Владыка Теней

Минхо жадно глотнул воздух, стоило ему ощутить боль в районе груди. Дышать было тяжело, и он ужаснулся, когда не увидел вокруг себя знакомую комнату. Это был не его дом. Он сидел в лодке. Такой, к которой у него не было доверия: дряхлая, будто уже пропитанная старостью и водой, хоть и не издавала звуков. Его зрение все не могло сфокусироваться на чем-то одном, и дно лодки оказалось самым ярким в его памяти. Человек, сидящий рядом, прокряхтел: — Платить есть чем? Минхо медленно поднял голову. Ему понадобилось время, чтобы увидеть человека перед собой лучше, чем размытой фигурой. Это был мужчина, возрастом не меньше лодки, в которой он находился. Выглядел, мягко говоря, ужасающе. Лохматые темные волосы, не знавшие ухода; старческое, грубое лицо; кривые пропорции лица, которые сами по себе вызывали отвращение. Острый взгляд, как наждачка, впился в него. Ли медлил, замечая, как странно он был одет — его нагое тело скрывала лишь рваная на плече и бедрах ткань, — он не стал задерживать свой взгляд. — Быстрее. Либо плати, либо вон. Голос у мужчины тоже был не из приятных. Как скрежет. Минхо очнулся лишь тогда, когда во рту почувствовал непривычную тяжесть — будто под языком что-то лежало — но не стал ничего предпринимать. Голова до сих пор была ватной и мало что понимала. Взгляд медленно поднялся дальше скудного судна — вода, темная в плохом освещении, как оказалось, факелов, чуть мерцала, но отнюдь не дружелюбно. Опасно сверкала. Так, что его собственное в нем отражение было искажённым. Взор протянулся по стенам, узнавая в них пещеру. Мрачную, местами с подвешенными факелами. Ощущая себя куклой, он встретился взглядом с мужчиной, который так и замер, с деревяшками в руках. Секунда, и его рука, удерживающая одно из вёсел, поднялась и смахнула его в воду. Только тогда, уже одной рукой в воде, он смог крикнуть. Что-то, что было у него под языком неприятно ударилось, и услышав этот звук, не успев намочить больше, чем правую руку по локоть, мужчина вернул его в лодку. — Чего молчал. Выплевывай. Мир покачнулся на секунду, перед тем как его вывернуло даже чуть раньше, чем неизвестный мужчина рядом с ним произнёс эти слова. Золотая монета упала на его колени, и старец быстро забрал ее. Его будто отпустило: лодка начала свой путь, весь тот сонный капюшон, в котором он, кажется, был все время, спал ему на плечи. Дышать стало легче, хоть он бы и не сказал, что в пещере не было душно. Минхо уже различал все фигуры вокруг себя и свою в первую очередь. На нем была та одежда, которую он привык на себе видеть: штаны и майка, которая облегала его тело достаточно, чтобы ему было комфортно. Хотя бы что-то осталось прежним. Мужчина напротив же приятнее на вид не стал — лишь хуже, учитывая, как он чуть не столкнул его в воду. Рука, кстати говоря, правая и его любимая до этого, чуть зудела. Он не будет удивлен, если эта вода — дом микробов и раздражителей его кожи. Ему хотелось бы спросить что-то, в конце концов, если это сон, то должно быть не в трезвом его состоянии, но почему-то не мог. Будто страх от того, что его чуть не выкинули на борт, реален, и это не тот случай, когда его действия не несут последствий. Решив прислушаться к собственному предостережению, он отвел взгляд. Река, по которой они плыли, не была широкой, чем давала возможность видеть берега камней рядом ближе обычного. Блеск, который исходил от реки, отдавал опасные блики на стены и камни. На секунду Ли даже начало казаться, что все здесь выглядит не так ужасно, как ему показалось на первый взгляд. Какая-то своя, но имеющая право на жизнь, атмосфера. На берегу из камней, дальше, где им еще предстояло проплыть, стоял циклоп. Минхо взял свои мысли назад. Чтоб его крутило шахтой, но ни хрена это место не атмосферное. Существо стонало, гнусаво и мерзко, пока они приближались. Ну нет. Сталкиваться, даже в собственном сне с циклопами он точно не намерен. — Эй, старец, тормози своими вёслами! Слышишь нет? Останови лодку! — Минхо говорил все быстрее, потому что мужчина его не слышал. Греб вёслами дальше, будто его тут и не сидело. Паника. Животный ужас. Подрал бы он того, из-за чего он видит всю эту дичь. И когда он был уверен, что происходящему пришел конец, рядом с циклопом, буквально позади него и сквозь него, прошел человек. Парень, может быть, чуть его старше. Его глаза были закрыты, когда он, буквально, прошел сквозь пещерного монстра. Циклоп, в свое время, предпочел лишь рыкнуть в его сторону. Его передёрнуло, но он сдержался от ругани. Парень, как смертник, до сих пор с закрытыми глазами и нечеловеческими способностями, сел рядом с ним. Минхо заставил себя усидеть на месте. Как по щелчку, парень начал приходить в себя. Медленно, заторможенно и испугано начиная озираться. «Это ведь буквально я недавно, — ошарашенно подумал Ли. — Не могло же быть, что сейчас все повторится?» —Платить есть чем? Человек рядом с ним, хоть и медленно, но кивнул, и сам извлёк монету. Мужчина удовлетворённо хмыкнул, перед тем как взять вёсла в ладони. Ему бы так. Без попытки быть утопленным. На его же удивление, парень пришел в чувство намного быстрее, чем он. Взглянул на него, немного нахальнее, чем следовало. — Хенджин, — он протянул ему руку, не отводя взгляда. — Минхо. Ли не стал протягивать руки, но кивнул. Хенджин рассмеялся. — Кто все время боится смерти, тот покойник среди живых. А ты уже умер, так чего нос воротишь? — Чего? — Минхо застыл, не понимая глубины его юмора. Парень посмотрел на него насмешливо, хоть и засомневался, когда протянул: — Ты ведь знаешь, что мертв? Ты буквально сидишь со мной в лодке, которой заправляет Харон через реку Стикс. Еще немного, и царство Аида станет твоим домом. Минхо замер, не в силах даже улыбнуться глупой шутке. Не может прийти в рассудок, потому что понимает: это не сон. Он реально умер. Когда тишина между ними стала осязаемой, Хенджин неопределённо хмыкнул — не знал, что стоит делать дальше. Свыкнуться с собственной смертью было трудно. Проще было поверить, что он ебнулся, нежели держит путь в царство Теней. Минхо помнил пару лекций о греческой мифологии, но в таких неуклюжих и коротких мазках красок, что не мог нарисовать полноценную картину. Протянул недоверчиво: — Тебе откуда знать? — Я изучал Грецию. — О, — лицо Ли вытянулось. Он взглянул на парня новым взором. — Можно было догадаться. — Конечно. Ты похож на того, кто не знает слово догадка, — Хенджин продолжал колоть его выражениями, нахально улыбаясь. Для него, казалось, все было более чем привычным деянием. — Иди на хер. Минхо гневно молчит, прежде чем