Экзистенциальное поражение

***

      Это было тяжело и неожиданно. И больно. Реальность происходящего никак не удавалось уловить, всё казалось до одури странным сном. Он только часы назад пел вместе с залом и не мог сдержать своей радости, а люди были только за. Он действительно почувствовал себя счастливым. Последние слова песни нагрузили разум Йоста эмоциями и ему нужно было уйти, он был рад слышать радостные возгласы и благодарности, но в голове слишком трудно, слепящая радость и печаль никак не могли смешаться, постоянно сменяли друг друга. Нужно было побыть одному и пережить эти эмоции. Он шёл так быстро как мог.       Кто знал, чем это всё обернётся.       Каша из мыслей не давала покоя, на сознание накинулась муть. Невозможно это, ну нет, нет. Нет. Дышалось трудно, под рёбрами тупо кололо. Он так долго шёл к этому, чтобы потерять своё место здесь так глупо и нечестно. Йосту было жаль, очень жаль, он не раз повторил это и хотелось просто выцарапать эти слова у себя в голове чтобы дать понять, что он правда сожалеет. Кляйн не хотел напугать кого-то или показаться угрожающим, он просто только что пропустил через себя весь спектр эмоций и не мог их контролировать. Он просил уйти. Но никто не послушал.       Йост чувствовал себя преданным и брошенным, чёрное опустошение заполнило его душу, силы иссякли. Бороться против дисквалификации было бессмысленно, они уже всё решили. У них были свои цели, успешно достигнутые.       Нахождение на евровидении было для Йоста волшебным. Он чувствовал себя окрылённым, ведь выполнял обещание, данное близкому человеку. Ему дорогого стоило пережить травму и открыться для будущего, оставив прошлое в прошлом, гореть тусклым огнём напоминания в сознании. Сколько кошмаров от себя же он пережил, как часто просыпался от хороших снов, где они все снова вместе, где тепло и безопасно, где Они живы и могут его обнять. Можно прикоснуться к маминой руке и ощутить приятное тепло ладони. Но когда Йост открывал глаза, то его горю не было предела. Первые счастливые секунды сменялись осознанием реальности. Лучше бы он не просыпался. Но это, вроде, было так давно.       Мечту сломали на половине, а самому Йосту с хрустом и кровью вырвали крылья, и потом поковырялись в ране длинными пальцами. Он просто не понимал, почему всё пошло не так. И винил себя, конечно же. Ведь других виновных не было, по крайней мере, по мнению ebu, так ведь? Этот конкурс вспорол ему сердце и выпотрошил душу. Этого достаточно, чтобы заставить Йоста оторваться от реальности достаточно сильно и замкнуться в своих мыслях. Он пытался уверить свою команду, что всё хорошо, что он переживёт это. Что это не конец света. Но для Кляйна это он и есть.       Кляйн думал о том, как же он вернётся домой. Йост расчитывал хотя бы занять какое-то место в финале, показать свои возможности. Но дисквалификация выбила землю из-под ног. Он понимал, что в родной стране поддержат, скажут, что те ублюдки просто испугались его сил и несправедливо убрали его. Они найдут любые причины, почему Йост этого не заслужил. Но только сам он себя оправдать не может. К коже изнутри прилипло ощущение позора и отчуждения. Жизнь не будет такой, какой он её представлял, какой она была. Вместо ясной и хорошо видной тропы она превратилась в запутанный путь, где свернув не туда можно было свалиться в пропасть, двигаться с места не хотелось. Так Йост застыл на месте в своей голове.       Это пробудило упокоившиеся чувства тоски и горечи, которые затопили душу и вернули его обратно. Назад во времени, расковыряли старые раны, и всё стало только хуже.       Он не смог достойно выполнить данное обещание и отпустить родителей. Он не смог.       Блять.

