Потерянные звёзды

В песне Чонгука заключены все улыбки огромного мира, полного неизведанных тайн. В ней можно понять себя, осознать цель человеческой жизни. О ней можно рассуждать часами напролёт. Тэхёну нравится ей дышать, когда Чонгук прижимает его к кровати, раскрывая секреты его тела — включая те, которые Тэхён до сих пор не в состоянии разгадать сам. Песня Чонгука похожа на сон, которому нет конца. Тэхён любит, когда он берёт в руки гитару, играет и поёт, и смотрит на него, произнося эти красивые строчки. Но Тэхён слишком полон надежд. Иногда он забывает, что Чонгук не любит его, а всего лишь увлечён им, увлечён самой мыслью о нём. Чонгук влюблён в кого-то другого; в кого-то, чьего имени Тэхён не знает, в кого-то, кто является не соперником, а победителем в войне, которую ему суждено было проиграть. Нет, Чонгук не может любить кого-то вроде Тэхёна. Тэхён дикий и необузданный, как гигантский сгусток энергии, помещённый внутрь маленькой комнаты. Сгусток энергии, который рушит стальные стены, обращая их в ничто — в иллюзии, которые могут рассеяться в любую секунду. С Чонгуком такое случалось не раз. Неважно — его улыбка или стоны — каждый раз они ставят Чонгука на колени. Тэхён делает его слабым, и это пугает. Небеса плачут проливным дождём, а Чонгук забыл сегодня зонт, так что он забегает к Тэхёну — ведь его квартира совсем рядом, а толстовка скоро промокнет насквозь. Он стучит в дверь — раз, два, три, — пока в проёме не возникает знакомое лицо. Они не целуются. Цепкие руки затаскивают Чонгука внутрь. Их история так же проста, как все футболки Чонгука. Они познакомились в старшей школе; Тэхён учился в выпускном классе, а тот парень — с улыбкой кролика и глазами, в которых уместилась бы вся Вселенная — во втором. Казалось, будто кто-то специально подстраивает их расписания, потому что они стали сталкиваться друг с другом всё чаще и чаще. Теперь они вместе учатся в колледже, воплощая в жизнь идею «лучшие друзья навсегда». Но есть и кое-что ещё. Это «кое-что» включает в себя ночь, когда они купались в опьяняющих прикосновениях друг к другу. И лучший секс за очень долгое время для них обоих. И следующее утро, когда ты просыпаешься рядом со своим совершенно голым лучшим другом, гудящей головой и разноцветными синяками, украшающими твою кожу. Да, они оба были пьяны. Да, они провели вместе потрясающую до ужаса ночь, о которой потом пришлось сожалеть. Но просто посмеявшись над ситуацией, они не придали ей значения и прошли мимо, как прошли бы мимо втоптанной в асфальт жвачки. Только вот у Тэхёна были чувства, поэтому когда Чонгук объявился в его квартире и прижал к стене, засунув язык ему в рот и бедром раздвинув колени — эти чувства начали опираться на ложную надежду. Не было и не будет никаких «мы». Таков порочный круг их отношений. В один момент они друзья, а в другой уже впиваются ногтями друг другу в спины, стонут и шепчут грязные словечки. Порочный круг, состоящий из секса и того, что наступает после — следующего утра, когда нужно уходить. Потому что, если они не у Тэхёна, то, значит, они у Чонгука в квартире, а Тэхён не настолько глуп, чтобы остаться, и, положив голову Чонгуку на грудь, прислушиваться к ритму, который выстукивает сердце, запертое внутри его грудной клетки. Нет, Тэхён не настолько глуп. Но всё равно, это очень красиво — то, как сразу после секса Чонгук, уткнувшись Тэхёну в волосы, тихонько напевает слова из песни. Это самая печальная колыбельная из всех, которые он когда-либо слышал, и в уголках глаз скапливается влага — от злости и разочарования, ведь ему так хочется удержать Чонгука, заставить его остаться рядом. Он не смеет поднять на него взгляд. Не может. Если посмотрит в глаза, Чонгук всё поймёт. И всему наступит конец. Пусть уж Чонгук и дальше продолжает трахать его, а после уходить. Это намного лучше, чем потерять его насовсем. И вот он здесь, стоит в промокшей толстовке, чуть склонив голову и слегка улыбаясь, — вместе с собой он принёс в квартиру и запах дождя. Под толстовкой обнаруживается знакомая до боли белая футболка, которую Тэхён стягивал