интерес побеждает: — Ты помнишь все, что было? — Да. Смерть не помню, если ты об этом, — парень сделал ощутимую паузу, и когда поймал цепким взглядом его поджатые губы, рассмеялся. — Это было бы слишком просто, не так ли? Минхо заметно сдулся, отворачиваясь от болтливого парня. Его начинало это знатно раздражать. Кажется, этим он рассмешил Хенджина еще больше. — Да ладно, — Хван не мог остановиться, глядя на него с явными смешинками в глазах. Парень хохотал и кашлял от долгого смеха одинаково громко, зля Минхо все больше. —Ты откуда, чудик? — Не помню, — прозвучало так странно, что он добавил: — будто слюной растёрли. Хенджин замолчал, но смешинки продолжали танцевать в его глазах последний вальс, когда он уточнил: — Даже не помнишь, как выглядишь? Глаза Минхо сузились, когда до него дошло — он правда не знал. В плане, он мог описать. Рыжие волосы шторкой, которую он постоянно укладывал; красивые черты лица, но иногда слишком детские, будто ему семь, а не двадцать семь; темный взгляд, но слишком ярко выраженный блеск, из-за которого его сравнивали с котом из Шрека. Только вот он ахринеть как сильно кусался. Он и правда не помнит своего отражения. Встречи собственного взгляда с его видом в зеркале или в экране телефона. Твою же мать. Хенджин понял все сам — у Ли на лице все написано. Обреченно выдохнул, смешинки постепенно потухли в его глазах. Видать, самому стало не до смеха. — Такое не совсем норма, ты ведь понимаешь? — парень попытался поймать его взгляд, и ему удалось. Минхо смотрел на него, как бык на красную тряпку. — Это... Ай! Тебя хочет видеть сам Аид! Минхо чуть ли не рычит на него. Собственный язык распустился, когда он выплюнул, выравнивая счёт и перевешивая в свою пользу по колкостям: — Ну ахуеть, Хенджин! Еще скажи мне что-нибудь такое же громкое, пожалуйста. Я ведь все пойму и не сойду с ума из-за того, что плыву в лодке со стариком, который чуть не утопил меня в ебаной реке. Хван удивленно смотрит на него. Медленно хлопает в ладоши. — Да ты ещё тот орешек. Мы подружимся. — Еще чего. ... Они плывут так чертовски долго, что у Минхо не остаётся и капли терпения. — Какого хера? Ты раз в час вёсла крутишь, что ли? — обращался он к Харону, который и бровью не вёл на его вопросы. Хенджин лишь посмеивался. Из-за чего и сам ловил пару приятных: — Что смешного? Самому, что ли, не надоело? — Остынь ты, — Хван распластался в и без того маленькой лодке своими длинными конечностями. — Советую это сделать раньше, чем попадем в Тень. — Иди на хер. Голова раскалывалась. Он или начинал сходить с ума, или просто был нестабильно настроен, потому что такая странная реальность била в виски и отдавалась громкими ударами, как битье по барабанам. Оказалось, что эти удары были символом приближения их местонахождения к царству мертвых. Хенджин собирает себя, выпрямляясь. Слегка кривится, вероятно, из-за таких же громких звуков и выглядывает из-за спины Харона. Минхо повторяет за ним. — Какого... Река Стикс вела их прямо к спящему церберу. Чудовище было огромным, черным, что выделяло его в серой пещере. Каждая из голов нашла тёплое место на лапах, а хвост был неспокоен, покачиваясь в воздухе. Змеиные головки на концах шипели и шептались. — Он сторожит врата, — Хенджин не отрывает взгляда от цербера, когда говорит, — нас не должен тронуть. Его задача не выпускать мертвых и не впускать живых. Минхо скалится. От страха и раздражения одновременно. — Великолепно. Когда лодка останавливается у потертого камня, на котором и стояло царство Аида, он понимает, что уже не хочет покидать судно. Цербер храпит. Так, что, когда он встаёт на шершавую поверхность, его чуть ли не сдувает дыханием из ноздрей сразу трех уродливых голов. Вблизи он выглядел еще ужаснее: черная шерсть, как щетина, была больше похожа на иголки, нежели на покров; текстура шершавого носа и вывалившегося из одного из псов языка была похожа на щупальце. А говорить о запахе, что стоял около цербера, не стоило и говорить, потому что Минхо еле дышит. Хенджин хватает его за запястье. Очередной выдох чудовища заставляет их пятится. — Пошли. По сравнению с цербером они были просто лилипутами — Ли еще никогда не ощущал себя таким маленьким. Один его язык был как самая большая квартира, которую он мог себе представить. Врата открываются перед ними самостоятельно. Скрипят и ноют, пока раздвигают свои совсем не дружелюбные объятия. Минхо оборачивается, в страхе того, что трехглавый пёс проснётся, но этого не происходит. И у него просто не остается выбора, как, не вырывая руки из хватки Хвана, пальцы которого сжимали запястья слишком крепко, сделать первые шаги в подземное царство Аида. Свет словно никогда не был в царстве Теней даже гостем — в каждом уголке находилась черная, непроглядная пустота, которая отпугивала не меньше, чем цербер позади. На камнях — наскальные рисунки. Минхо даже не может разобрать, что, или кто на них изображен, потому что освещение слишком слабое и тусклое. А в камне, по которому они шли, виднелись жилки, в которых текла вода. Светлый ручеек оказывается единственным, что освещает им дорогу. — Мы так и будем идти вперед? — спрашивает он, когда кроме темноты вдали он не видит ничего конкретного. — Я тут живу, по-твоему? — Хенджин почти шипит. Минхо тоже шипит, ломая брови: — Кто из нас изучал Грецию, а? Про того пса знал, так думал, и здесь тоже. Едва заметно качая головой, Хенджин делает шаги в темноту. Ли чувствует искреннее раздражение от того, что ему вообще приходится объяснять свои слова. — Докачаешь, что я вообще говорить перестану. — Было бы славно. ... — Да блять, — ругается Хван, когда они идут по нескончаемому царству долгие часы. — Скажи хоть что-нибудь. Минхо едко усмехается. Молчит, качая головой нарочито ярко. Хоть и на самом деле, по телу ползут неприятные мурашки. В тенях, сделавшие все вокруг темным, казалось, засели бесы: страшные, с вытянутыми до корня языками, большими глазами и сумасшедшими улыбками, с кривыми, расколотыми зубами. Словно выжидая, пока они подойдут ближе, кряхтели и шуршали, заполняя эхо своими вздохами. И все это медленно сводило с ума. Минхо держится из последних сил, когда молчит и не говорит ни слова: как и попросил совсем ненавязчиво Хенджин. Единственное, что его спасает, так это болтовня Хвана, которая помогает и ему двигаться дальше: — Царство Аида так и описывалось: тени и вечное ощущение, что там кто-то прячется, — словно в подтверждение, неподалёку слышится хруст костей. — Может, так и выглядит смерть. Хрен знает, что из всего, во что мы верим, правда. Хенджин поворачивается на него. В