Жить заново

Чимин играет на фортепьяно не просто так, словно проживает каждую ноту, каждый аккорд, а так будто дышит ими, будто, если он перестанет играть, задохнется. Мелодия спокойная, усыпляющая даже, от нее разливается в груди умиротворение. Юнги наблюдает за Чимином с восхищением. Ему музыка дается с трудом, непослушные пальцы, не успевают за ритмом, путаются в клавишах и рождают лишь дисгармонию. От того-то талант Чимина вызывает неподдельный восторг. Только учитель Ким хмурит брови и строго произносит: — Аккуратнее, нежнее, не избивай мне инструмент! А то сам будешь битым, — и грозит указкой, которой периодически слабо ударяет по рукам в случае ошибки. Синяки остаются редко, но запоминаются надолго. Чимин послушно замедляет движения кистей, делает касания мягче, робее. Отчаяние пропадает, но музыка остается его воздухом. Он дышит ртом, подобно рыбе, жадно, большими глотками поглощает кислород, облизывая пухлые искусанные губы. Все в нем напряженно, тело натянуто, как струна. Дотронься — раздастся звук-стон боли-наслаждения, который обязательно вольется в музыкальный воздух. — Не усни! Почему звук плоский? — раздается еще один упрек от Ким. Чимин хмурит брови, прикусывает нижнюю губу с силой, так что она под клыком становится белой. Он ускоряется, стараясь не срываться в отчаяние. Юнги видит его таким впервые. Руки дрожат, пот катится крупными каплями, срывается с подбородка, уродливыми пятнами на потертые джинсы, растянутые на коленях. Его дыхание становится шумным, а пальцы внезапно соскальзывают с клавиш. Каждая нота срывается вниз — на пол. Повисает тишина. Кажется, если сделать шаг, можно услышать визг второй октавы и хруст большой. Юнги не двигается, рассматривает пол под колесами и песок, застрявший в протекторном узоре. — Еще раз, и давай без драм. Не нужно опошлять, все должно быть естественно и просто. Когда ты целуешь девушку, ты не говоришь ей: «Разрешите прикоснуться к вашим устам?», — а целуешь её. Играй! Чимин кивает, и ноты вновь отрываются от пола.

***

По пути домой они снова молчат, и Юнги в этот раз чувствует себя в тишине странно. — Мне нравится, как ты играешь, — говорит смущенно. — Оу, спасибо, — Чимин молчит немного прежде чем продолжить, — я люблю музыку. И в этом «люблю» Юнги неожиданно слышит что-то сокровенное, спрятанное глубоко в душе, целые планеты. — А… а что ты слушаешь? — О, много чего, на самом деле. Из классики — Вагнер. Вообще романтики мне очень нравятся. Они какие-то… чувствующие, что ли? Ни до ни после, никто не был так откровенен, как они. Из современки Ярима и Икуко крутые. Вот. Юнги кивает. Для него все эти музыканты — пустой звук. Он никого не знает из них, но то, с каким восторгом говорит о них Чимин, отзывается трепетом в груди. Уже на подходе к дому, Юнги вспоминает о разговоре с отцом и предлагает, стыдливо опустив голову: — Не хочешь зайти? Фильм, про который я говорил тебе, посмотрим. Родителей пока нет дома. — Ох, я даже не знаю, — Чимин топчется неловко на одном месте, слегка пинает камушек, и прослеживает его полет взглядом. Юнги терпеливо выжидает. Ему неловко торопить и еще более неловко осознавать, что он сейчас сделал. Совместный просмотр фильма неизбежно сблизит их, а это значит со временем они смогут от знакомых перейти к друзьям. Нужен ли Чимину инвалид в окружении? Может быть, он мнется, потому что не знает, как отказаться? — Если ты не хочешь, ты можешь сказать, все нормально, — он слабо улыбается. — Я просто, эм… мой внешний вид… он… — Чимин чешет заднюю сторону шеи. — Оу, — Юнги пораженно выдыхает. Так вот, о чем переживает Чимин. О старых джинсах, стертых и потрепанных; о толстовке с потрескавшимся принтом и полинявшим цветом. Об одежде, на которую самому Юнги всегда было плевать. — Это такая ерунда, не парься. Чимин слабо улыбается, неуверенно пожимая плечами. — Пойдем! — Юнги не ждет ответа, упрямо откатывается к крыльцу и ловко въезжает на него по пандусу. Чимин быстро догоняет его, и они вместе заходят в подъезд.

