Hate me.

10 лет назад

У меня перехватывает дыхание, когда я вижу, как ее темно-каштановые волосы развеваются на ветру вокруг лица. Я увеличиваю громкость радио, играющего старое кантри, чтобы перекрыть звук открытого окна. И стук моего сердца. Мои пальцы постукивают по потертой коже старого руля, борясь с желанием протянуть руку и коснуться ее. В кабине грузовика темно, фары освещают проселочную дорогу впереди. Сбоку виднеются заборы, изредка желтые знаки, предупреждающие о переходе дороги оленями. Джен опускает окно, и в салон врывается свежий запах хвои. В моей груди все прыгает, как в кадушке. Резкие, стаккато прыжки, которые заставляют волноваться, ожидая падения. Мы с Джен знаем друг друга уже много лет. У нас разница всего в несколько лет, и наши отцы вращаются в одних и тех же кругах. Эти круги — богатый и грязный преступный мир. Но только когда мы закончили школу несколько лет назад, мы стали проводить время вместе не только как двое детей криминальных боссов. Конечно, у меня были братья, но было что-то освобождающее в том, чтобы проводить время с другим человеком, который знал, каково это — просыпаться от выстрелов посреди ночи и завтракать под запах хлорки на следующее утро. Она поняла, что я сломал нос кассиру не потому, что хотел этого, а потому, что он проявил ко мне неуважение, а я, как Лис, не могу оставить это без последствий. Я смотрю на свои ушибленные костяшки пальцев, обхватившие руль, и почти чувствую жжение льда, который она прикладывала к ним, проклиная наших отцов и их проклятые эго. Словно прочитав мои мысли, она поворачивается ко мне с пассажирского сиденья: «Как твоя рука?» Я разгибаю распухшие пальцы и отвожу взгляд от двухполосной дороги, чтобы встретиться с ней глазами. Мы проезжаем мимо одного из немногих уличных фонарей, и ржавый отблеск заставляет ее глаза цвета красного дерева мерцать, как янтарь. Мое горло сжимается. «Хорошо» Возможно, мне показалось, но я вижу, как она слегка нахмурилась от моего короткого ответа. Это не хорошо. По моим костяшкам словно проехался паровой каток. Но я не собираюсь говорить об этом вслух. Я вижу указатель на ферму Бартлетт. «Мы почти приехали». Ферма Бартлетт — это небольшая семейная ягодная ферма. У них есть поля клубники, длинные живые изгороди черники и еще чего-то, чего я не могу вспомнить. Большой белый дом, который мы видим, свернув на гравийную дорожку, имеет крыльцо, тускло освещенное старомодными газовыми лампами. Супругам, живущим здесь, уже за семьдесят, белая краска облупилась и облезла, но ступеньки крыльца всегда чисто выметены, а корзины с цветами аккуратно подстрижены. Бартлетты — гордые и честные люди, наверное, поэтому мой отец выбрал их. Они не знают, что я приеду сегодня вечером — никто не знает, — поэтому, когда грузовик проползает мимо задней части дома, наверху загорается свет. Они, видимо, узнали мой автомобиль, и через несколько секунд свет погас. «Это больше похоже на место, куда можно привезти девушку, чтобы убить ее, а не на свидание», — размышляет Дженни, глядя на полуразрушенный сарай, перед которым мы припарковались. Кажется, она говорит что-то еще, но я не могу расслышать это из-за стука крови в ушах. Свидание? Черт. То есть, я не жалуюсь. Я влюблен в нее с тех пор, как нам было по семь лет. Тогда, конечно, я просто считал ее самой красивой девочкой, которую когда-либо видел, и хотел взять ее за руку. Но теперь я не могу отрицать, что не раз мастурбировал в душе при мысли о ее нежной коже, изящных изгибах и улыбке, согревающей до костей. Я никогда не думал, что она может чувствовать то же самое по отношению ко мне. И от этой мысли у меня в животе заурчало от страха. Потому что я хочу, чтобы это было правдой. Я хочу этого больше, чем всего, чего я когда-либо хотел в своей жизни. Я веду нас через