Жить заново

Чимин ведет себя тихо и осторожно, игнорируя упрямо пытливые взгляды Юнги. Их быстро оставили в спальне наедине, только мама заглянула с чаем и печеньем на подносе, а потом быстро занесла еще одно одеяло и подушку. Чай выпили в тишине. Юнги не нашел в себе каких-либо слов, а Чимин, по всей видимости, вообще не горит желанием говорить. Он несколько раз касается по-прежнему красной скулы, едва заметно морщится, вздыхает и греет пальцы об остывшую практически полностью кружку. Его уже не трясет, но руки до сих пор немного подрагивают. — Хочешь… эм, поговорить? — предлагает Юнги осторожно. Чимин прикусывает нижнюю губу и, виновато опустив глаза, отрицательно качает головой. — Позже, — выдыхает совсем тихо. Юнги понятливо кивает и некоторое время роется в складках одеяла, пока не находит наушники. Он слегка улыбается, протягивает один: — Будешь? — и теряется, когда слышит не просто «да», а перемешанное с судорожным всхлипом. Ему не приходит в голову ничего лучше, чем быстро подключить наушники, включить музыку и неловко приобнять за плечо. Чимин под рукой каменеет на несколько мгновений, но после жмется ближе и прячет лицо в изгибе шеи. Его снова начинает мелко трясти. Юнги искренне пытается не паниковать, но… Но он совершенно не умеет успокаивать людей. У него первая реакция: бежать, куда глаза глядят, как можно дальше от тоскливых звуков и чужой боли. Дальше. Дальше. Дальше. Сердце грохочет в груди оглушающе, приходится часто сглатывать, чтобы хоть как-то справиться с волнением. Музыку затмевают едва различимые всхлипы и сбитое ими дыхание. Невозможно даже определить, какой трек играет, а может быть он вообще не играет? — Все хорошо, — выдавливает из себя Юнги и тут же спохватывается, — ну будет, ну наверное. Должно быть. Черт, я ужасен. Просто не плачь, пожалуйста. Чимин хихикает, но сквозь плачь, смех только пугает еще больше. Юнги пытается вспомнить, как врачи успокаивали его истерику, когда он на просьбу пошевелить ногой произнес тихо: «Как? Я… я не понимаю, я не умею, я… я не могу», — тут же впав в ярость и злые слезы. — Дыши, Чимин~а, пожалуйста, дыши, — практически умоляет, машинально поглаживая по спине, — мы же не в космосе, у нас кислород есть. Это в космосе его нет, там вообще ничего нет. Можешь себе это представить? Абсолютное ничего. — С-с-слабо, — заикаясь, хрипит Чимин. — И правильно, потому что там не так все просто, знаешь ли. Там не просто вакуум, там сложная материя, в которой все вязнет и… ну, существует. Ну, в теории. Так-то космос никто не понимает… Так вот, это так называемая темная материя. Ее впервые заметили еще в том столетии. Берсель писал в письме что-то типа: «Хэй, чел, я знаю, что не так с Сириусом, и почему он двигается непонятно как. Рядом с ним должен быть кто-то, кто на него так негативно влияет», — ну и потом, кстати, выяснилось, что рядом с Сириусом, как компаньон, летает белый карлик. Его, кстати, назвали очень оригинально — Сириус-Б. Вот. А потом стали замечать, что есть много несостыковок, которые можно объяснить только наличием какой-либо материи и вывели гипотезу темной материи. — Каких несостыковок? — Чимин шмыгает носом. Юнги с удовольствием отмечает, что его болтовня сработала и рыдания прекратились. Он продолжает рассказывать о темной материи, сильно сомневаясь в точности своего доклада. Знал бы, прочитал снова статьи, подготовился, а так приходится уповать на память. Чимин слушает заинтересованно, но засыпает примерно на объяснении формул плотности вселенной. Юнги облегченно выдыхает и ерзает, устраиваясь поудобнее. Он, поддаваясь какому-то внутреннему порыву убирает пряди челки с лица Чимина, испуганно дергаясь, когда тот хмурится во сне и зарывается лицом в шею глубже, едва не залезая всем собой на грудь. Дыхание спирает лишь на мгновение, потом сердце перестает быстро стучать, и Юнги осторожно укладывается поудобнее перед тем как провалиться в крепкий сон.