***

Про фильм в итоге оба забывают, увлекшись разговором за чаем. Юнги с удовольствием рассказывает о своем давнем увлечении баскетболом, показывает награды. — А как ты… ну… играл? — Так я тогда еще здоров был. Потом болезнь начала развиваться, ходить мне становилось все сложнее и сложнее, а потом операция, и, — он жестом указывает на ноги. — Ох, извини. Юнги отмахивается беспечно и продолжает вспоминать другую жизнь, ту, где он был полноценным членом общества. Имел друзей, ходил в школу, играл в баскетбол и изучал космос с физикой. Последним он увлекается и сейчас. — Физика, — Чимин морщится, — терпеть ее не могу. — Между прочим, у физики и музыки много общего. — Ну уж нет. Юнги посмеивается, ненадолго забывая о том, что на нем, вроде как стоит крест, и нормальное общение ему, вроде как, не светит. А фильм они смотрят только через неделю. Заваливаются на кровать, шуточно борясь за домашний попкорн. Юнги неловко устраивается у стены, руками подтягивая колени к себе, чтобы Чимин смог удобно сесть. Тот ютится недалеко. Тепло его тела совсем рядом, но не доходит, Юнги чувствует неясное волнение от этого факта и сам не понимает, хочет ли прильнуть ближе, чтобы ощутить его в полной мере, или наоборот отдалиться, как можно дальше, спрятаться от него в уютный безопасный кокон. Вот только фильм они так и не обсуждают. Чимин засыпает примерно на середине, уютно свернувшись в клубок и прижавшись спиной к стене. Юнги замечает это не сразу, только когда хочет сказать, что главный герой — идиот. Он удивленно замирает, запнувшись на полуслове, и нерешительно сначала убавляет звук кино, а потом и вовсе выключает и утыкается в телефон. Бездумно листает ленту и все думает: «Почему так тревожно? Что делать? Будить или дать поспать?». Неловкость сковывает пальцы, затрудняет дыхание, и Юнги решает дождаться приезда родителей, а потом уже будить Чимина, прильнувшего к нему ближе. Тот что-то бормочет сквозь сон, но понять что невозможно, в лепете удается различить только жалобное: — Холодно. Юнги осторожно укрывает его кусочком пледа, с трудом вытянув из-под себя его. Едва он наклоняется, чтобы получше распределить согревающую ткань, как тут же Чимин во сне льнет к нему еще ближе и зовет тихо: — Сиён. Чужое имя отзывается в груди чем-то волнующе царапающим. Юнги нервно сглатывает вязкую слюну и делает глубокий рваный вдох в попытке усмирить взбунтовавшееся сердце. Проходит еще несколько волнующих часов, которые Юнги тратит на борьбу с трепетом в груди и рассматривание подрагивающих тонких ресниц, мелких родинок на щеке и пухлых шершавых обветренных губ. Чимин просыпается, крупно вздрогнув. Он зевает и осторожно отодвигается в сторону. — Я уснул, прости, — произносит хрипло. У Юнги от его голоса мурашки бегут под кожей, и он неловко хихикает. — Ничего. Чимин трет чуть опухшее лицо, улыбаясь уголками губ. Юнги запоминает его таким — расслабленным, нежным, мягким и неожиданно волнующим сердце — надолго.