очередной раз пытается разговорить, когда сдается, уступая: — Ладно, мне нравилось, когда ты задаёшь вопросы и шутишь. Улыбка расцветает на лице Минхо. Закрывая глаза на страх в пальцах, без тени дрожи отвечает: — Сразу бы так. А, — изо всех сил желая заполнить шуршание и скрип чем-то живым и человечным, Ли вспоминает: — знаешь, почему гречка дорожает? Виснет пауза. Хван молчит, ожидая продолжения. — Ты должен спросить почему. — Почему? — Потому что в Греции кризис! ... Хенджин рассказывает ему все, что знал: про то, как Аид жесток к душам, но при этом великодушен к их желаниям и навещает каждую, чтобы обеспечить покой для тех, кто того заслуживает; про то, как много мертвых в его царстве и как долгое время Аида считали врагом в Греции; рассказывает и о тенях, которые являются олицетворением царства Аида. — Это уже ненормально, — комментирует он, когда они идут прямо, избегая углов чертову вечность. Хван до сих пор держит его за запястье. — Может, надо остановиться? Хенджин замедляет шаг, который и без того не отличался скоростью. Босые ноги зудят и ноют, когда он смотрит на него достаточно нагло: — Чтобы что? — Прекращай, — Минхо не знает, почему, но каждый выпад парня рядом вызывает гневный вулкан. — Подумать надо. Он оглядывается. Ничего, кроме темных углов. Минхо делает шаг в сторону. Чужие пальцы дергают назад. — Куда? — Раз говоришь, что царством Теней место зовут, а самого Аида его Владыкой, так вход в него через них стоять должен, — Ли делает шаг снова, переступая через дрожь и страх, но сила Хенджина удерживает. — Или отпусти, или со мной иди. Они сталкиваются взглядами. Только сейчас Минхо видит, как глаза напротив залиты страхом до самых краёв. Таким, какой не бурлил даже в нём. — Кто говорил, что смерти боятся глупо? Ты уже умер, но боишься дать себе в этом отчет? — Нет, — Хван делает тяжелый шаг за ним, но останавливаться сразу же. Следующие слова вылетают, как самое сложное для него признание: — я темноты боюсь. Минхо позволяет себе усмешку. Хенджин готов разорвать его на месте, восприняв это как издевательство, но он вдруг отвечает: — А я высоты. Через силу Ли волочит зажмурившегося Хвана, похожего сейчас больше на комок чувств, нежели человека, ближе к тени в одном из углов. Минхо старается стереть из памяти силуэты бесов, что он раньше видел в полной темноте камня, когда протягивает руку. Она пропадает, съедается и растворяется прямо на глазах. Теперь самостоятельно ведя Хенджина, он тянет его на себя, теряясь в тени вместе с ним. И выходит уже совершенно в другом месте. Которое, как должно быть, звалось царством Теней. Всё вокруг покрыто слабым туманом, словно дым не успел спрятаться от его глаз прежде, чем он открыл их после темноты. Улица, что открылась перед ними была обычной. Если бы не была покрыта камнем, темным и старым. Домики в ряд были словно застывшими. И хоть в них горел свет, Минхо не мог поверить, что внутри них кто-то был. Слово «жил» не допускает даже его вздутая от мыслей голова. Все темное, покрытое чем-то, похожим на лед. Словно на всех опустили тонны синей и серой краски. Дорожка, на которой они оказались, вела вглубь царства — в туман. Минхо оборачивается на Хенджина. Запоздало опускает чужую руку и тянет: — Похоже, пришли. Хенджин смотрит на дома и тусклые фонари вокруг не с меньшим удивлением, чем он. — Мрак. — Советую уйти с дороги, мальчики. Минхо резко поворачивает голову. Так, что шея хрустит. Перед ними, ведя коляску с куклой, стояла девочка. Ей не больше десяти: пухлые щеки, но впалые глазницы, пустые и этим отталкивающие. Губы бантиком. Тонкая, лебединая шея, на которую упали светлые волосы и платьице по колено, белое и все в пятнах...крови? Коляска, которую она вела была ярко-розовой. На фоне темного царства она выглядела, как луч. — Мне с моей подружкой нужно пройти, а вы мешаете, — говорит девочка снова. Ее капризный тон просачивается сквозь платье. — Отойдете? Минхо переглядывается с Хенджином. Все еще испытывая шок, они одновременно делают шаг в сторону. Замирают у края, оставляя неровный асфальт пустым. — Спасибо, — благодарит она, с неоткуда взявшимся весельем и убегает, устраивая для ветхой коляски настоящую пытку. Кукла внутри едва ли не выпадывает при каждой кочке. — И что это было? — спрашивает Хван, стоит детскому смеху скрыться в тумане. Минхо набирает воздуха в лёгкие. Выдыхает долго, пока кидает взгляд на дорогу, с которой они ушли и, не решаясь возвращаться на нее, тянет: — Знаешь, мне куда больше нравилось задавать вопросы, а не отвечать... ... Минхо чувствует, как туман становится наряженным, заряженным током и готовностью, когда они с Хваном шагают по улице, всматриваясь в окна, где горел холодный тусклый свет. Из головы все не выходила та странная девочка — так резко появившаяся и так же быстро ушедшая. Ни в окнах, ни в тумане не было никого, кто мог бы развлечь их разговором до тех пор, пока сзади что-то не зажужжало. Он мгновенно оборачивается, наблюдая за тем, как за ними крадется... Пёс? Собака, шедшая за ними по пятам, была черной, как тьма в тенях, а глаза были пустыми, белыми. Такой же белый нос громко принюхивался к следам их босых ног. — Хенджин, — зовёт он, когда останавливается. Хван обращает внимание на животное сразу же. Не зная, что сказать дальше, он добавляет: — тут собака. — Спасибо за уточнение. Я ведь слепой, — упираясь взглядом в пса, который подходил к ним все ближе, он, теряя уверенность, спрашивает: — и зачем мы остановились? Пёс подходит к их босым ногам. Белый нос едва касается пальцев, замирает у его ног. Пустые глаза животного поднимаются на Минхо. Ли не может оторвать глаз. Эта собака точно не была обычным домашним питомцем. Даже без черных зрачков казалось, что ума в этом существе больше, чем в нем самом. Хенджин метается взглядом между ними. Садится на корточки и медленно тянет ладонь псу. — Ты, конечно, необычный, но... Пёс мгновенно отходит. Лапы цепляются за камень. Утробное рычание заставляет Хвана подняться и слегка поднять руки. — Ладно-ладно, — причитает он. — Чего стоять? Бродячий поди, есть хочет. Я вон, тоже, если честно. — Кажется мне, он нас не отпустит. Недоверчиво хмурясь, Хван, наперекор его словам, отходит. Ничего не происходит. Оглядываясь, Минхо осмеливается на шаг назад. Пёс громко лает. Хвост подпрыгивает и опускается, как плеть. — Или только меня. Пёс подбегает ближе. Минхо замечает, какие у того острые когти. Животное едва выше его колена, когда снова принюхивается. Хвост дружелюбно покачивается. Минхо оборачивается на застывшего чуть дальше Хенджина. Его лицо полно сомнений. Прибывание