Жить заново

Юнги возвращается домой полным смятения и грусти. Разговор с Чимином звучит в ушах изматывающим противным эхом. Несколько слов особенно сильно цепляют острыми краями сердце. — Твой отец попросил меня… не то чтобы стать твоим другом… просто помочь тебе. Унизительно. Юнги сжимает крепче кулаки, зажмуривается крепко, стараясь сдержать горькие слезы обиды. Не на Чимина, нет. Тот наоборот вызывает уважение, сам все рассказал, не тянул до последнего и остался честным. — У нас семья бедная, я бы не смог позволить себе уроки у Ким, но она познакомила меня с твоим отцом, и он… он сказал, что будет оплачивать занятие в обмен на помощь тебе. Интересно была ли в тягость дружба с ним Чимину? Или деньги решили все неудобства? Юнги вздыхает, выдыхая воздух в небо. Заходить в подъезд ему не хочется совсем. Видеть отца не хочется вдвойне. Все в нем кипит от злости и обиды. От понимания, что слова: «Ты справишься», «Ты такой же, как все», — не имеют теперь никакого смысла. Телефон в руке неожиданно начинает вибрировать, и Юнги, не глядя принимает вызов: — Слушаю. Некоторое время стоит тишина, и Юнги уже собирается сбросить, но слышит тихий вздох, граничащий со всхлипом. — Алло? — зовет неуверенно и наконец смотрит, кто ему позвонил. — Чимин~а? -… — Ты позвонил, чтобы молчать? — Юнги искренне надеется, что его голос прозвучал мягче, чем ему показалось. — Я… — уставший вздох, — мы ведь все еще друзья, верно? Юнги молчит, лишь ковыряет протекторный рисунок, освобождая его от грязи и мелких камней. Он мимолетно думает о том, как сильно будет потом мучиться, вымывая всю черноту из-под ногтей, но все же продолжает колупать колеса. Тихое дыхание Чимина убаюкивает. Юнги и не знал, что он устал так сильно. Глаза так и норовят закрыться, погрузить в теплую тьму сна, где у него есть друзья и возможность жить, как раньше. Без кресла. Свободно. Его умиротворенно-упадническое состояние рушится едва слышным всхлипом, и он от неожиданности вскакивает, насколько ему позволяют парализованные ноги. — Извини, — шепчет Чимин и отключается. Юнги вслушивается в пустую тишину, прикрывает глаза, делая глубокой вздох и поднимается по пандусу в подъезд. С трудом открывает дверь, едва не слетая вниз по ступенькам и едет к лифту. Бездумно нажимает на нужную кнопку этажа, дотягиваясь до нее уголком телефона. Ждет, пока доедет, и откроются двери. Медленно подъезжает квартире. Открывает ее ключом. Устало вкатывается. И останавливается на пороге. Ни одной мысли в голове. Ни одного звука в доме. Только рев машин за окном, разбивает хрустальную тишину. Колеса по ленолиуму скользят плавно, оставляя после себя грязный след. Они едва слышно шуршат и стукаются о порог, ведущий в спальню. Юнги долго стоит напротив фортепьяно, разглядывает его пристально. — Мы ведь все еще друзья, верно? — вспоминается вопрос Чимина. В груди печет от тоски и обиды на всех вокруг. На себя, в первую очередь. Почему он решил, что сможет жить, как все? Ему, пожалуй, стоит вернуться к сериалам и книгам. В спокойствие и безмолвное одиночество.