***

      Йост вернулся в Нидерланды тихо, сообщив об этом в истории, когда уже закрывал дверь свою квартиру. Он не хотел, чтобы его встречали. Чтобы говорили о несправедливости, о том, что он не виноват. Йост не хотел начинать думать о том, что всё могло быть по-другому, если бы он держал себя в руках и просто прошёл в грёбаную гримёрку, игнорируя камеру около себя.       Кляйн добавил улыбающийся смайлик в конце надписи о возвращении домой, чтобы показать, что у него всё в порядке. Что это не сильно ударило по нему и униженным Йост себя совсем не чувствует. Может, самую малость. Только малость.       Он не мог нормально жить, пока двойственность мыслей терзала сознание каждый день. Казалось, что он правда ничего не сделал. Не ударил же никого, лишь немного вышел из себя и угрожающе шагнул в сторону камеры. Хоть и рука уже тянулась чтобы оттолкнуть объектив. Йост был в тот момент зол и немного обижен, потому что к важной для него просьбе не прислушались, не поняли, почему он попросил не снимать его после выступления. Не поняли. А когда стало видно, что будет, если не соблюдать договорённость и для чего она нужна, резко ополчились против него. Не признавали, что не послушали и дали той девушке бесцеремонно снимать Йоста после его обращения к мёртвому отцу. И никто не высказал и слова в его защиту, не указал на проёб. Никто. Никто не защитил его в нужный момент, когда Йост нуждался в помощи. Они решили просто выкинуть его и оставить дело полиции. Так проще и разумнее. Да.       Ему будет неуместно продолжать участие в конкурсе, пока идут разбирательства.       Но Йост не мог избавиться от мыслей, что он смог бы просто дойти до гримёрки без лишних слов и действий. Мог бы продолжать просить её не снимать, просить и просить, хоть это и не дало бы результата. Так он, скорее всего, остался бы там. А буря из эмоций и подступающий к горлу ком не имели значения. Кого там колышет, что он чувствует в такой момент. Можно было просто идти, не нужно было пытаться защитить себя. Иногда это выходит боком. Теперь он точно знает об этом. И постоянное прокручивание других вариантов произошедшего давило на Йоста слишком сильно. Столько возможностей остаться там, но он поступил так, что его выперли с конкурса, оставив с вакуумом в голове. Как будто его и не было.       Стоило подумать и не делать ничего лишнего, что могло бы задеть кого-то.       Йост погряз в своём собственном сознании, совершившем откат назад. Годы переживаний травмы и, когда он уже смог двигаться дальше, всё резко треснуло и разбилось снова. Все те мысли, которые Кляйн оставил в прошлом себе, вернулись и стали трепать ему нервы. Йост старался выходить на связь, когда это было нужно, чтобы друзья не волновались, что он там варится в самокопаниях и обвинения всех и себя одновременно. Ему просто нужно немного отдохнуть и прийти в себя, всё будет хорошо. Это пройдёт.       Читать слова поддержки от фанатов было выше сил Кляйна. Глубоко в душе он отказался признавать, что не виноват. И это травило каждый день. Йост должен точно дать понять, что живёт как раньше, хотя бы выложить фотографию с улыбкой и душевной надписью, чтобы успокоить людей. Но Кляйн, не смотря на свои старания, пока не мог заставить себя достаточно правдоподобно улыбнуться или посмеяться.       Он стал плохо спать и постоянно тревожиться. Мерзкое давление в области груди не отпускало, чувство постоянного страха сводило с ума, хотя бояться нечего. В сумме с внутренним опустошением создавались прекрасные условия для постоянного лежания везде где можно, он постоянно чувствовал себя уставшим. Даже от слишком частых залипаний в стену или потолок. Стоило попытаться выбраться из этого омута и вернуться к прежней жизни, но затянуло слишком сильно, без посторонней помощи тут не справиться.       Йост бы легче пережил несправедливую дисквалификацию, если бы не дал того обещания в детстве и это не напомнило ему о той вечной тоске, которую он раньше ощущал. Он много чего чувствовал раньше, но, казалось, оставил всю ту грусть в прошлом, сохранив только воспоминания о том, что у него были любящие мама и папа, которые будут рады, если он станет счастливым. Но чувство посмертного долга вернулось и Йост считал, что недостаточно постарался.