в мёртвом царстве совершенно не похоже на то, что он себе представлял. — Я слышал о том, что по некоторым источникам, — Хенджин растягивает слова, высказывая всю неуверенность в той информации, что ведал, — у Аида, помимо цербера, есть еще помощники. Минхо на пробу протягивает руку к псу. Он не отходит, позволяя пальцам аккуратно пройтись по морде, но не высказывает одобрения. Будто терпит. Он убирает руку сразу же, как чувствует это. Животное, кажется, благодарно ему за этот жест. — И чего ему надо? — Я с собаками на ты, по-твоему? — Хван раскидывает руки. — Блять, ты снова начинаешь, — оборачиваясь, он рычит не хуже пса, — кто из нас грёбаный умник по греческой мифологии? — Но не по псам же! Их перепалку останавливает лай. Собака касается лапами его коленок, вставая на задние, и на секунду он пугается, ведь в памяти застряли острые когти, но боли не наступает. Пес спрятал их. Белые впадины отрезвляли лучше любых слов: колкие выражения стерлись. Минхо спрашивает, так, словно животное в силах ему ответить: — Если ты от... Ты меня проведешь, или что? Пёс словно улыбается, когда спрыгивает с него и бежит по дорожке. Минхо смотрит на Хвана и жестом зовет за собой, когда следует за животным. Но собака, словно чувствуя его, рычит. — Похоже, я тут лишний, — Хван выглядит так, словно рад. — Ему нужен только ты, как уже понял. — А что будешь делать ты? — Не думаю, что царство настолько огромное, чтобы мы друг друга не нашли, — на губах Хенджина расцветает улыбка. — Ты, по-моему, не хотел, чтобы мы подружились. С такой же нахальной улыбкой Минхо отвечает, прежде чем последовать за ждущим псом: — Иди на хер. ... Минхо и сам не знает, почему, но расставание с Хенджином не вызывает у него страха, как и пёс, ведущий его к... Аиду? Может быть, страх теперь ему недоступен, но то, что он испытал, увидев девочку с коляской, нельзя было назвать иначе. Он вообще не уверен, что правда мертв, потому что желудок начинает зудеть, чесаться и кричать о том, чтобы его заполнили. Асфальтированная дорожка заканчивается совсем незаметно, как и спрятавшиеся за стенами дома. Когда Минхо замечает это, вокруг лишь пустое, выжженое поле, серое и грязное. Пёс останавливается. Громко лает, но не на него, а в пустоту перед ними. Словно звал. Минхо собирает себя заново, когда среди мрака, пустующего и кинутого, появляется серебряный трон, а на нем, раскинув ноги пошире, сидел мужчина. Выглядел он, без сомнений, как Бог. А ведь он им и был. Владыка Теней имел бледность лица — такую, что та едва не просвечивала сквозь кость проступающие вены. Глаза темнее теней вокруг, но будто не до конца заполненные, чего-то недостающие; брови, как и волосы, иссиня-черные. На фоне фарфоровой кожи казалось, что перед ним красивая, но жуткая кукла. Губы в виде сердца, которые едва заметно сжимались. Кожаный плащ до колен выделял широкие плечи, скрывая достаточно узкую талию и бедра. Раскинув ноги настолько, сколько позволял трон, он смотрел на него сверху-вниз. Серебряный трон, на котором сидел Аид, сиял, но не как украшение. Опасно сверкало, в стать своему хозяину. На его спинке, как стрелы, торчали копья с черными наконечниками. Смотря в разные стороны, они создавали некий хаос вокруг. Основание трона было заполнено узорами, чьими-то отпечатками пальцев, словно еще не до конца застывшую фигуру трогали мертвые души, вымаливая у Владыки прощения. Пёс, довольно виляя хвостом, приблизился к мужчине. Его взгляд прошёлся по животному намного теплее, чем когда он смотрел на Минхо. Едва поманив пса ладонью, он послушно заходит в его тень. Минхо хмурится, только сейчас замечая, какая огромная, черная была тень у Аида. И он понял, почему не заметил ее раньше: был уверен, что это выжженная трава. Но она оказалось чужой тенью. Такой же озадаченный, Ли оборачивается. Почти ругается, когда понимает, что у него тени нет совсем. Как и не было у Хенджина. Не было и у той странной девочки. Ни у кого, кроме как покровителя царства мертвых. В тенях которого скрывался настоящий зверь. Теперь Минхо замечает, как глаза Владыки становятся бездной, темной и поглощающей. Ничего, что не хватало бы его цепкому взгляду, не было. Аид смотрел на него, но словно был отвлечен чем-то иным, когда он не закрывает свой поганый рот прежде, чем спросить: — Милый пёс. Как его зовут? Минхо хочет, чтобы голые ступни продавили в земле яму, в которую он себя закопает. Заживо. По плечам текут монстры страха, когда глаза мужчины на троне опасно блестят. — Хаос, душа, — его голос, кажется, отдается внутри него эхом. Не говоря больше ни слова, он снова теряет заинтересованность, но вскоре добавляет: — Хан Джисон моё имя, но тебе велено обращаться ко мне Владыкой. Минхо молчит. Знает, что выскочит ещё одно лишнее слово, которое его закопает, но уже руками Владыки. Джисон обращается сам: — Я исполняю желания тех, кто того достоин, — лениво говорит Аид, постукивая пальцами по трону. — Одна душа попросила брата, похожего на куклу, которую она всегда носит с собой, — цепкий взгляд клюёт его в череп, когда он заканчивает: — ты им и станешь. — Моё желание никому в горле не встало? — Минхо не может избавиться от страха, током ударившего все тело, когда Хан сужает глаза. — Может быть, я не хочу быть ее братом? — Я не спрашиваю тебя. Глаза Владыки становятся красными — как огниво. Горят внутри, обжигая даже с немаленького расстояния между ними. Его голос становится грубее, почти рычащим: — И я уже сказал, как велено ко мне обращаться. Минхо с трудом проглатывает ком. Горячий, он спускается к животу и урчит. — Как скажете, — он почти выплевывает, когда омерзительно дополняет, спустя долгую паузу: — Владыка. Расслабленные до этого пальцы, постукивающие по трону, замирают. Взгляд и без того ужасающих, красных глаз вонзает, приструнивает: — Я лично проконтролирую, как ты, душа, станешь братом для девочки. Если ослушаешься - наказание получишь, — когда Ли готов фыркнуть, Хан сжимает пальцы. Минхо чувствует, как губы склеиваются. — Не смей. И Минхо слушается. Опускает голову, не в силах открыть рта. Внутри так и пульсирует раздражение, но он не может выпустить его. — Это не твой мир, душа, — Владыка осматривает его с ног до головы. Оценивает. — Желания тех, кто показывает зубы, я не выполняю, — Аид встаёт. Делает шаги к нему. Минхо видит, как чернота скользит по земле. Джисон выше него, когда встаёт напротив. Место, куда он смотрит жжёт, как от ожога. — Подними голову. Минхо едва сопротивляется, когда слушается. Глаза Владыки вновь черные. Глубоко черные, как темнота тени. Чужая рука хватает его за