***

— Он должен ходить в школу! — голос отца твердый, отдающий сталью. Юнги слышит разговор из комнаты, вновь не принимая в нем никакого участия, хотя речь и идет о нем, о его будущем. — Как? Его школа не приспособлена для ин… — Не смей, Саран! Он нормальный! — Тебе стоит смириться, Чинон. Хватит. Никому не легче. — Он пойдет в школу. — Как? Там банально нет пандуса и лифта, все уроки проходят на втором и третьем этажах. Ты как себе это представляешь вообще? Он получит хорошее образование на дому. — Юнги — нормальный ребенок, он должен, как все дети, ходить в школу. Почему ты не веришь в него? — Это ты в него не веришь, не принимаешь. Ты отказываешься видеть правду. — Я просто хочу, чтобы наш сын не рос тепличным цветком, как ты не понимаешь? У него должны быть друзья, общение. Ему нужна школа! — Как скажешь! Хочешь, чтобы его травили, чтобы он каждый день возвращался в место, где он чувствует себя беспомощно, давай, гони его в школу. Делай, что хочешь. Ты все равно меня не слушаешь. Некоторое время стоит оглушительная тишина. Плотным лоскутом она удушает всех в квартире. Три бешено бьющихся сердца ощущают себя точно запертыми в ловушке. — Саран, — Юнги уверен, что отец в этот момент берет маму за руку и смотрит в глаза так, как умеет только он: со всей нежностью и со всем пониманием, какое только может быть в человеке, — я не хочу ругаться. Давай… давай попробуем найти школу, где Юнги сможет обучаться? Согласен, отдавать его в тот же класс — не лучшая идея. Просто… мне не хочется, чтобы он выделялся, чтобы он был обычным. — Да, и этим ты губишь его. Он нуждается в принятии и поддержке. Пусть он выделяется на фоне остальных, но он наш сын, Чинон, нельзя так. — Прости, ты права. Иногда я перегибаю палку. Дальше Юнги уже не слушает, зарывается под одеяло и думает, думает, думает. Его инвалидность стала ударом для всей семьи, хотя они ожидали ее, понимали, что она неизбежна, поэтому потихоньку готовились к ней. Сам Юнги принял ситуацию с трудом. Долгое время отказывался говорить, учился заново передвигаться и огрызался на каждую попытку помочь ему, презрительно фыркал в ответ на сочувствие и тихо плакал по ночам, вспоминая баскетбол, шум ветра в ушах во время поездки на велосипеде и беготню по школьным коридорам, потом был лагерь для колясочников, где ему упорно доказывали: жизнь не закончена. Он может любить. У него может быть семья и обязательно еще будут друзья. Его могут взять на хорошую работу. Все будет хорошо. Если Юнги сам не поставит на себе крест. Юнги старается крест не ставить, хотя бы ради родителей. Вот только мысль о том, что ему придется учиться в другой школе, ввергает его в ужас и панику. Учиться дома спокойно. Учителя сами приходят к нему, дают задание и уходят, а ему остается лишь выполнять поручения и жить припеваюче. С другим коллективом все будет иначе. Вдруг его не примут? Вдруг… — Да перестань, — Чимин насмешливо фыркает и пинает крупный камень под ногами, — все будет нормально, ты же м-м, — он поджимает губы, прицеливаясь к тому же камню, чтобы пнуть поточнее, — душой компании всегда был. — Был. Ключевое слово — был. Теперь все иначе, — Юнги вздыхает, хитро прищуривается и чуть ускоряется, наезжая на многострадальный камень в тот момент, когда Чимин уже начал на него замахиваться. — Эй! — возмущенно вскрикивает тот. — Ну как так-то, а. Он надувается, и Юнги беззлобно посмеивается. — А если серьезно, — продолжает Чимин, — не парься, уверен, все будет хорошо. — Я, кажется, уже не умею даже с людьми общаться, а тут… столько нового появится. — Если хочешь, познакомлю тебя со своим знакомым. Если ты с ним найдешь общий язык, то с кем угодно точно. Чонгук не плохой, но немного придурковатый. Юнги не находит в себе сил отказаться. В конце