с его тела бесчисленное количество раз. Капли дождя стекают вниз с чёлки. — На улице дождь, — произносит Чонгук, и его взгляд скользит по ключице Тэхёна, выглядывающей у него из-под ворота. Тэхён поправляет рубашку — и ключицы больше не видно. — Да, по тебе заметно, — он улыбается и получает такую же улыбку в ответ. — Почему ты сидишь дома? Сегодня же суббота. Они устроились на диване — не слишком далеко, но и не достаточно близко друг к другу. — Дождь на улице. Они молчат, обмениваясь лишь взглядами, и Тэхён удивляется: когда успел красивый и скромный мальчишка превратиться в мужчину, что сидит сейчас рядом с ним. Уложенные набок чёрные волосы, небольшие серебряные колечки в ушах и линия челюсти, способная свести с ума. Красивый, сильный, идеальный. Настолько идеальный, что не укладывается в голове — как и почему. — Я пережду дождь и пойду, — шепчет Чонгук, а глаза его впиваются в глаза Тэхёна, но тот не отводит взгляд. — Спой мне песню, — просит он слишком поспешно, надеясь этой просьбой помешать планам Чонгука. Надеясь, что он не уйдёт. Дёрнувшись вперёд, Чонгук хватает его за запястье и притягивает к себе. Улыбка тут же сходит у Тэхёна с лица. Теперь они близко-близко, он сидит у Чонгука на бёдрах, ткань на шортах задралась, и вверх по оголённой коже ползут мурашки. Прошу, не гляди на меня лишь как на мальчишку, Заблудившегося в своих мечтах и фантазиях. Слова песни тихо звучат рядом с ухом, и каждая строчка болезненным уколом отзывается в сердце. Прошу, посмотри, как я стремлюсь к тому, До кого дотянуться не в силах. По бёдрам скользят пальцы, гладят кожу, на шее ощущается чужое дыхание, а по позвоночнику пробегает дрожь. Возьми меня за руку, и давай поглядим, где мы с тобой завтра встретим рассвет. Руки с силой сжимают бёдра, и Тэхён тяжело сглатывает слюну. Иногда лучше всего Опрокинув Тэхёна на спину, Чонгук усаживается сверху. Это так странно: опираться руками о диван по обе стороны от его головы, сидеть на его бёдрах, считывая его эмоции. Чонгук никогда так на Тэхёна не смотрит. Он вообще на него не смотрит, когда двигается внутри. Интимная близость — страшная вещь, её опасаются даже самые могущественные из людей. И Чонгук не исключение. просто провести вместе одну ночь. Он выцеловывает его шею, проходится языком по изгибам, оставляя на коже влажные следы. Будь я проклят, Купидон требует свою стрелу назад, Холодные руки проникают под рубашку Тэхёна. Так давай же напьёмся нашими слезами. И они целуются — глубоко и неторопливо. От такого поцелуя сердце ухает вниз, приземляясь где-то в желудке. И остаётся там до тех пор, пока Чонгук не отстраняется. Боже, скажи, почему мы растрачиваем свою юность впустую? Охотничий сезон настал, и ягнятам пора убегать, Чтобы найти ответы. Но что если все мы — лишь потерянные звёзды, пытающиеся осветить темноту? Слова песни оседают у Тэхёна на губах, и он делает всё, что в его силах, чтобы, пропустив через себя, запечатлеть их внутри. Кто же мы такие? Просто песчинки в огромной Вселенной? Чонгук стягивает с себя футболку, и Тэхёну ничего не остаётся: только смотреть на твёрдые мышцы, которые уже долгое время являются предметом его фантазий. Но не касаться. Нет, прикосновения пробуждают желание, а это то, чего он старается избегать. Увы, если мы не будем осторожны, Нам снова придётся очнуться в этой реальности. Но это и есть реальность. Прямо здесь и сейчас. Чонгук берёт руки Тэхёна в свои, направляет их к своему телу, заставляет пройтись ладонями по прессу, вверх по груди, переместиться на шею, почувствовать прохладную и влажную кожу. Он подтягивает Тэхёна выше, мышцы сопротивляются напряжению, а сердце замирает и дыхание прерывается. А самое ужасное заключается в том, что Тэхён позволяет Чонгуку обращаться с собой, словно с куклой: дёргать за руки и раскладывать на любых поверхностях — где бы тому не заблагорассудилось. Он позволяет Чонгуку отвести себя в спальню и снять рубашку с тела. Позволяет прижать к стене и спеть самые ужасные строчки из песни, выдыхая слова ему в кожу. Не позволяй нашим лучшим воспоминаниям опечалить