подбородок. Приподнимает. Хан смотрит на него так, что Ли совершенно не в силах прочитать эмоции. Словно их и не было. Подбородок начинает печь. Кажется, что тело Аида горячее, раскаленное до бешеных температур. Минхо морщится, когда жжение начинает приносить боль. Но он не может поднять руку, чтобы отдернуть чужую. Тень, окутавшая их, словно заставляет его стоять на месте статуей. — Отпусти, — просит он тихо, едва сумев приоткрыть губы. Джисон приподнимает одну бровь. Требовательно. Минхо сдается. — Владыка. И он отпускает. Делая шаг от него, Ли медленно возвращает контроль над собственным телом. Начиная шеей и плечами, заканчивая ногами. Владыка, не сказав больше ни слова, испаряется в тенях вместе с троном. Оставляя его, опустошенного, одного. ... Он чудом доходит до улицы, с которой начался его путь, самостоятельно. Ступни адово жжёт — от долгой ходьбы и не спадающего жара на подбородке, где его коснулся Владыка Теней. Минхо больше всего ненавидит беспомощность. Состояние, когда он не в силах противостоять тому, что предоставляет угрозу. Он даже не знает, куда идёт — ноги просто направляют его по асфальту, дальше и дальше, пронося мимо домов и калиток. Пока из тумана не выходит ярко розовая коляска, а за ней и девочка. Ее впалые глазницы пугают куда больше, когда она вдруг улыбается: оставшимися молочными зубами. — Братик! — она семенит к нему, пока коляска терпит очередные неровности асфальта. — Брати-ик! Минхо уворачивается. Девочка проносится мимо, но сразу же оборачивается, останавливаясь. Он готов кричать от несправедливости, когда понимает — эта девочка именно та, с кем ему нужно играть в дочки-матери. Осознание ударяет его примерно так же, как могла коляска — неприятно, оставляя за собой мерзкое ощущение слизи. Девочка капризно дует губы. Ее бровки хмурятся, когда она разворачивает коляску и подходит к нему. Минхо сдерживает шаг назад всем своим оставшимся нутром. — Как мне тебя назвать, — не спрашивает, а рассуждает она, пока он смотрит на ее светлую копну волос с особой неприязнью. Неопознанные капли, напоминавшие кровь на ее платье, цепляли глаз куда больше, чем впалые глазницы. — Может быть, Дурак? Или Хвост? — У меня есть имя. Минхо, — выдавливает он, стиснув зубы. Очевидно, маленькая, жуткая девочка была далека от огненных глаз и таких же пальцев на лице, заставляющих его застыть, выдерживая боль, но аккуратность добавилась в его поведение. Кто знал, что может произойти, прими он наказание за непослушание. Даже мертвым ему не дают покоя. — Будет новое, — без тени смущения отвечает она, прикладывая палец к детским пухлым губам, — я Ада, а ты будешь... Падла! Ада радостно хлопает в ладоши. Прежде, чем он успевать вставить слово, обхватывает его мизинец и безымянный палец своей маленькой ладонью и ведёт за собой. Минхо настолько близок к тому, чтобы отдернуть руку, что вены на шее пульсируют. Ладошка Ады совсем крошечная, но до жути ледяная — словно снег, обожгла льдом в первые секунды, но расплавилась и стала теплой. Он надеется, что он только что не отдал девочке что-то большее, чем собственную гордость. Хоть и ее потерять стало сильным потрясением. Черт внутри бьется, как в клетке — язык едва держится за стиснутыми зубами, и только взгляд выдает все его раздражение и брезгливость. Когти царапают легкие, медленно сдирая остатки осторожности. Ада приводит его к калитке, где стоял домик — на самом деле, выглядевший куда лучше, чем она сама: два этажа, окна, где не горел свет, но присущий всем здесь серый, мраморный цвет с трещинами по краям. Но девочка, заводя его в калитку, ведет за дом. Туда, где стоял сделанный, очевидно, самостоятельно, шалаш. Натянутая ткань, похожая на зелень, цеплялась за колышки, не выше, чем сама Ада; ветки торчали в разные стороны, удерживая ткань и делая его острым, отталкивающим для незнакомцев; раскинутые игрушки рядом, но, видимо, ей уже совсем не нужные. Ада, наконец отпуская его пальцы, мигом проскальзывает в полуоткрытые шторки ткани, внутрь самодельного ночлега. Минхо не двигается с места. Желания залазить в шалаш нет от слова совсем. Брезгливость берет над ним вверх, когда он кривится, вытирая пальцы об штаны, словно на них осталась кровь. Когда проходит пара минут, Ада кричит ему из шалаша: — Ты идешь, Падла? Изо рта так и рвётся: «не иду», но клетка, названная его легкими, и черт, прозванный его именем еще не способен прорвать прутья, поэтому он, чувствуя, как бурлит в животе, оттягивает шторку и, в последний момент пригнувшись, проходит в самое сердце детской обители. И моментально желает из нее вылезти. По стенам расположились куклы — настолько много, что висели едва не на два слоя. Но Минхо только сейчас обращает внимание на лица этих кукол. Они все одинаковые. Как и та, что лежала в коляске, все они на одно лицо — чертовски похожие на его. У тех, что висели на стене, были явные поломки: у ближней, что была у его носа, лишена глаз; позади нее торчит выдранная нога, а около самой Ады, прямо за ее спиной, одна лишь голова, с вырезанным ртом в жуткой улыбке. В руках девочки новая, еще красивая и не изуродованная кукла. Она с детским восторгом протягивает его маленькую копию к нему и восклицает: — Давай играть! Он не делает и попытки, чтобы протянуть руку. Касаться игрушек в этом месте — последнее, чего ему хотелось. Ада начинает капризничать, когда прижимает куклу к себе и гладит ее по волосам, успокаивая: — Падла, ты его обидел! Минхо сдерживает порыв грязных слов. Выдавливает из себя натянутое: — Я прошу прощения. Девочка вдруг ярко улыбается полупустым ртом. Подпрыгивая в сидячем положении, она продолжает обнимать игрушку, пока говорит: — Он простил. Посчитай считалочку! — Считалочку? — Ада активно кивает. Минхо мысленно взрывается. Его натянутый голос почти рвётся: — обезьяна Чи-чи-чи, — девочка начинает качать головой в слоги, водя пальцем от глаз к носу, губам, шее, рукам и ногам куклы. — Продавала кирпичи, — его голос все тише, когда он наконец присаживается на корточки, чтобы не мучать свою спину и дальше. — Не успела все продать, — Ада продолжает водить пальцем по кукле. Минхо только сейчас всерьёз обращает на это внимание. Следующие слова выходят на грани между непониманием и обреченностью: — улетела под кровать. Маленький пальчик останавливается на шее. Невинная, но вселившая в него озноб, улыбка, трогает детские губы, когда до сих пор крошечные ладони обхватывают шею куклы, так сильно на него похожую, и скручивают, до того момента, пока по шалашу не раздаётся громкий, выбивающий из головы все мысли, щелчок. Лишенная