***

      Прошло несколько дней, и Кляйн ни на шаг не приблизился к выходу из этого состояния. Всё стало только хуже. Ему стоило поговорить хотя бы с кем-то в живую, не через сообщения, чтобы чувствовать присутвие человека, видеть изменение эмоций на его лице и своими ушами услышать нужные слова. Но и не хотелось никого тревожить. У других людей полно поводов, чтобы поволноваться, пусть занимаются своими проблемами, а он как-нибудь справится. С горем пополам, но справится. Но чтобы это произошло, нужно перестать накручивать себя и думать об этом ебучем конкурсе и своей вине. Йост устал от этого, голова раскалывалась от новых и новых переживаний, когда старые никуда не исчезали. Не было сил делать ничего, только думать. Если получалось нормально уснуть, то сны были либо пустые, либо как раньше, и это добивало. Под глазами появились слишком тёмные круги, а одежда стала немного свободнее, потому что аппетит тоже куда-то исчез. Йост периодически ел что-то, что находил в квартире, обычно продукты быстрого приготовления, потому что готовить нормальную еду было слишком тяжело и времязатратно. А что если он случайно залипнет в стену, пока будет жарить обычный омлет и спалит квартиру. Лучше пока не испытывать удачу.       Но ничто не длится вечно. Несколько дней ужасного сна, полуголодного образа жизни, постоянной усталости и внутренних угрызений дали о себе знать. Йост сидел у себя на кровати, потому что не смог справится с очередным наплывом мыслей. Он облокотился на согнутые в локтях руки и сдавливал виски пальцами. В последнее время голова болит всё сильнее и это реально мешает жить. Уснуть обычно долго не получается, и так Йост целый день проводит в попытках совладать с давящей и гудящей болью, и, помимо мыслей о родителях и своей неудаче, голову заполонили другие. Он так желал, чтобы это прекратилось. Кляйн уже не мог вспомнить, как он себя чувствовал до этого. До того, как ошибся.       Йоста била мелкая дрожь, его знобило. Находясь одиночестве, он не мог заглушить весь ужас, что творится в распоротом и перетормошенном сознании. Было чувство, будто все составляющие мозга болезненно меняются местами, трутся друг о друга и бьются о череп. Очки лежали где-то в квартире, перед глазами стояла муть. Где-то несколько раз провибрировал телефон, к которому Кляйн не прикасался несколько часов, или день, а может даже два, он не успевал следить за временем, оно невыносимо скакало, то проходило слишком быстро, то минуты казались часами. Йосту явно стоило сходить к врачу, как раньше, это уже явно не было похоже на простую грусть, и он явно не «просто отходил» от случившегося. Иногда проскакивали образы родителей, лиц которых не было видно, они явно были, просто Йост слишком плохо вглядывался. Он закрывал и открывал глаза снова и снова, сжимал веки до цветных болезненных картинок и кругов, которые бесконечно закручивались, но они не уходили, оставаясь на самом верхнем слое всего, что Йост мог видеть. Ему хотелось кричать, но в горле стоял ком, который никак не уходил и драл изнутри. Сквозь плотный и яркий поток мыслей, звенящих в ушах, Кляйн услышал повторяющийся стук в дверь. Он казался таким тихим и далёким. Нереальным. Йост решил что ему просто кажется. Стук был не долгим, иногда прерывался. А потом перерос в дверные звонки. Звонили ненавязчиво, после двух следовала тишина, а потом опять. Два звонка, тишина, два звонка, тишина, два звонка, тишина, два звонка, тишинадва звонка тишинадвазвонкатишинадвазвонкатишинатризвонка Чего       Последовательность дала сбой, и Йост на миг сконцентрировался на этом. За эти пару секунд тишины в голове он осознал, что, во-первых, это были не слуховые галлюцинации, во-вторых, за входной дверью явно находится живой человек, решивший совершить визит именно в его квартиру и именно к нему. Это не принесёт ничего хорошего. Точно нет.       