***

— Ты что сделал?! — шипит Саран шепотом. — Чинон, ты чем думал вообще, скажи мне? — Я хотел, как лучше. — А получилось, как всегда! Юнги вслушивается в голоса родителей на кухне, и все, чего желает, уткнуться в руки мамы, пожаловаться ей на все, немного поплакать и попросить оставить его в покое. — Саран, я… — Чинон грузно вздыхает, — мне жаль, ясно? Я не думал, что этот мальчишка все расскажет. — А, то есть тебя это волнует, да? Не то, что ты купил сыну дружбу? А то, что он узнал об этом? Ты же сам ему говорил, что он со всем справится! Зачем ты… — Я боялся! — вскрикивает Чинон, после чего продолжает уже более спокойно. — Я боялся, его не примут, а так есть хотя бы один человек рядом. — Видеть тебя не хочу, — Саран говорит негромко, но твердо. Юнги вздрагивает от ее слов. Никогда еще родители так не ссорились. У них всегда получалось решить конфликты спокойным разговором, а сегодня… все закончилось болезненной тишиной. Становится неуютно и страшно, словно укрытие от бури снесло ветром, и теперь по лицу хлестает дождь, больно ударяя по щекам. За всеми переживаниями Юнги не слышит осторожных шагов к его комнате и не замечает, как открывается дверь. Он замечает Саран, только когда она садится рядом с ним, неловко перебирая в руках кухонное мокрое полотенце. Они сидят молча. Юнги это любит. Он любит молчание рядом с мамой, оно уютное и безопасное. С отцом так не бывает. Отец требует четко озвучивать свои мысли и чувства, обсуждать ситуацию и находить из нее выход. Сидеть и тихо переживать — кошмар для него. Юнги с детства слышит фразу: «Слезами горю не поможешь», — поэтому при нем никогда не плачет и не показывает свое настоящее состояние. При маме же можно все: говорить, плакать, обижаться. Она выслушивает, позволяет помолчать, сколько нужно, и не заставляет рваться в бой со всеми неурядицами. И сейчас Юнги льнет к ее плечу, прикрывая заслезившиеся глаза. — Не сердись на нас, — говорит Саран тихо, поглаживая по спине, — ладно? — Ладно. Юнги греется в родительском тепле и постепенно отпускает горечь обиды. Он уже простил отца. Не может долго злиться на него, слишком уж привязан к нему всем своим существом. С детства рядом с ним всегда был рядом именно папа. Мама работала, училась, занималась домашними делами и времени на сына у нее было крайне мало. Она читала ему перед сном, выслушивала рассказы о том, как прошел день, но на этом все заканчивалось. Чинон учил Юнги пускать кораблики в лужах, строить из лего дома и машины. Вдвоем они играли в стрелялки, готовили иногда мясо на ужин и делали уроки с поделками на конкурсы. Без него невозможно вспомнить детство. — Папа не верит в меня? — тихо спрашивает Юнги, прижимаясь чуть ближе. — Верит, конечно… только переживает очень. Юнги кивает. — А почему Чимин решил рассказать тебе? — Не знаю… думаю, ему стало стыдно. Он хороший, иногда странноватый, но хороший. — Что ж, тогда понятно. — Вы перестанете платить за него? — Не знаю, Юн~и. — Не переставайте, он должен заниматься музыкой. Мне кажется, что у него ничего кроме нее нет. Я могу не ходить на занятия, чтобы вам было не так накладно по деньгам, — Юнги смотрит в глаза Саран с такой надеждой и наивностью, что та немного смущается его порыва. — Мы что-нибудь придумаем, — она целует его в макушку, и они продолжают сидеть в уютной тишине.