головы, игрушка, последнее, что он улавливает перед тем, как Ада шепчет, замечая на его лице ужас: — Братик... — Да какой я, мать твою, тебе братик! Минхо даже не сопротивляется, когда, как он думал, чертик внутри него, вырывается из груди. На самом деле, он чувствует, как в лёгких все это время сидел копивший силы дьявол. Он подрывается с места — запоздало ощущает, как макушка упёрлась в натянутую также сильно, как и его тело, ткань. Чувствует, как затекшие мышцы удерживают на месте. Но рот ему никто заткнуть не смог. — Никакой я тебе не брат! — почти кричит Ли, с ужасом смотря на голову, так похожую на его собственную. — И не стану никогда. Ты просто, блять, сумасшедшая! Ада всхлипывает. Кукла в ее ладошках падает на коврик, а сама она поджимает губы, сдерживая еще один громкий всплеск. Минхо понимает, что пора остановиться — еще немного, и перед глазами потемнеет, и он уже даже не задумается, поливая ребенка бензином. Перед ним душа маленького ребенка. Маленького. Ребенка. Минхо пытается изо всех сил вернуть прошлое, хоть и натянутое, но спокойствие. Заглядывает в глаза Ады и видит в них тихое восхищение от содеянного, и накатывающие воду к глазницам слёзы. Ада точно любила то, что делала. Ей нравилось уродовать куклы, похожие на него. Нравилось делать из них чучел, без голов, ног и рук, и неизвестным образом доставать новые. Бурлящий котелок загорается раньше, чем он успевает его остудить: — Срать я хотел, что ты желаешь, ясно? Я не собираюсь пахать после смерти, присматривая за ненормальной девкой, отзываясь на «Падла», как ебанная собака! — Про собаку было лишним, душа. Минхо вздрагивает. В тенях, позади Ады, стояла уже знакомая фигура. С бордовыми, сияющими ждущим его наказанием, взглядом. В горле сразу же образуется ком — такой, что сглотнуть не получается. Огромная, черная тень течет по шалашу. Владыка пригибается, но при этом все равно выглядит в два раза выше него. Ада начинает рыдать. Ладони, совсем недавно сломавшие куклу, прижимаются к глазам, пытаясь скрыть детскую печаль. Джисон не отрывает глаз от застывшего Ли, когда отчеканивает: — Я предупредил, что прослежу за тобой, — выходя из тени, он одним рывком поднимает ткань шалаша. Там, где был выход. — Выйди. И исчезает в темноте, заполнившей шалаш. Плач Ады не прекращается, когда он едва выходит — ноги тянет, но уже не из-за того, что он их напряг. Все его нутро подсказывало, что то, что ждет его за пределами жуткого шалаша — куда страшнее маленькой девочки с хобби ломать игрушки. Аид ждёт его на полной мрака и теней улице. Колени предательски убегают, оставляя чашечки без руководителей. Бедные, суставы подрагивают, с трудом удерживая его на ногах. — Ты ослушался. Хан возвращает глубину черных глаз. Огонь потухает, но Минхо до сих пор чувствует жар на лице. Словно ожидая, что он вновь скажет что-нибудь особенно дерзкое, склоняет голову. — Твое имя? Губы сжимаются. Ли пытается отвести взгляд, чтобы справится с рвущимися колкостями, но понимает, что не может — примагнитило, как к холодильнику. — А тебе какое назвать? То, что мне матерью дано, или то, что моя новая сестра придумала? — выскальзывает с языка. Минхо слизывает остатки едкости с зубов. — Или, может быть, еще ты мне третье выдумаешь, Владыка? — Первое, — вдруг игнорируя его тон, отвечает Хан. Его голос почти звенит в ушах. Так назойливо, что хочется отмахнуться. — Минхо. Владыка поправляет и без того идеально посаженный на плечи плащ. Оглядываясь куда-то в темноту позади, тихо зовёт: — Хаос, — пёс, виляя хвостом, выходит из теней своего хозяина. — Подойди. Хаос лает. Минхо мерещится, что в этом звуке он считывает тихое «понял», когда животное подходит к нему. У него, как и раньше, не возникает страха, в отличие от вида Владыки, и он даже позволяет себе нежно растянуть губы, когда влажный белый нос пса касается его ладони. Такой же белый, снежный язык ведет мокрую дорожку по его пальцам. Он слегка касается морды Хаоса. Легко, словно случайно. Пёс, в этот раз, не показывает недовольства. Толкается в ладонь и смотрит на него с пустым интересом. И мгновенно отходит, уловив в его ответном взоре что-то, что ему было нужно. Джисон продолжает смотреть прямо на него, пока прислушивается, вероятно, к Хаосу, который вновь зашел в его тень. Минхо поражается, насколько по-разному он мог реагировать на собственный страх. Он, без преувеличения, трясётся на месте. Мелко, но, чёрт возьми, дрожит, как банный лист у самого сокровенного места. Но его голова оставалась относительно холодной — выдала столько оборонительных ругательств и пустых угроз, что он уже перестал считать, сколько раз он кому-либо нагрубил. Владыка обращается к нему в тот момент, когда его колени готовы рассыпаться. — Так вот, Минхо, — собственное имя из чужих уст звучит необычно мягко. У Ли бегут мурашки от такого произношение. — Твоё наказание будет исполнено, как я и говорил. Вопрос чешет корень языка. Минхо кажется, что он видит тень усмешки на лице Владыки, когда он говорит: — Спрашивай. — Когда я смогу загадать желание? — он спешит добавить, когда черные глаза требовательно глядят в душу: — Владыка. Хан несет все спокойствие и гордость, сквозящее во всех его телодвижениях, когда он хрипло оповещает: — После наказания. И щелкает пальцами, в один миг забирая тусклый свет. Минхо краем уха слышит рычание Хаоса, пока тень поглощает его разум. ... Пахнет жаренным. Чем-то особенно маслянистым, словно груду сковородок, на которых без устали жарили рыбу, оставили в одном помещении на долгие часы. Минхо ненавидит все, что связано с маслом и жаркой. Взгляд мутный, небрежный, когда он открывает веки. Груз, подвешенный на бровях, давит, склоняя к тому, чтобы прикрыть глаза вновь, но над головой противно жужжат. Ах да. Минхо панически боится мелких тварей, получивших название «насекомые». — Какого хрена?! Он моментально вскакивает — и больно врезается в потолок клетки. «Клетки?» Маслянистый воздух, кажется, успел осесть и на его языке: поверхность была скользкой, липкой, намазанной вазелином и фиг пойми, чем ещё, когда он отплевывается. Он едва в силах поднять голову, чтобы увидеть, кто был над его головой, и сразу жалеет об этом, потому что это были три, особо крупных, майских жука. Минхо начинает грызть страх. Надкусывая остатки его спокойствия, он с желанием жевал и сплевывал. Жуки летали над клеткой, противно перебирая тонкими лапками. Минхо вдруг чудится, что их глаза схожи с человеческими, и в них читается явный голод. Такой, словно его уже начинали жарить. — Кыш! — пытается тихо он. Твари замирают, переставая жужжать, но их глаза