себя. Но именно это Тэхён и делает. Он ненавидит каждую минуту, проведённую рядом с Чонгуком. Будь это всего-навсего обед в кафе или секс, — все эти воспоминания вызывают в нём неприятные чувства. Поднимают что-то изнутри, забивают горло и мешают дышать. Хотя для чего ему дышать? Его жизнь в любом случае превратилась в полнейший бардак. Вчера я видел, как лев целовал оленя. И разве это не про них? Чонгук, который хорош во всём, целует Тэхёна, который чувствует себя совершенно беспомощным от его прикосновений. А он так нежен с ним, гладит по щеке и ладонями выводит узоры на коже бёдер. Лучше б ему остановиться, иначе Тэхён может понять его неправильно. Переверни страницу, возможно, там нас ждёт совсем другой конец, Опрокинутый на кровать, Тэхён приподнимает бёдра, позволяя стянуть с себя шорты. И ему нравится, как Чонгук, уперев одно колено в матрас и расстёгивая ремень на собственных джинсах, глядит на него сверху вниз. В котором мы танцуем со слезами на глазах. И они отпускают себя. Тэхён подтягивается повыше, а Чонгук, отбрасывая мокрые джинсы на пол, подползает к нему. Кровать достаточно большая, потому что Тэхёну нравится приводить любовников к себе домой. Когда дело касается секса, ему нравится быть диким и сходить с ума. Сейчас для этого нет настроения, но ведь это Чонгук, и это, возможно, в последний раз. В последний раз. Потому что Тэхён устал гоняться за несбыточными мечтами, которые не удостаивают его даже ответного взгляда. Боже, скажи, почему мы растрачиваем свою юность впустую? Слова льются шёпотом на кожу. На шею. Охотничий сезон настал, и ягнятам пора убегать, На спину. Чтобы найти ответы. И вниз, на нежную кожу впалого живота. Но что если все мы — лишь потерянные звёзды, пытающиеся осветить темноту? Сильная рука приподнимает его бедро, игривая ухмылка прячется где-то в изгибах тёплого тела. Но это не любовь. А любовь — это всё, о чём просит Тэхён. Хотя бы немножко. Хотя бы совсем чуть-чуть. Совсем чуть-чуть, чтобы можно было сказать «прощай» с улыбкой на губах. Острые зубы оставляют следы на внутренней стороне бёдер — следы, которые не будут видны никому в целом мире. Но в этом вся суть. У Тэхёна они повсюду, рассыпаны по всему телу, но сам прикоснуться губами к коже Чонгука он не осмеливается. Не может. Потому что не хочет становиться помехой. Мне показалось, что я видел, как ты плачешь, Только дело в том, что Тэхён всегда плачет. Даже когда слёз не видно. Мне показалось, что я слышал, как ты звал меня, И он зовёт прямо сейчас, даже если Чонгук не слышит. Хриплый голос Тэхёна вот-вот готов криком сорваться с губ, но получается лишь тихо вдохнуть. Он может произнести имя Чонгука, но не может его прокричать. Не может его позвать. Потому что когда он пытается, его голос перекрывает другой — женский и нежный, — и снова Тэхёну отводится роль лишь лучшего друга. Мне показалось, что я слышал, как ты плачешь, Тэхён и в самом деле мог бы заплакать кровавыми слезами из-за Чонгука — потому что он ослепляет; потому что он всегда будет причиной его дрожащих рук. Тэхён тянется к нему, но либо его пальцы недостаточно длинны, либо Чонгуку нужно остановиться и подождать. Тэхён боится, что если он прикоснётся к Чонгуку, тот может исчезнуть. И он исчезнет. Он бросит Тэхёна, перестанет к нему приходить, и всё, что останется — это неловкая дружба. Но сейчас его пальцы уже на резинке нижнего белья, и резко тянут вниз, а Тэхёну и вправду хочется это всё прекратить. Как раньше плакал всегда. Чонгуку всё равно: иногда Тэхён об этом забывает. Забывает, что его чувства ничего для него не значат; что если о них станет известно, они будут только ему мешать. Потому что Чонгуку, который изучает в колледже медицину, разбирается в том, как работает человеческий мозг, у которого есть красивая, словно дорогое украшение, девушка, — этому Чонгуку не нужен Тэхён, который одним своим существованием доказывает, что есть люди, внутри которых могут взрываться огненные шары. Ему не нужен Тэхён, мечтающий стать писателем, пишущий о преградах, которые стоят на пути у дружбы, о прекрасной, как