Йост не хотел открывать дверь и показываться другим людям. Их сочувствие казалось чем-то далёким и нереальным, будто люди чего-то не знают, а если хоть раз увидят, то откажутся от него.       Но если он не откроет, то человек за дверью может надумать всякого, вариантов было много. А вдруг он день уже как лежит мёртвым телом на полу или в ванной, кто знает. Так что волноваться было о чём.       Убрав одну руку от виска, Йост облокотился на кровать и попытался подняться на дрожащих ногах. В один момент он пожалел о том, что плохо ел последние дни. Чтобы не свалиться на пол, Кляйн медленно, как будто под чем-то, шёл к входной двери, опираясь на стену, а второй рукой сжимал висок. Чтобы открыть замок и не упасть нужно две руки, и Йост нехотя отрывает пальцы от виска и обхватывает ими ключ. Два оборота. Когда он сделал первый, звонки прекратились и в квартиру вернулась та мёртвая и звенящая тишина. Сделав прерывистый вдох, Кляйн провернул ключ второй раз, опираясь на стену немного отошёл от двери и стал ждать.       Казалось, человек за дверь явно прихуел от такого развития событий.       Йосту резко пришлось обрабатывать новую информацию, когда ручка наконец-то повернулась и кто-то не слишком уверенно сделал пару шагов в его квартиру, закрыв за собой дверь.       Без очков было сложновато чётко развидеть лицо. Он просто присмотрелся к волосам и в момент понял, что это, блять, Август. Август блять. Это не входило в планы и более того, было слишком неожиданно.       Пытаясь не сползти вниз и выглядеть не слишком побитым и замученным, Йост с нарастающей паникой лишь выдавил: — О, привет, Август, давненько не виделись. Зачем ты здесь?       Боже, как это жалко, он даже не смог улыбнуться, потому что понял, что губы дрожат. Йост весь дрожал, с головы до ног, озноб пробирался глубоко под кожу. Это была не болезнь, а страх. Страх чего, он сам не знает, поэтому тревога выросла до такой степени, что Кляйн начал слышать собственное сердцебиение в ушах. Ладонь немного съехала вниз по стене.       Первые пару секунд Август искал, что ему ответить. Йост выглядел плохо, нет, хуёво. Очень. И с этим явно нужно что-то делать. Аггу был благодарен своей интуиции, которая забила тревогу и не унималась, пока он не вышел в Амстердаме. Когда Дидерих прочитал первые посты, связанные с дисквалификацией Йоста, он не мог понять, что произошло. Сначала посчитал это вкидом без подтверждения, но потом ситуация приобрела серьёзный оборот. Никто ничего понимал, что правда, а что ложь, а Кляйн не отвечал нигде. Потом появилась официальная версия. Это было донельзя глупо и беспричинно, они высосали из Йоста все соки и раздули конфликт на ровном месте, доведя его до абсурда. Август понимал, что это точно не пойдёт Кляйну на пользу, но не думал, что всё будет плохо до такой степени. Значит, это ранило слишком глубоко. — Ты не в порядке, Йост. — Да, я херово выгляжу, но всё не так плохо, как кажется, правда, — было больно от своих слов.       Йост врать не любил. Он очень старался, чтобы люди, узнавшие о нём, имели у себя в голове такой же образ, каким Кляйн является на самом деле. Иногда он позволял себе молчать о масштабах своих переживаний, но в остальном всегда был таким, какой есть. И людям это нравилось, они его принимали и любили.       