горят дикостью еще больше. Минхо повторяет громче, махая рукой прямо у прутьев клетки: — кыш! Майские жуки начинают биться в разные стороны. Ли замечает, как один из них едва не залетает к нему с особо громким шипением. — Брысь! — он уже не в силах скрыть крика. Ладонь со всей силы ударяет по потолку клетки. Ему даже кажется, что он случайно касается одну из тварей мизинцем: хочется отрубить его себе сразу же. Жуки мигом поднимаются вверх. Дико шипя, они почти скалятся на Минхо в ненависти. Минхо осматривается, в попытке победить страх, но загоняет себя еще больше, когда обнаруживает, по меньшей мере, дюжину клеток недалеко от него, вдоль стены. Сделанные из тех же прутьев, обмотанные чем-то склизким, он, честно, не хочет, но замечает, как что-то густое, напоминавшее кровь, стекает вниз с характерным хлюпаньем. Минхо, кстати, боится крови. Просто терпеть не может. Ни на себе, ни на ком-либо ещё. Клетки по размеру такие же, как и та, в которой сидел он сам — вмещаемая в себя сидячего взрослого человека. Забившись в угол, Ли лихорадочно думает, что это не наказание: это его персональный ад. Только сейчас до него доходит, что этот гнилой, масляный запах совершенно не из-за жуков. Не из-за стекающего по нему пота и не из-за масла от еды. Это был запах, присущий затвердевшей плоти и запекшейся крови, которая впиталась в прутья и пол, обняла это помещение, поселив к себе жуков и прочих тварей, которые еще не проявили себя. Откуда-то позади него заскрипели половицы. Жуки над его головой по-птичьи озираются, забиваются дальше от него, в углы и щели, словно что-то, или кто-то за его спиной был важнее, чем услада поиздеваться над ним. Когда уже очевидно, что кто-то хлюпает и клацает, насекомые ударяются об потолок и исчезают, оставляя его одного. К собственному удивлению, Минхо обнаруживает, что жалеет об этом. Все, что угодно, но не оставаться в этом мраке, с запахом гнили и запертым в клетке наедине с тем, кто мог издавать такие звуки. Около клеток Ли смог разглядеть останки: малые и большие берцовые кости, фаланги пальцев, ребра и крестец. По горлу, вместе с животным ужасом и желанием исчезнуть, поднимается и тошнота. Кто-то позади, кажется, или выжидает, или ушёл, потому что Минхо не слышит больше ничего, кроме собственного сбившегося дыхания. Уши закладывало. Тело пульсирует, когда он, не осмелившись проверить нечто за спиной, на пробу ударяет по клетке, в надежде, что она чудом отворится. Хер ему в рот, но в этом аду не было ничего, что делается ему на пользу. Ремни, зажатые между прутьев, крепко удерживали прямоугольную дверцу. Минхо тянет их на себя, скрипя зубами, но не выходит сдвинуть их и на сантиметр. Позади кто-то зашипел, совсем близко. Минхо оставил ремни в покое. Больше не хотелось. Оставалась надежда, что решетка спасёт его от тех, кто находился снаружи. — Я не могу умереть дважды, — шептал он сам себе, чувствуя, как жалко звучит его голос. На грани всхлипа. Он, блять, и правда ненавидит быть слабым. — Я не могу умереть второй раз, — повторяет он, как мантру, — я не умру... Со всех сторон, уже без разбора, послышалось улюлюканье. Кто-то хлюпал, чавкал и хихикал, надвигаясь на него. Спрятавшись в тенях, бесы клацали зубами и скалились, улыбаясь. Хрюканье, как у самой грязной, политой дерьмом, свиньи, заполнил помещение. Смех, схожий с детским, пробил уши и, Минхо думает, что если они не стихнут сейчас же, то он сойдет с ума. Из теней, на тусклый, но все же свет, вышла кучка силуэтов. Минхо только путем ассоциаций, смог узнать в них людей, но лишь отдалённо. Руки длинные, почти до колен, ноги вытянутые, да и все в них — растянутое, как пластилин. Вроде детские, но при этом старческие, тела, были похожи больше на пауков, нежели на людей. Каждый из них был одет в останки — как кости, так и шкуры, листья и ветки, и помимо того, он уверен, пропитанные кровью и болью. Пальцы увиты стеблями и корнями, а лица спрятаны за маски, с костями в виде рогов, и раскрашенные, как настоящие дьяволы. Все эти существа двинулись к нему, приплясывая и дергая руками, словно их взял приступ дрожи, и совсем скоро Минхо опёрся спиной в угол так, что едва чувствовал боль, потому что бесы уставились на него, взявшись за прутья, как бешеные собаки. Минхо точно тронулся. Он не выдерживает столько его слабостей разом. Кричит, почти срывая голос: — Что вам надо?! В ответ дьяволы, довольно вращая глазницами, высунули потрескавшиеся языки и застучали по клетке, дергая ее и больше всего на свете желая достать его к ним. Безумные, дикие улыбки едва не рвали их рты, когда единицы из них противно захрюкали. Застучали челюсти. Щёлк! Щёлк! Щёлк! В относительной тишине звук оказался конечной, отправной точкой его личности. Мысль быть мертвым дважды уже не казалась такой уж и нереальной — что может быть хуже того, что выдавливало рожицы у него перед глазами. Страх не стал его частью, он стал им, его собственностью, которая, похоже, уже не сопротивлялась. Совершенно. Загоны поглотили его, как самое сладкое блюдо. Развязав ремни и распахнув клетку, его потащили наружу — за босые ноги. Крепкие, безжалостные пальцы сжали кожу и вытянули. На шею опустилось ожерелье из чьих-то зубов и фаланг пальцев, ногтей и мочек ушей. Минхо едва в силах двигать телом, когда его, пританцовывая, подводят к столбу и привязывают веревкой. Он уже готов рыдать, честно. Ли держит свой персональный ад на последнем волоске, когда рычит: — Ебанные твари. Отродья дьявола продолжают прыгать, изображая пляски, когда окольцовывают его и кружат. Так быстро и одновременно медленно, что перед глазами все плывет. Запах крови и гнили туманит голову, и, если бы не веревка, он давно бы бросил кости на пол. Бесы без умолку хихикали, булькали и кряхтели. Он улавливал высунутые наружу языки, улыбки и клацанье зубами, сопровождающееся вращением глазниц. Минхо на секунду задумывается о том, что умереть второй раз — не так и ужасно. Может быть, хотя бы после этого его оставят в покое. Вдали слышится лязганье железа. Дьяволы довольно облизываются, замирая в причудливых позах. — Зверь хочет есть... — Идет чистить кости и жевать мозг, — в унисон шепчут бесы, не переставая издавать ужасные звуки. Минхо не на шутку тошнит. Он уже не в состоянии пугаться еще больше — только и может, что ощущать, как последние силы и рассудок покидают тело. Если его наказание — вторая смерть, то его желание: умереть до того, как нечто сожрет его заживо. Замкнутый круг становится уже, когда отродья встают в боевые позы, хлопая в ладоши. Минхо кажется, что от этого они начинает вновь четко видеть. Лучше