концов, лучше увеличивать круг общения постепенно, чем с разбега в карьер. Плавно, осторожно вспоминать, каково это: не сидеть в четырех стенах, а общаться. Собственно, так он и оказывается в парке в компании Чимина и Чонгука. Первый часто цокает и лишь смеется, но активного участия в беседах не принимает, зато последний занимает собой всю тишину, наполняет ее ярким звучным жизнерадостным голосом. Юнги первое время растерянно посматривает на спокойного Чимина, толком не понимая, как себя вести и что говорить, а потом проникается ярким мальчишкой. Тот напоминает ему младшего брата, даже хочется потрепать по спутанным ветром волосам, а потом отчитать на правах хена за слишком вызывающее поведение. — Хен, — зовет Чонгук неожиданно. До этого момента он что-то весело тараторил, прогуливаясь по бордюру, а сейчас смотрит в глаза веселым взглядом, который, Юнги чувствует, грозит чем-то не очень хорошим. — а ты разгонялся на максимум? — Что? Нет, — Юнги ежится от пристального внимания и бросает беспомощный взгляд на Чимина, впавшего в такой же ступор. — Давай попробуем! У тебя столько возможностей! О, я бы так гонял, всех бы на уши ставил, — Чонгук мечтательно потирает ладони и, проигнорировав вскрик Юнги и предостерегающее «Чонгук» Чимина, схаватывает поручни коляски и срывается на бег. Юнги вцепляется в коляску и зажмуривается с силой. Дыхание спирает. Сердце барабанит бешено. Но неожиданно паника развеивается, и грудь наполняется холодным воздухом вечера до отказа. Ветер, обдувающий лицо, морозит кожу. Юнги осторожно приоткрывает моментально начавшие слезиться глаза. На мгновение кажется, что за спиной вырастают крылья. Они отрывают его от сиденья и несут ввысь. Несут ввысь, тут же опрокидывая на землю. Юнги счесывает руки во время падения и несколько секунд неподвижно лежит на еще влажной после дождя земле. — Юнги! — Чимин подлетает к нему, падает на колени в какую-то лужу и как можно бережнее переворачивает его на спину. — Юнги, ты в порядке? Дыхание у него сбитое. Взгляд взволнованный. Губы пересохшие. Темные волосы ерошит легкий ветер, путая пряди между собой. Свет мягко обволакивает его фигуру, заливает теплом, оставаясь маленькими капельками шоколадных веснушек на щеках. «Красивый», — думает Юнги завороженно. Он наконец-то приходит в себя, садится, неловко подбирая ноги и бросает взгляд на опрокинутую коляску. В ушах по прежнему шумит ветер, лицо помнит холодную ласку его дыхания, а сердце продолжает биться часто и нервно. Он вспоминает ощущение полета и начинает хохотать. Чонгук неуверенно улыбается, Чимин же хмурит брови. — Знаете, а я, — Юнги пытается выдавить хоть слово сквозь смех, но задыхается в еще одном порыве, — а мне ведь реально начало казаться, что я лечу, прикиньте? И ведь полетел! Чимин облегченно выдыхает и дарит ему широкую улыбку. — Ну вы и придурки, — говорит он и дает подошедшему к ним Чонгуку слабый подзатыльник, после чего помогает Юнги перебраться в кресло обратно. Тот весь грязный, мокрый, дрожащий от холода, но счастливый, продолжает посмеиваться и жмуриться от яркого закатного солнца. — Пойдемте ко мне, а то мне мама голову оторвет, если я простыну, да и Чимин теперь тоже мокрый, — произносит Юнги, ежась от порыва ветра. — Если твои не против будут… — начинает Чимин, но его перебивает Чонгук. — Идем! — вызывая улыбку обоих. Весь путь до дома Юнги усиленно старается не подавать вида, что ему чертовски холодно, зубы, кажется, вот-вот начнут отбивать барабанную дробь. Он знает, что из-за инвалидности у него нарушен теплообмен в теле, и стоит ему выбраться из тепла, как его тут же начинает морозить. Ему кажется, что Чимин видит его состояние (слишком уж пристальным взглядом он его награждает), но Юнги старается держать лицо до победного.