заросли травы за сараем в лес. Лунного света, проникающего сквозь листву, достаточно, чтобы сориентировать наши ноги. Но нога Джен зацепилась за корень, и она полетела вперед. Инстинктивно я протягиваю руку и обхватываю ее за талию, пока она не сломала свою чертову шею. Ее тело теплое и мягкое, и я чувствую, как вздымается и опадает ее грудь от тяжелого дыхания. Ее красивые розовые губы разошлись, и я замер, глядя на нее сквозь ресницы. Я мог бы наклониться и поцеловать ее. Мог бы. Но я этого не делаю. Вместо этого я опускаю руку и иду дальше, «еще немного». Остаток пути она идет не рядом со мной, а позади, чтобы точно следовать моим шагам. Мы доходим до озера без дальнейших промахов. Деревья расступаются, листва редеет, превращаясь из кустарника в тонкие, жилистые сорняки. Серебристая вода слабо рябит в ночном воздухе. Джен скептически смотрит на деревянный причал, протянувшийся перед нами: «Похоже, что от одного порыва ветра он вот-вот свалится». «Оно того стоит». Я сглатываю комок в горле и протягиваю руку. «Обещаю». Она кладет свою руку в мою, и у меня в животе порхают бабочки. Блять. Мы выходим к концу причала. Он зловеще скрипит от наших шагов, и мне чертовски повезет, если этот старый причал сегодня ночью развалится. «Посмотри вниз», — говорю я ей. Мне не нужно смотреть. Я и так знаю, что там внизу. Вместо этого я наблюдаю за ней. Ее брови поднимаются, а на губах появляется милая улыбка. «Это прекрасно», — говорит она, не отрывая глаз от сети кувшинок, плавающих на поверхности. Крупные белые цветы усеивают воду, и в лунном свете они выглядят неземными, особенно на фоне жужжания сверчков и легкого бриза. Дженни поворачивается и ловит мой взгляд. Я хочу отвернуться, сделать вид, что не запомнил все черты и линии ее лица. Но она подходит ближе, так близко, что наши груди почти соприкасаются. Моя рука дрожит, когда я медленно протягиваю руку и заправляю прядь волос ей за ухо. Она прикусывает губу, когда мои пальцы касаются чашечки ее уха. Не задумываясь, я беру большой палец и вытягиваю ее губу из-под зубов. Воздух густой и тяжелый. Наше дыхание утяжеляется, когда мы остаемся в глубоком зрительном контакте. Я с трудом сглатываю, когда мой большой палец скользит к ее подбородку, и наклоняю ее голову вверх. Другой рукой я касаюсь ее щеки, а она слегка кладет руки мне на талию. Я никогда так не нервничал. Она встает на цыпочки, и наши губы почти… Резкий звонок рассекает воздух. В кармане зажужжал виброзвонок, и гипнотический момент разрушился. Она отступает назад, и я отстраняюсь, копаясь в джинсах. Я понимаю, что это не телефонный звонок, а серия текстовых сообщений, приходящих одно за другим, так что текстовое оповещение звучит как звонок. Есть также уведомления о пропущенных вызовах. Они продолжают появляться, и я замечаю, что время в них отображается на час назад. Обычно здесь нет связи. На экране высвечивается определитель номера моего брата, и я отвечаю. «Где тебя черти носят, Чонгук?» Тэ рычит, как только я отвечаю. «Я уже целый час пытаюсь тебе дозвониться!» Я не могу понять, что именно, но в его тоне что-то не так. Он злой человек, кричать — это его привычка, но в том, как он рычит, есть что-то отчаянное. «Я только что приехал из сервиса. Что происходит?» спрашиваю я, и Джен поднимает на меня глаза, ее брови озабоченно нахмурены. Она знает, что такой срочный звонок из семьи — это, скорее всего, не просьба заехать за молоком по дороге домой. «Отца арестовали…» «За что?» — кричу я в ответ. «Говорят, он стрелял в губернатора Олбрайта». «Что?» — У меня кровь стынет в жилах. Олбрайт был моим давним союзником. «Тащи свою задницу домой. Сейчас же.» — Моя опухшая от синяков рука болит от того, что я так крепко сжимаю телефон. «А Чон?» «Да?» «Возвращайся домой в целости и сохранности. Грядет война».