шёлк, любви, и о том, какую чертовски дорогую цену приходится за неё платить. Пишущий о том, что может быть, а чего — нет, соединяющий слова в единое целое и вплетающий в них частички собственного опыта. Мальчик, у которого нет будущего, влюбляется в мальчика, у которого оно есть. Зависть вынуждает его сжать пальцы в волосах Чонгука чуть крепче. — Чонгук, не надо. Но он его не слушает. А вместо этого проводит языком по головке члена и, не давая опомниться, расслабляет челюсть и насаживается почти до конца. Тэхён всё это ненавидит. Ненавидит, потому что Чонгук заставляет его стонать. Потому что в жизни Чонгука есть другой человек — есть девушка, которая знать не знает о том, что творится у неё за спиной. Не знает, что её обманывают, что её унижают, потому что она не способна дать Чонгуку то, что способен дать Тэхён. Из-за этого он чувствует себя виноватым. Ему не нравится причинять людям боль, а в особенности он не хочет причинять её той, кто уже живёт в сердце Чонгука. Той, с кем он даже пока не знаком, но и без этого знает, что всё очень, очень серьёзно, поскольку: «Сегодня у меня не получится к тебе прийти, Тэ. У нас с ней есть планы на вечер. Не обижайся, пожалуйста». И он не обижается. Чувствует, как катятся слёзы по щекам, когда подбирает одну из футболок Чонгука с пола, но не обижается. Тэхён не настолько важен. Но это ничего. Чонгук не настолько важен тоже. Потому что Тэхён сможет выжить и без него. Может где-то и упадёт, но что такое поцарапанная коленка по сравнению с искалеченным сердцем? Он ощущает, как член упирается в горло, ощущает язык — горячий и влажный, — и это нехорошо. Тэхён не хочет кончать вот так. Он хочет чувствовать Чонгука внутри, хочет его всего, без остатка. Ведь это в последний раз. Он заслуживает самого лучшего прощания: всё это время он вёл себя хорошо, хранил их секрет и научился зажимать себе рот рукой, когда Чонгук трахал его в ванной, в то время как их друзья находились прямо за стенкой. Чонгук выпускает его изо рта, подтягивается выше, возвышаясь над ним и демонстрируя твёрдую выпуклость, обтянутую чёрными боксерами. И это выглядит так многообещающе — напряжённый орган, оставляющий на тёмной ткани мокрый след выделившейся смазки. Поддевая пальцами резинку трусов, Тэхён тянет их вниз, высвобождая член. Ему действительно нравится это зрелище: член твёрдый, полностью вставший, с покрасневшей головкой, красивый — и лишь для него одного. Тэхён пальцем проводит по выступающей венке, и Чонгук вздрагивает от прикосновения. Он ничего не в силах с собой поделать, Тэхён — это всё, в чём он нуждается. И он меняется с ним местами, позволяя тому забраться на себя сверху и усесться на животе, опереться руками на грудь и смотреть сверху вниз сквозь завесу густых ресниц. Тэхён целует Чонгука. В этом поцелуе мало касаний, скорее просто дыхание на двоих, нежели движение губ, скорее искренность, нежели страсть. И пока они трутся друг о друга, он подносит ко рту правую руку Чонгука и смачивает слюной его пальцы, обводя языком фаланги, неспешно посасывая. Тэхён старается избегать зрительного контакта, старается закончить всё как можно скорее, чтобы Чонгук смог уйти. А когда вернётся, он узнает, что Тэхёна здесь больше нет. И когда напишет ему сообщение, не получит ответа. И когда позвонит, наконец-то поймёт, что у Тэхёна выросли крылья — достаточно сильные крылья, которые сумели сломать эту клетку, в которую он себя заточил и в которой так безрассудно любил. Влажные от слюны пальцы, дразня, слегка надавливают на вход в его тело, но в этом сейчас Тэхён не нуждается. Склонив голову, он кусает Чонгука за шею — требовательно, в надежде получить желаемое. Кусает, но не настолько сильно, чтобы оставить следы. Этого позволить он себе не может. Одного пальца ему недостаточно, как, впрочем, и двух, и трёх. Они занимались этим уже столько раз, что Тэхён даже успел запомнить форму члена Чонгука, словно тот стал с его телом единым целым. Он стонет и задыхается, когда пальцы надавливают на простату. — Ты знаешь, что надо делать. — Внутри внезапно становится пусто, и Тэхёну