***

Юнги старательно избегает фортепьяно. Занимается с учителями в другой комнате, потому что: — Смена обстановки очень важна, понимаете? Я и так дома постоянно, пусть хоть комнаты другие будут. Ему, конечно, не перечат. Кто ж подумает, что он боится огромную штуку с белыми клавишами? А Юнги именно боится. Кажется, будто фортепьяно осуждающе сияет клавиатурой, так и норовя пронзить пространство низкими, ворчащими нотами. — И не надо на меня гнать! — возмущается шепотом Юнги, упираясь локтями в колени, стоя напротив инструмента. — Я и сам знаю, что должен ему позвонить, знаю. Просто… я не трус! Мне просто неловко. Как нам дружить-то теперь? Юнги задумчиво наигрывает этюд, которому его научил Чимин, и приподнимает уголки губ в легкой улыбке. Пальцы, будто сами, прыгают по клавишам. Фортепьяно снова ласково урчит большим своеобразным котом. Разве что об руку не трется. — И почему я раньше тебя боялся? — бормочет Юнги. Он сбивается с ритма, фальшивит, попадая не на те клавиши деревянными пальцами, но в груди рождается что-то волнительное и сладкое, похожее на свободу полета. Юнги знает, что он очень далек от музыки и искусства. Чимин и Чонгук куда ближе к ним, но он внезапно осознает, что часть музыки всегда была есть и будет в нем. У его сердца есть ритм, а у его пальцев есть упругость черно-белых клавиш. Музыка оплела его всего снаружи и изнутри. И она же соединила его с Чимином, кажется, состоящим лишь из нот. И, возможно, причина, по которой они начали общение не из приятных, но разве только деньги их объединяют? Юнги не знает, он в полной растерянности вспоминает проведенное вместе время и осознает, что ему ничего не известно о Чимине. Кто такая Сиен? Какая семья у Чимина? Где он учится? Да хотя бы, сколько ему лет? Они в одно мгновение стали близки, но остались все также далеко друг от друга. И это сбивает с толку. Может быть, Чимин и не хочет делиться с ним своей жизнью? Что если все их разговоры полны неискренности? Юнги трет лицо ладонями и делает дрожащий выдох. Все стало таким сложным. Чонгук прав. Прямота все ломает. Хотя благодарность за эту самую прямоту все еще греет сердце. Было бы хуже узнать правду не столь спокойным путем. Пока Юнги мечется в мыслях и переживаниях, он даже не замечает, как в комнату заходит Чинон. Его большая фигура, кажется, съеживается до размеров щенка, настолько сильно ссутулены плечи и сгорблена спина. Весь он кажется каким-то побитым, понурым и несчастным. Юнги, когда замечает его стоящим в проходе, с трудом подавляет вздох. Им в любом случае нужно поговорить. Чем раньше, тем лучше. Но с языка все равно срывается грубое: — Зачем пришел? — и Юнги досадливо морщится. Грудь сдавливает груз вины и остатков обиды. Видеть отца сейчас не хочется совсем. Он напоминает всем собой: хэй, им приходится платить, чтобы с тобой общались, теперь ты понимаешь, насколько ты ущербный? — Юнги, — Чинон вздыхает и все-таки проходит в комнату, садится на кровать и только потом продолжает, — давай поговорим по-взрослому, ты уже давно не ребенок. Юнги фыркает, но ничего не отвечает. — Я переживал за тебя, поэтому так поступил. — Понятно. — Это все, что ты мне скажешь? — А что еще нужно? Спасибо за заботу? — Юнги, — Чинон взъерошивает волосы и едва заметно хмурится, — я… приношу свои извинения. Это было глупо. Юнги молчит. — Что думаешь? Мир? — Мама знала? — Это имеет какое-то значение? — Значит нет. Повисает долгая и неуютная тишина. Чинон не решается начинать говорить что-то, а Юнги не знает, как реагировать на произошедшее. Его волнует только одно: — Ты правда не верил, что со мной могут начать общаться просто так? — Нет, конечно, нет, — глаза Чинона внезапно смягчаются, и весь он будто бы обмякает. — Я так не думал и не думаю. — Тогда зачем? — Изначально я хотел, чтобы ты ходил на занятия к Ким и все, но она отказывалась, а потом выставила условие: я плачу за Чимина, она учит тебя с ним одновременно, но Чимин не должен знать ничего. Гордый парень… поэтому я решил предложить ему такой вариант. Я думал подтолкнуть его к тебе. Юнги понятливо кивает. — Юнги, прости меня. Тот подъезжает к Чинону ближе и, насколько позволяет кресло, обнимает его. Становится спокойнее. Когда между ним и родителями нет недопониманий, все кажется гораздо более простым.

***

С Чимином они мирятся на следующий же день возле фортепьяно Ким. Юнги долго решается заговорить. Сначала лишь рассматривает ссутуленную фигуру, вслушивается в игру на инструменте и с неожиданной для себя нежностью думает о том, что Чимин пришел, не стал избегать встречи с ним. Только когда Ким уходит куда-то в коридор, Юнги находит в себе силы на хриплое, смущенное: — Ты хочешь быть моим другом? Чимин крупно вздрагивает, видимо, не ожидая того, что с ним будут разговаривать, но он тут же широко улыбается, сужая теплые глаза до милых, будто нарисованных, черточек. — Конечно. — Спасибо, что рассказал все. Для меня это реально важно. — Я… — Чимин замолкает, как только открывается дверь в кабинет и заходит Ким. — Значит так, господа-тунеядцы, играть будете в четыре руки, вот вам ноты. Начинаем учить. Юнги неуверенно подъезжает к Чимину и становится рядом с ним вплотную. Он машинально оглаживает фортепьяно, как дома, будто приветствуя его после долгой разлуки, и то ласково обжигает ладонь прохладой лака. А потом шестьдесят минут, которые проходят незаметно, потому что Юнги тратит их на любование маленькими пальцами, ловко прыгающими по мягким клавишам, на получение подзатыльников от Ким и попытки сосредоточиться на нотах, а не на том, как дыхание Чимина смешивается со звуками фортепьяно. Иногда их руки встречаются, спотыкаются друг об друга, и музыка беспощадно рвется, ломая ритм на дерганные отрезки. Кажется, если начать зарисовывать их, все станет похожим на разгонную полосу, уходящую в горизонт. Сначала полосы небольшие и крупные, потом они вытягиваются, становятся тоньше и длиннее, а затем исчезают в далеке. Так и музыка, постепенно вытягивается и растворяется в горизонте. В маленьком кабинете, где за спинами вышагивает строгая Ким с тонкой указкой. А рядом плечом к плечу сидит Чимин, с головой погруженый в ноты и упругие клавиши. — Ладно, хватит на сегодня, — выдыхает Ким. Юнги довольно жмурится и вытягивает руки вперед, щелкая пальцы над клавиатурой. Он мягко улыбается и произносит: — Прогуляемся? Глаза Чимина ярко блестят, когда он с оживлением кивает.