь, — объясняю я. Вода всегда найдёт ход, если захочет, и так уж вышло, что наобщавшись за свою жизнь с мелкими прислужниками, прачками и служанками, которые не должны попадаться на глаза царственным особам лишний раз, я знаю много о тайных ходах. –А как? — пугается Сигер, испуг его мне нравится, но мне не нужно, чтобы он достиг высшей формы сейчас. –Не бойся, я безоружна, — напоминаю я. Хотя теперь ты, Сигер, будешь знать, что я могу убить тебя во сне. Бойся, бойся меня! страх обладает замечательным действием — он даёт воображению развиваться и творить, именно поэтому в испуге ты, братец, будешь думать о том, что я могущественнее, чем есть. Это хорошо, это в любом раскладе хорошо. ЕС ли запаникуешь — станешь делать ошибки, если перепугаешься — запустишь террор, и опять же — покажешь себя. Если решишь меня убить… Море будет кровить, братец! –С чего ты решила, что я тебя боюсь? — он бравирует, но он знает меня, а я — его. –Ты убил моего отца, занял мой трон, — напоминаю я. море требует оторвать ему голову, но я сохраняю спокойствие. Земные говорят, что море — это обман, оно кормит и губит с одинаковой силой и яростью. Может, в кои-то веки, и сухопутные душонки правы? –Я взял своё, — Сигер не отрекается от обвинений, но напоминает, — мы же уже всё решили. –Но я пришла не мстить, — сейчас он не царь. Сейчас я ему нужна, а он, мерзавец, пока нужен мне — нельзя стать законной царицей, не объяснив, что этот царь — слабак, подлец и мерзавец. — Я пришла сказать тебе три важных вещи. –Ну? — он принимает мою игру, улыбается, и даже слегка склоняет голову, показывая, как он мне благоволит. –Вино на пирах у тебя отвратное, — я издеваюсь, но он не может меня в этом обвинить. Вино и вправду было отвратительным, так как из дальних уделов, настоящие запасы не успели добраться. С земли тоже. Сигер спешил, так что пусть слушает мой яд. — Уж на пир мог бы и не жадничать! –я тебя напою другим, — обещает Сигер и напрасно расслабляется. –Рука болит! — я улыбаюсь, но руку всё-таки демонстрирую. На руке синяк. Не так уж и больно, но обидно, знаете ли! –Меньше будешь ехидствовать! — он бросает это легко, но я вижу его взгляд. В его взгляде сожаление. Он проявил несдержанность, и теперь я могу использовать это против него — но это ещё малая беда. Хуже, гораздо хуже то, что он поддался на провокацию — и этого Сигер может не признавать вслух, но он знает и знаю я. Хорош Царь! –Ну и третье, — я поднимаюсь, нарочито спокойная, безмятежная, — Алана хочет тебя убить. Даже приготовила нож для пирожных, чтоб пустить его в ход. Сигер молчит. Я тоже молчу. Прости, Алана, но лучше уж я буду распоряжаться твоей судьбой, чем ты. Ты ещё безрассудна и не понимаешь, во что лезешь. –Это шутка? — интересуется Сигер глухим, совершенно чужим голосом. –Хочешь — посмеёмся? — предлагаю я, но я мрачна и он тоже. Первый шаг всегда самый сложный. Я полагала, что мой путь к битве с Сигером начался тогда, когда он сразил нашего отца колдовством, но нет, он начинается только сейчас, когда я нарочно творю между нами пропасть, используя для этого Алану. Впрочем, какая разница — кого? (*) Больше историй о Морском Царстве в рассказах «О почтении», «Без жалости», «Чудовище», «О спасении», «Об одном колдовстве» и «Смута». Врата в Морское Царство открылись лишь недавно. Вселенная Морского Царства задумана мною как короткая история об одной недружной семейке