***

Утро встречает его ноющей шеей и затекшей рукой. Спать в одной позе было решением глупым и необдуманным. В доме привычный небольшой шум. Бегают дети у соседей, кто-то прыгает сверху, а в родной квартире родители негромко переговариваются, иногда смеясь чуть громче. Их голоса перебивает шипение масла на сковороде и бормотание телевизора. Юнги вдыхает глубже запах чего-то жареного и уже хочет встать и посмотреть, чем так вкусно пахнет, когда в его руку крепко вцепляются пальцы. — Ты куда? — хрипит Чимин. Он едва открыл слипающиеся глаза и сонно осмотрелся вокруг себя. Его губы забавно округлились в незамысловатое «о», а потом он выдохнул. — Черт. — Ты чего это? — тут же спросил Юнги с любопытством. — Да я забыл, что я тут, — Чимин с трудом сел и потер опухшее после ночных слез лицо ладонями. — Извини, приперся тут к тебе, устроил истерику и вырубился. Ужасно просто. — Чимин, — тихий вздох, — тебе не за что извиняться, я… наоборот рад, что ты здесь. Скажи мне, только честно, ладно? Каждый раз, когда ты был на балконе, по твоим словам, ты врал, да? Повисает тишина. Теперь все уютные звуки дома достигают будто из-под толщи воды. Они где-то там, далеко. Здесь только едва уловимое дыхание и опущенный взгляд, прикрытый ресницами. Больше всего на свете сейчас Юнги желает, чтобы этот взгляд поднялся ему в глаза и открыл всю ту бурю в душе, которую скрывают черные хрупкие ресницы. Он не торопит. Ничего не говорит. Предпочитает молчать и ждать, рассматривая следы от подушки на щеках и уже появившийся синяк на скуле. Прежде чем успеть обдумать свои действия, Юнги тянется за кремом, всегда лежащим рядом с кроватью после его постоянных падений, и замирает с ним в руках, не понимая, что делать дальше. В его голове был четкий образ: он выдавливает каплю мази на подушечку пальца и осторожно наносит на ссадину, — но это слишком странно. Как теперь быть — непонятно. Чимин наконец делает глубокий вдох и начинает говорить. — Не совсем. Обычно я у Чонгука ошиваюсь. Но иногда приходится гулять всю ночь по городу. — Подожди-подожди, а полиция? Почему тебя не ловят? У нас город маленький, в толпе не затеряешься, ночью улицы пустые совсем. — Я… эм… прячусь на деревьях, знаешь? Как выяснилось, наверх мало кто смотрит, поэтому… эм… ночи, когда Чонгук не может меня приютить проходят в прогулках и сидении на ветках. К тому же так я не усну и не попадусь никому. Да и вообще, фонари гаснут же, ну, почти все, поэтому меня не видно никому. Снова повисает тишина. Но она длится недолго, всего несколько секунд, пока Юнги не выдает емкое: — Пиздец, — он трет лицо руками, стараясь уместить информацию в голове и не сойти с ума. — Зачем? Почему ты, ну не знаю, не сидишь дома? — Мама постоянно пьет до белочки. Иногда, в лучшие дни, она одна, и можно заныкаться в комнате, спрятаться под кровать там, если ей что-то в голову стукнет и ее начнут преследовать кошки какие-то. Это звучит смешно, но, когда тебе женщина кричит: «Они везде, они вокруг меня», — начинает носиться по всему дому… это не смешно. Когда нуна жила с нами, она всегда закрывала дверь в нашу комнату на замок и… напевала мне, чтобы отвлечь, но сейчас я один и мне приходится вслушиваться в каждый шаг. Проще убегать от ментов. — И это в лучшие дни? — тихо спрашивает Юнги, борясь с комом в горле и нестерпимым желанием обнять, защитить, уберечь. — Что же тогда в худшие? — Ну… с мамой могут бухать все алкаши двора. И алкашки тоже. Первые могут полезть в драку из-за ревности. А вторые… — Чимин замолчал, побледнев. В его глазах блеснули слезы, а полные пухлые губы жалко затряслись. Юнги не выдерживает и крепко обнимает, прижимая к себе. Все самые худшие сценарии мелькают в голове и медленно сводят с ума. — Е-е-если бы не д-д-дождь я бы не пришел, честно, я не хотел… — Какой же бред, Чимин! — с затаенной обидой и злобой произносит Юнги. — Ты должен приходить ко мне в такие дни. Слышишь? — он отстраняет его за плечи и заглядывает в полные боли и отчаяния глаза. И почему-то сейчас Чимин выглядит особенно прекрасным. Открытым, хрупким, доверчивым, мягким. Его теплые карие глаза мерцают непролитыми слезами. Пухлые губы ярко выделяются на непривычно бледном лице. — И не только в такие, в любые дни. Мои родители — самые понимающие и добрые люди, они примут тебя всегда. А я уж тем более. Не нужно шататься по городу ночью, ясно? Как ты вообще зимой выжить собирался? — В подъездах тепло, — бормочет тот в ответ, заливаясь румянцем. Юнги пускает нервный смешок, и они начинают глупо истерично смеяться, глядя друг другу в глаза. — Ты очень сильный, — шепчет Юнги, когда их несуразный смех стихает. — Я даже не думал, что бывают настолько сильные люди. Как ты умудрился остаться таким, когда вокруг столько грязи? Ты удивительный. — Это Сиён-нуна. Она не дала мне скатиться. Юнги отрицательно качает головой и только сейчас понимает, насколько близко они друг к другу сидят. Между из лицами буквально несколько сантиметров, дыхание оседает на губах, сушит их теплом. Становится жарко и неловко. Чимин остраняется первым, когда к ним в комнату осторожно стучат. — Да можно, можно, — ворчит Юнги с легкой улыбкой. Саран заглядывает к ним, внимательно осматривает красные глаза обоих, но никак это не комментирует, только зовет за стол.