***

Первым делом Юнги отправляется в душ. Он осторожно перебирается из коляски в душевую, схватившись за поручень, прикрученный Чиноном специально для него, и садится на стул посередине, облегченно выдыхая. Каждый поход в душ сравним с испытанием. Первое время Юнги постоянно падал, едва приподнимался с кресла и повисал на поручнях, ему не хватало сил и ловкости развернуться спиной к оставленному стулу. Сильно также мешало и то, что не было резинового коврика под ногами, от чего мокрый холодный кафель становился скользким и опасным. Родители долгое время старались незаметно дежурить у ванной, чтобы моментально оказаться рядом и помочь. Юнги, наверное, никогда не забудет своего стыда, когда он упал со стула, потянувшись за мылом, и его, взрослого 17-летнего парня, голого поднимала мама. Он, конечно, ругался на нее и требовал выйти, но она игнорировала каждый вскрик, порождая в груди унизительное чувство беспомощности. Мылся Юнги тогда долго, потому что боялся даже пошевелиться, упасть вновь. Но вскоре ему удалось приловчиться, родители перестали вслушиваться в шум воды. А он стал долго сидеть в душе не из-за страха упасть, а из-за любви к теплу воды. Только сейчас приходится поторопиться, чтобы не оставлять своих гостей одних. Когда Юнги выходит из душа, Чимин, уже переодевшийся в его старые штаны, слушает что-то в проводных наушниках, пока Чонгук быстро чиркает на листке карандашом. Они выглядят так, будто знакомы тысячу лет, и им абсолютно комфортно находиться вместе в тишине, хотя сдержанное «знакомый» от Чимина эту теорию жестоко ломает. Юнги осторожно переезжает порог комнаты, неловко запинаясь колесом о него, чем порождает страшный грохот, и от чего неловко улыбается. — Все никак не открутим его, — оправдывается, хихикнув нервно. — Что делаете? Чонгук подходит и показывает листок: — Я у тебя стырил листок и карандаш. Юнги пораженно выдыхает. Чонгук рисовал Чимина. Набросок легкий и черты лица воспроизведены скорее отзвуком, чем точным изображением. Миндалевидные глаза прорисованы легкими небрежными черточками, если прищуриться, покажется, словно это и не глаза вовсе, абстракция какая-то, не больше. Пухлые округлые губы выведены уже получше, можно различить галочку над верхней и трещинку на нижней. Острая линия челюсти смазана и перекрыта в некоторых местах шнуром наушников. Чимин в этом рисунке выглядит неземным существом, ночным видением. Сделай вдох поглубже — исчезнет. Юнги неосознанно сравнивает его с реальным Чимином, задремавшим, так и не сняв наушники. — Красиво, — шепчет хрипло. Чонгук горделиво улыбается. — Да ладно! — отмахивается беспечно. — Чимин-хена рисовать легко. У него внешность яркая. По крайней мере, скулы и губы точно. А вот тебя, хен… ты… ты как вода в акварели. Такой весь воздушный, неуловимый. Юнги краснеет. — Вот уж точно, меня-то невозможно в толпе различить, — бурчит под нос. — Смотря какая толпа, хен, — пожимает плечами Чонгук. Он слабо пихает Чимина и, когда тот сонно глядит на него, произносит. — Так и чего? Чай где?

***

Юнги не может уснуть уже час. Сначала он с трудом пытается удобно устроиться так, чтобы ноги не мешались (как бы абсурдно это не звучало). Потом долгое время прислушивался к звукам в квартире. Тихо-тихо разговаривает телевизор, прерываемый не менее тихим смехом мамы и краткими комментариями отца. Когда же телевизор перестает работать, а разговор родителей затихает, Юнги начинает вспоминать. Не ту прошлую жизнь со здоровыми ногами, а эту, в которой он превратился в пленника собственного тела. Друзья сначала старались поддерживать связь, приходили в гости, поддерживали, но вскоре стали писать и звонить все реже, приходить же вообще перестали. Юнги их понимает. Общаться с ним сразу после паралича ног было невозможно. Во-первых, даже сидеть ему было тяжело, приходилось учиться заново. Во-вторых, на него часто накатывала паника. Особенно по ночам. После кошмаров, когда он пытался подняться с кровати, но лишь нелепо барахтался, будто придавленный чем-то. В-третьих, настроение из-за всего вышеперечисленного у него всегда было ни к черту. Вечно недовольный, хмурый, едва не плачущий и обвиняющий все и вся. Сейчас это кажется таким далеким, будто с ним и вовсе не происходило. Будто это не он в порыве крикнул матери: — Да лучше бы меня убили! И не ему отец читал длинную лекцию о том, что жизнь не закончена. Все это было не с ним. Но Чонгук умудрился ему напомнить прошлое. — А почему ты не можешь ходить, хен? Так же не всегда было. Чимин на него, конечно, бросил гневный взгляд моментально, но это не помогло, поэтому Юнги отшутился озорным: — Меня несколько лет назад похитили инопланетяне. Проводили опыты надо мной ну и… вот. Но горечь все равно засела в груди, потому что ходить он и вправду не сможет больше. Ему предстоит всю оставшуюся жизнь сидеть в коляске и продумывать каждое действие наперед. Если я сейчас поеду в кино, меня запустят? Там есть порог? Ступеньки? Если я сейчас потянусь за тем рисунком Чонгука, я упаду? Если я упаду, я смогу подняться самостоятельно? Если я влюблюсь, во мне увидят человека, а не ин.? Юнги внезапно ощущает такой прилив жалости к себе, что ему самому становится неловко. И правда, чего себя жалеть? У него прекрасные родители, которые всегда помогут ему. У него есть хобби. Он учиться жить заново. К черту жалость. Спать.