очень не нравится это чувство потери. Но да, он знает, что делать. Он проделывал это столько раз, что не сосчитать и, пожалуй, это его любимая часть — потому что Тэхён любит сжиматься вокруг члена и скользить вниз медленно-медленно, хотя запросто мог бы просто опуститься одним рывком. Чонгук смотрит на него, потрясённо и растерянно, потому что Тэхён не использует презерватив и не смазывает член лубрикантом. Он замирает, потому что боится причинить ему боль, сломать его, разрушить тело. Чонгуку нравится наблюдать. Когда Тэхён опускается медленно, он наблюдает за тем, как постепенно, миллиметр за миллиметром исчезает внутри него член, как дрожат бёдра, как собственный член Тэхёна подрагивает от нетерпения. Но когда Чонгук руками пытается помочь ему полностью опуститься, его бёдра неожиданно скользят вверх, и вот член Чонгука уже больше не окружён узким пространством и приятным теплом. — Тэ… — пытается предостеречь он, во взгляде читается непонимание. — Нет. Сегодня ты должен позволить мне сделать это. — И Чонгук позволяет. Позволяет Тэхёну сделать это ещё раз. Позволяет забрать контроль, позволяет доставить себе удовольствие — потому что вскоре всё закончится, и ничего как прежде больше не будет. Чонгук сдаётся, позволяет Тэхёну делать так, как ему нравится. Даже если и не Тэхён всё это начал, он станет тем, кто это закончит. На этот раз он опускается до конца и, откинув голову и издав короткий, неровный вздох, так и остаётся в таком положении, ощущая Чонгука внутри. А Чонгуку хочется сжать его крепче в объятиях, почувствовать тепло его кожи и пальцами прочертить линии мышц. Стучащие по стеклу капли дождя плохо справляются со своей задачей, потому что он может слышать все тревожные мысли Тэхёна. Тёмное грозовое небо превращает эту спальню в мрачное место — в место, которое Чонгук любит и ненавидит одновременно. Место, которое является свидетелем того, как с уст срывались пошлые слова; оно является свидетелем секса, свидетелем совершённых ошибок. Чонгук любит его за то, что оно умеет хранить секреты, и ненавидит за то, что хранит их чересчур долго. Тэхён рассыпается на части, у него сил не хватает на то, чтобы приподняться с члена и опуститься обратно. Он не может делать это так — эмоции, сжавшие в тиски его сердце, оказались смертельными. — Чонгук, — он хватает ртом воздух и пытается совладать с чувствами, не позволить пробиться наружу слезам и истерике. — Ты же сам так захотел, — упрекает тот и переворачивается, опрокидывая Тэхёна на спину, возвышаясь над ним, всё ещё погружённый в жар его тела. — Я не понимаю тебя, Тэхён. Серьёзно… Он начинает отстраняться. — Не смей двигаться, — Тэхён рычит, обхватывает его ногами, упираясь пятками в поясницу и заставляя войти глубже. Схватив Чонгука за волосы, тянет его голову вниз, прижимаясь губами к уху: — Мы сделаем это так. Я собираюсь принять всё, что ты мне дашь. — Хватка в волосах становится крепче. — Ты меня понял? Он делает это специально, чтобы увести Чонгука подальше от правды. Заставить думать, что для него это просто секс, а не близость, которую этот секс приносит. — Как скажешь. Похоже он перестарался: не ожидал, что Чонгук так рассердится. Но тот почти выходит из его тела — только головка члена остаётся внутри, — и на долю секунды Тэхёну кажется, что на этом всё и закончится, Чонгук уйдёт прямо так — со стояком, раздражённый, потому что не собирается потакать чужим прихотям. Но вместо этого он рывком толкается вперёд — быстро, и сильно, и… — Ах, — Тэхёну приходится приподняться с кровати, чтобы ухватиться за плечи Чонгука, — потому что это было ужасно. Он чувствует себя заполненным полностью, и это больно, но так прекрасно. В самом деле прекрасно. А потом Чонгук снова почти выходит из него, и снова толкается, то слишком медленно, то слишком быстро, но Тэхён уже находится за чертой и не в силах диктовать условия. — Этого ты хотел? — слышит он тихий, дрожащий от возбуждения голос возле самого уха. — Нравится, когда тебя трахают грубо? Отвечай. — Да. — Ему действительно нравится. Нравится, потому что это Чонгук. Эта боль — она временная, и рано или поздно Тэхён растворится в этом огромном мире, исчезнет. Однако толчки становятся реже, а темп замедляется. — Нет, — хрипит Тэхён. Он просто хочет кончить, чтобы всё закончилось поскорее; он просто хочет уйти. — Почему? — Чонгук слегка приподнимается, наблюдая за тем, как его член наполовину выскальзывает из растянутого входа. — Почему я должен позволить тебе кончить? Тебе не кажется, что ты должен сначала попросить меня об этом? — Нет. — И Тэхёну действительно так не кажется, потому что Чонгук играет в какую-то игру, правила которой ему неизвестны. Однако, когда он тянется вниз, чтобы дотронуться до себя, его руки оказываются прижатыми к кровати, а от чужого пронзительного взгляда из горла невольно вырывается всхлип. — Ну же, хён, — мокрый язык скользит по шее Тэхёна, посылая по телу дрожь. — Разве ты не хочешь меня? — Чонгук, — выдыхает Тэхён. И сдаётся. — Я хочу тебя. Пожалуйста. Сейчас… ты нужен мне сейчас. — Голос хрипит, но, кажется, он добивается желаемого. Чонгук всегда хотел сломить Тэхёна, хотел, чтобы тот стонал и извивался под ним. Всегда. Но вместо того, чтобы толкнуться в него снова, как он просил, Чонгук в очередной раз меняет их местами, — а Тэхён начинает ненавидеть эту позицию. Если раньше он этого хотел, то теперь чувствует себя слишком открытым; теперь он боится, что Чонгук сможет прочесть его мысли. — Нет, Чонгук. Я же сказал… не так. Я… не могу так, — он начинает запинаться, потому что рука Чонгука ложится на его член, начиная лениво поглаживать. — Прокатись на мне. Тэхён покрывается красными пятнами — от гнева и смущения — и приподнимает бёдра, решительно вознамерившись довести дело до конца. Чонгук одной рукой направляет в него член, а другой придерживает за талию. Не обращая внимания на боль, прострелившую поясницу, Тэхён опускается вниз. И снова приподнимается, рукой опираясь на твёрдую грудь, и вновь опускается. Так он повторяет несколько раз, пока не начинает легко и плавно скользить на члене, с влажными от непролитых слёз глазами и с чувством ненависти, поселившимся где-то внутри. А Чонгук привстаёт с кровати, почти сталкиваясь с Тэхёном лицом, чтобы стереть влагу с его ресниц, чтобы поцеловать в шею и прошептать милые глупости ему в ухо, пока сам Тэхён продолжает сжиматься вокруг его члена и ритмично покачивать бёдрами. — Боже, Тэ, ты бы видел себя сейчас. — И тот действительно выглядит великолепно вот так, откинув голову назад, открывая вид на оставленные Чонгуком следы, выстанывая ругательства и кидая пронизывающий взгляд из-под ресниц. — Я не… мне кажется, я не смогу… — Тэхён стонет громко, потому что… какое вообще право имеет Чонгук так глубоко толкаться в него? — Всё хорошо. И вновь Тэхён оказывается на спине; он тут же закидывает ногу Чонгуку на плечо, раскрываясь полностью, давая доступ к тому месту, где соединяются их тела. Толчки быстрые. И каждый из них достигает цели. — Так хорошо, — стон Чонгука исчезает где-то в подушке. Украдкой Тэхён бросает на него взгляд: брови сведены вместе, на руках проступают вены — с такой силой он сжимает Тэхёну бёдра, волосы влажные от пота, а голова откинута назад в экстазе — потому что слишком хорошо внутри тёплого тела. А потом у Тэхёна самого внизу живота разливается знакомый жар, который скоро поглотит его целиком, с ног до головы. Он хочет отпустить; ему нужно отпустить. Покончить с этим и уйти. Но от мысли о том, что так больше никогда не будет, ему хочется, чтобы Чонгук снова замедлился. Но это невозможно. И Чонгук тоже не может, потому что они устали, и им осталось совсем чуть-чуть, и… Вот он, конец. Они пришли к нему вместе. Вдвоём. Потому что стоит Чонгуку произнести его имя, выплёскивая внутрь горячую сперму, как зрение Тэхёна затуманивается. И виной тому не слёзы. Он чувствует привычную липкость на животе и понимает, что Чонгук смотрит на него сверху вниз, видит его лицо, может прочесть мысли. А потом Чонгук наваливается на него, притягивает в кольцо своих рук, заставляя чувствовать себя в безопасности, чувствовать себя желанным. Тэхён прикрывает глаза, потому