Просто сейчас не хотелось открывать свой воспалённый и хаотичный разум, постепенно разъедающий изнутри, потому что тогда все мысли устроят настоящий фейерверк в его голове и он не хотел, чтобы кто-то это видел. — Йост.       В ушах неприятно гудит, а голову сдавливает невидимый обруч. Прерывистый истеричный вдох. — Всё нормально. — Йост.       Руки предательски дрожат, та, что была на стене, больше не может выдерживать вес человеческого тела и предательски сгибается. Йост не может устоять на подкашивающихся и ватных ногах от усталости и почти плюхается на пол. К счастью, у Августа с реакцией всё впорядке. Он быстро и как можно аккуратнее подхватыает Кляйна под руки, опуская того вниз, чувствуя, как прижатое к груди тело дрожит. Йост уже не смотрит на него, голубые глаза то смотрят в никуда с ужасом, то мечутся по всей квартире, дыхание сбилось к чертям и он как будто задыхается. В громком стуке сердца и звоне в ушах растворяется его же имя. Липкий страх течёт по венам, медленно отравляя и забирая последние остатки здравомыслия. На грудь что-то сильно давит, будто сейчас рёбра потрескаются и воткнутся прямо в сердце, лёгкие и желудок. Ком в горле мешает дышать. Дышать. ДышатьДышатьДышатьДышатьдышать. Йост пытается сделать нормальный глубокий вдох, но это слишком трудно. К глазам даже подступили слёзы, впервые за несколько дней. Он не хочет умирать так. Хочется закричать, но из выходит лишь подобие хрипа.       Дидерих не был блять готов к такому. Однако, ситуация вынуждала что-то делать. Сначала он попробовал позвать Йоста по имени, но тот не реагировал никак, словно оглох. Август взял его лицо в свои ладони, плотно фиксируя, чтобы Кляйн мог смотреть прямо и не вертеть головой. Глаза бегать не перестали. — Йост, посмотри на меня.       Бегающий взгляд не поменял своего направления и в это раз перепрыгнул с пола на висящие на вешалке вещи. Грудная клетка дёргалась в спазме. Казалось, у него сейчас остановится сердце. — Йост.       Мельком услышав своё имя, Йост рефлекторно направил мутный взгляд на источник звука, потому что больше не мог вертеть головой. — Й-о-с-т, — Август повторил медленнее, задерживаясь на каждой букве. Это дало хоть какой-то результат, поэтому он продолжил пытаться вернуть сознание друга из пиздеца. — Смотри на меня, не отводи взгляд. Так, да, видишь? Йост, смотри на меня. Только на меня. Давай.       Кляйн старался удерживать несфокусированный взгляд на лице впереди. Цеплялся за любую деталь, за чёлку, тёмные глаза, кончик носа, левый край губы, правая бровь. — Вот так, вот так, да. И давай, вдох, выдох, вдох, выдох, — Август повторял это очень долго.       Сначала Йост потерялся и сбитое дыхание продолжало наводить страх, но он продолжал слушать и пытаться правильно дышать, и это начало помогать. Понемногу цепкая хватка страха на груди ослабевала, и каждый вдох был всё больше и ровнее.       Аггу убрал правую ладонь от лица Кляйна, обхватив дрожащую кисть того пальцами и подняв на уровень глаз. — Ты здесь, всё хорошо. Это твоя рука, ты чувствуешь касание? — Мне кажется, я схожу с ума, Август. — Нет. Нет, не сходишь. Всё хорошо, смотри на свою ладонь и продолжай дышать.       Йост чувствует, как слёзы подбираются к глазам, а ком в горле поднимается всё выше. — Я боюсь, Август, это было страшно. Мне холодно. — Я знаю, это уже закончилось.       Дидерих убрал вторую руку от лица напротив, взял вторую кисть Кляйна, и обхватил обе своими ладонями, легко давя. — Всё хорошо. Послушай меня, ты ни в чём не виноват. Это просто не те люди.       