что не хочет наблюдать за тем, как тот возвращается в реальный мир, как покидает его комнату и его квартиру. Тэхён, ты лицемер. Разве ты не планируешь поступить точно так же? Он ощущает, что чужое тело больше не придавливает его своей тяжестью, ощущает вокруг и внутри пустоту, — и улыбается. Потому что сейчас ему совсем не хочется плакать, и лучшее, что он может придумать — это улыбнуться, надеясь, что всё позабудется. Когда пару минут спустя он открывает глаза, в комнате нет никого, кроме него самого и запаха секса. Улыбка становится шире… …ведь в который раз это уже повторяется? Тэхён кладёт ладонь поверх глаз, чтобы печаль не просочилась наружу, чтобы осталась внутри. Он уедет, встретит кого-то намного лучше Чонгука, влюбится — как делают это все нормальные люди, — опубликует свои романы и забудет об этих глупых фантазиях. «Друзья с привилегиями» — это полная чушь, и Тэхён не может поверить, что они и вправду этим занимаются… занимались. Но вот он чувствует руку, которая надавливает, заставляет развести ноги, — а потом смоченное в тёплой воде полотенце проходится по коже, стирая с бёдер и живота липкую субстанцию. В недоумении Тэхён отводит в сторону руку и просто тихо наблюдает за Чонгуком, не спрашивая, зачем он это делает. И на какую-то долю секунды ему кажется, что перед ним тот прежний, юный Чонгук — заботливый и робкий во всём — в каждом движении, в каждом прикосновении к Тэхёну. На нём новые боксеры — вероятно, те, что он оставил в его квартире в прошлый раз. Закончив, он бросает полотенце на пол и пытается надеть чистое бельё и на Тэхёна. Но тот никак не реагирует: смотрит в потолок и думает, думает, думает, пока в поле его зрения не возникает лицо Чонгука — чересчур близко. Тэхён облизывает пересохшие губы. — Приподними бёдра. — Голос Чонгука хриплый, и Тэхёну так хочется просто уткнуться ему в грудь и во всём признаться. Хочется рассказать о каждом шраме на сердце, о каждой ране. Хочется сказать, что любит и что не хочет уходить. Хочется заставить остаться на ночь, на неделю, месяц — на чёртовы годы. С ним. А не с ней. Но Тэхён никогда не получает того, чего хочет. Поэтому он делает то, что хочет Чонгук: приподнимает бёдра. Тот надевает на него трусы и пальцами гладит кожу, заглядывая при этом в глаза. А потом скатывается с Тэхёна и устраивается рядом, и тоже устремляет взгляд в потолок, который отчего-то становится безумно интересным. Молчание нельзя назвать неловким, но оно напряжённое: словно оба хотят что-то сказать, но не могут. Однако Чонгуку это нравится. Нравится просто лежать в постели рядом. Но молчание всё равно кажется странным. Наверное, потому что ещё каких-то пару минут назад по стеклу барабанили капли, и… — Дождь закончился, — говорит Тэхён. Он помнит: когда с небес перестанет литься вода, Чонгук должен будет уйти. — Ага, — отвечает тот. — Я вижу. Тэхён старается не злиться. Почему Чонгук продолжал лежать здесь, зачем вытирал его полотенцем, зачем вообще пришёл сегодня сюда? Он спускает ноги на пол, садится прямо, игнорируя боль в пояснице, и, словно между делом, небрежно бросает через плечо: — Наверное, тебе уже пора, она тебя ждёт, — и встаёт, намереваясь отправиться в душ. — Нет никакой «она». — Тэхён замирает. — Больше нет. Чувство такое, как будто в тело со всей скорости врезался поезд. Он разворачивается к Чонгуку. — Что? — Я больше так не мог, Тэ. — Тэхёну страшно. Страшно, потому что Чонгук должен был уйти от него, а не подходить к нему, встав с кровати; он не должен был смотреть таким взглядом, словно Тэхён сделан из стекла, а слова Чонгука — это камни, которые он не хочет в него бросать. — Это я виноват. Боже, Чонгук, прости меня. Мне так жаль. — Как теперь избавиться от этого чувства вины? — Слушай, это всё было в последний раз, хорошо? Позвони ей, Чонгук, скажи, что хочешь её вернуть. Ладно? Я… прости. — Зрение становится нечётким, Тэхён даже не может разглядеть выражение лица Чонгука, и только прижимаясь спиной к стене, чувствует, как большие ладони обхватывают его щёки, а сам он вцепляется пальцами Чонгуку в плечи. — Тэхён, я ушёл не только потому, что причинял боль ей. Я ушёл, потому что причинял боль тебе. Ему кажется, что здесь становится нечем дышать. — Что? И что это, чёрт возьми, значит, Чонгук? — Думаешь, я не вижу? — Подушечка большого пальца проходится по нижней губе, Чонгук какое-то время смотрит туда же, а затем поднимает глаза. Невыносимо хочется отвести взгляд. — То, как ты смотришь на меня. Как не решаешься вылезти из постели после того, как мы… — Ты ошибаешься, Чонгук. — Он готов развалиться на части прямо здесь и сейчас. — Слушай, просто скажи ей, что хочешь её вернуть, и… — Но я не хочу её возвращать, Тэ. Мне нужен ты. — Это не смешно, Чонгук. Мне ничего этого не надо. — Тэхён смотрит на него пристально. — И что ты прикажешь мне с этим делать? Это невозможно. Он не должен был ни о чём догадаться. — Просто скажи, что я тоже нужен тебе. И я останусь с тобой. Слышишь меня, Тэ? Ты можешь это сказать? — Перестань говорить ерунду, — отпихнув удерживающие его на месте руки, Тэхён отходит в сторону. — Когда ты планировал уехать? Вопрос заставляет его вновь обернуться и уставиться на Чонгука, пристальный взгляд которого устремлён на собранные чемоданы. Тэхён уже готов начать проклинать себя за забывчивость, но потом вспоминает, что вообще-то гостей не ждал. — Сегодня. — А мне ты собирался рассказать? Конечно, нет. — Я уезжаю сегодня, Чонгук. Мой рейс в восемь часов, поэтому тебе лучше уйти. Не усложняй всё ещё больше. — Нет. Нет, ты останешься со мной. Я бросил её, потому что хочу быть с тобой. Я всегда хотел быть с тобой, но боялся посмотреть правде в глаза. Прости меня. — Чонгук снова надвигается на него, а Тэхён готов поклясться, что его ноги приросли к полу, потому что он, чёрт возьми, не может сдвинуться с места. — Чонгук, прекрати, — руки Чонгука обнимают его за талию, губы утыкаются в шею, а слова достигают сердца. — Останься со мной, Тэ. Тэхён не собирается плакать — как бы ему этого ни хотелось. И ему очень нравится эта мысль. Мысль о том, что Чонгук будет рядом с ним. Однако, он слишком растерян, он не понимает, о чём вообще Чонгук говорит. Потому что тот не может любить его тоже. С Тэхёном таких чудес не случается. — Ты должен уйти, Чонгук. — Я никуда не уйду. — На шее влажные губы оставляют лёгкий поцелуй. — Ты не хочешь, чтобы я уходил, поэтому я остаюсь. — Чонгук. — Ты мой, ясно? — А вот теперь Тэхён и вправду готов расплакаться к чёртовой матери, но слёзы застревают где-то поперёк горла. — Ясно. Ему это снится. — И я твой. Ясно? — Ясно. Ему это точно снится. Чонгук целует его, и всё становится на свои места. Нет, никакой это не сон, всё по-настоящему. Чужие губы касаются неуверенно, нежно и застенчиво. Так с ними никогда ещё не было. Ему это нравится. И когда они проснутся утром, Тэхён обнаружит себя в кольце крепких рук и вдохнёт аромат волос. Он улыбнётся и потрётся носом о грудь Чонгука, чтобы его разбудить. А потом усядется на нём сверху и оставит свой первый засос на шее. И они станут жить, как захотят, и гравитация не посмеет коснуться их: они смогут перепрыгнуть через мост и приземлиться в одном и том же месте — вдвоём. Они узнают, что любовь — это значит чем-то жертвовать и идти на риск. Они научатся держаться за руки и отыщут нечто удивительное друг в друге — чудеса, которые живут в каждом из нас. Счастье затянет их в свой водоворот, будет кружить снова и снова, пока они не утонут в нём. Они будут любить друг друга, пройдёт пять лет, и Тэхён скажет Чонгуку, что хочет большего. И на следующий день тот приведёт домой семилетнюю Ли Намгён, и Тэхён подумает, что она самая прекрасная девочка на свете. Чонгук покажет ему документы на удочерение, и у Тэхёна заслезятся глаза. Он будет фотографироваться с ней, водить по магазинам и наряжать в самые нелепые наряды. Она будет смеяться, и полюбит их обоих, и станет считать их своими родителями. И как-нибудь посреди ночи, когда полная луна будет светить на небе, Чонгук позовёт Тэхёна во двор. И достанет кольцо. Они по-прежнему будут потерянными звёздами, — но потерянными вместе. А раз так, то они не захотят, чтобы их нашли.