Йоста никогда так не прорывало, в каком бы отчаянии он не находился. Первые слёзы скатились со светлых ресниц, оставляя влажные полоски на щеках. Он выдал что-то, похожее на всхлип и даже вопль, а потом разрыдался как последняя сука.       Август обнял голову Кляйна правой рукой и прижал к своей груди, а второй рукой медленно гладил того по спине. Если ему так будет лучше пережить всё, то пусть плачет, сколько хочет плачет лишь бы больше не задыхался с ужасом в глазах и не чувствовал всей той усталости и боли. Они так и остались сидеть на полу, Дидерих начал неторопливо покачиваться, услышав становящиеся громче всхлипы. Иногда Йост как будто пытался что-то сказать, но запутывался в словах и возвращался к рыданиям. Август был готов просидеть так сколько угодно пока его близкому человеку не станет легче. — Я не должен был этого делать, я мог просто уйти, — сильно дрожащим голосом, Йост смог отрывисто произнести эти слова. — Не мог. Ты предупредил их, а к тебе не прислушались. Вина за произошедшее на их плечах. — Если бы я только, если бы я только, только, — что «только» он не мог выговорить. — Тише, тише. Не думай об этом, — Август в успокаивающем жесте прикоснулся губами к скуле Йоста. Легко и почти неощутимо.       Кляйну стало немного лучше. Слёзы продолжали литься, но теперь лишь слышались редкие всхлипы, разбиваюшие тишину в квартире. — Я так устал, знаешь. Не могу пошевелиться. — Всё хорошо. Это абсолютно не проблема. Я думаю, нам пора подняться с этого холодного пола, — сказал с улыбкой Дидерих и секунду спустя встал и подхватил Йоста под руки и под колени.       Тот лишь слабо уткнулся носом в его шею, мелко дрожа. Август быстро донёс слабое тело до кровати и, уложив на неё, накрыл сверху одеялом. Пока он поджимал одеяло под Кляйна, то думал, что стоит отыскать очки второго и положить в шаговой доступности. — Не уходи.       Аггу быстро взглянул на Йоста, смотрящего уже сонным взглядом. Тот немного смутился. — Пожалуйста. — Конечно, как захочешь, — этот ответ был полон нежности и готовности выполнить любую просьбу этого человека, лежащего в бессилии на кровати и медленно смыкающего глаза.       И впервые за несколько дней искренне улыбнувшегося. Радости Августа не было предела. Увидеть такую улыбку на измученном родном лице стоило всего, что у него есть.       Йост немного поёрзал, и из-под края одеяла показалась ладонь, медленно тянувшаяся к концу кровати. Дидерих мягко сжал её в своей руке и увидел чужое довольное лицо. — Йост, — в ответ послышалось дрёмное мычание, — ты — самый искренний и чистый человек, которого я знаю. Твоя эмоциональность — часть тебя. Ты хороший, нет, отличный человек. Я уверен, что твои родители смотрят на тебя и не могут нарадоваться, что вырастили тебя таким. Все твои эмоции — настоящие. Те ублюдки просто не совладали с тем, что ты правда настоящий, испугались искренности и выкинули тебя, ведь точно не смогли бы справиться с тобой. В этом нет твоей вины. Есть огромное количество людей, готовых встать на твою поддержку и стоять до конца. Ты поразил всех своей добротой. Я готов поклясться, что ты достоин всего мира. Оставайся таким, какой ты есть. Не вини себя, — Август провёл указательным пальцем по ладони Йоста, стараясь оставаться более менее невозмутимым и не подавать виду, что эти слова вызвали в нём маленькую бурю.       Спустя полминуты тишины послышалось тихое «Спасибо», и Дидерих приблизился к чужой ладони и оставил мимолётный поцелуй на костяшке.       Тишину в комнате разбавляло сопение исцелённого человека.