бы не видел. И без того тошно. Из темноты вышел силуэт, на голову выше тех, что стояли перед ним. Густая коса из запутанных волос, огромная маска с пятнами крови и рога, размером с его ногу. Дубинка в мозолистых пальцах светится особенно опасно. Устремив взгляд прямо на Минхо, чудовище замахнулось. — Блять! — на грани истерики выходит из горла быстрее, чем он успевает по-настоящему потерять дар речи. — Нет! Ли отчаянно, так, словно не был готов к такой участи, задёргался в путах верёвки, оставляя на коже красные полосы. Рванул раз, другой, — смог вытащить руки. Настолько быстро, насколько смог, сбросил веревку и запнулся в ней, падая на пол, такой же скользкий, как и все вокруг. Огляделся перед тем, как дьявол вновь замахнулся. Из горла вышел хрип — из остатков желания спастись он откатывается, но все равно получает, прямо по всей правой руке, но почему-то чувствует боль только на верхней части, до локтя. Бес шагнул к нему, пиная в живот. Больно, так, что скапливается кровь на языке. Его почти тошнит на масляный пол. Минхо подрывается с места, когда дубинка в руках дьявола на короткое время падает из чужих рук, но понимает, что едва стоит. Перед глазами вновь прыгают силуэты. Картинка мутная, запотевшая, когда он наотмашь бьет локтем в грудь его страха. Но, у него складывается ощущение, что больше боли получил он, столкнувшись костью с твердой грудью. Бес продолжает надвигаться на него, когда Минхо хрипло кричит: — Да что тебе, мать твою, надо?! Ответ кружится в голове, но он настойчиво ее игнорирует — конечно, его забьют до мук. Минхо уверен, что передвигает ногами со скоростью, может быть, самого ленивого младенца, но дьявол просто гоняет его по кругу, не трогая. Играется, под звуки довольных зрелищем существ. Страх затмило желание дать отпор — такое, что он сам его пугается. Позади блестит клинок. Так блестит, что его размытый взгляд метается между бесом и оружием. Выдавливая скорость, кидает тело к возможному спасению. Минхо с трудом удерживает клинок в руках, потому что тот оказывается на удивление тяжелым. — Ну, сука, — говорит в нем адреналин, — ну, держись, тварь. Дьявол не сдвинулся с места. — Ну?! — он чувствует, как за него говорит кто-то иной: тот, кто смог справится с боязнью и безысходностью. Оружие дрожит в ладони. Твари вокруг поют, растягивая звуки: — Кровь, кровь, кровь. Минхо жмурится. Стискивает как кинжал, так и зубы. Они повторяют это до тех пор, пока он не думает, что на самом деле находится уже давно как не здесь, а все вокруг — его воображение. С нечеловеческим, животным воем Минхо шагает к дьяволу. Замахивается оружием, осознавая решительность своего решения: всадить нож по самое сердце. Тварь легко выбивает оружие из его ладони. Задерживает в воздухе, перед тем как опустить. — Достаточно. Голос, который уже стал для него узнаваемым, раздается отовсюду сразу. Обволакивает и страшит одновременно. И завлекает в тени, без остатка поглощая его сущность. Хаос спешит донести хозяину: — Он справился. Джисон закидывает ногу на ногу. Прикладывает палец к брови, оттягивая ее, нарочито медленно ответив: — Я видел. Можешь взять себе ту сладость, которую любишь. Хаос довольно лает, выбегая из тени. Хан лишь чувствует, как одиночество заполняет его до краёв. Нет, все-таки он не любит, когда остается один. ... Минхо просыпается на мягкой кровати. Тот, кто принёс его, позаботился о том, чтобы переодеть: наконец на нем появились теплые, полосатые носки, свитер и вельветовые брюки. Ему кажется, что одежда ему знакома слишком для той, которую он видит впервые. Голова еле отлипает от мягкой, пуховой подушки. Минхо и сам не знает, почему, но в сонном бреду он зовет: — Владыка... И падает на облако, набитое перьями. Ему давно не было так спокойно, как в эту секунду. Веки тяжелые, и он даже не пытается открыть их вновь. — Зовешь меня, чтобы я караулил твой сон, душа? Минхо едва заметно вздрагивает. Не открывая глаз, тянет: — Я, по-моему, говорил свое имя. — Я помню, — отзывается Хан спустя тяжёлую паузу, — Минхо. Минхо с трудом открывает веки. Только сейчас может увидеть на удивление достаточно светлую, но все же сероватую комнату. Тень Владыки падала на стену позади, когда он с мычанием тянется в разные стороны. Джисон одет иначе. На нем нет строгого плаща и грубых кожаных изделий, но его вид не становится от этого мягче: рубашка черного, чернильного цвета и брюки, с огромной бляшкой, придавали ему вид, не хуже прошлого. Ли знает, что его язык давно ему не друг. Утром он не способен держать его за зубами вовсе. Слова выходят без единого сомнения: — Даже сейчас выглядишь, как Бог, — Минхо садится у изголовья кровати. Лицо Джисона, непробиваемое, не выражает и капли смущения. Ли и сам знает, что ему нужно добавить: — Владыка. — Твой вид намного мягче, чем язык, — подмечает он, складывая руки на спиной. Чуть сжимая губы, он спрашивает: — твое состояние? Только сейчас на лице Хана проскальзывает что-то, кроме натянутого спокойствия. Гордость остается в нем стержнем, но внезапная забота вспышкой выдает себя прежде, чем скрывает это за бледным лицом. Минхо подбирает ноги. Всматривается в тень. Хаоса в ней не было. Недостаточно темная. — Где Хаос? — Я могу считать, — тон его становится тверже, — что если ты решаешь проигнорировать мой вопрос, то можно было оставить тебя с бесами подольше? Минхо сжимает плед в пальцах. По телу бегут неприятные ощущения чужих ладоней, а в ушах стоит бульканье, хрюканье и жужжание. Джисон видит его изменения. Подходит ближе, закатывая рукава рубашки. Черные вены на руках почти кричат об опасности. — Или, может, стоит вернуть тебя туда? — Не советую, — цедит он, цепляясь за остатки гордости. Как же он ненавидел эту беспомощность. Хан вскидывает брови. Глаза сверкают красным. — Правда? Твой грязный рот приведёт тебя к ним быстрее, если ты продолжишь, — голос Владыки скорее напоминающий, чем грубый. Словно он начинал видеть в нем не угрозу, а очередного ребенка. — Если извинишься сейчас, спокойно пойдешь ужинать. — А если нет? Джисон цедит сквозь губы, как он раннее: — Не советую пробовать. Минхо прикрывает веки. Стойкое ощущение того, что он теряет контроль, когда Владыка рядом, не покидает его ни на секунду. Внутри все бурлит от нежелания становится слабым — особенно сейчас, когда перед глазами собственный крик на дьяволов в тенях. Но сейчас у его никто не спрашивал, чего он хотел. Хотел съесть себя лишь собственный желудок. Ему не остаётся ничего, как тихо, так, что он сам еле слышит, прошептать: — Прости. Хан наклоняет голову. Минхо боковым зрением видит, как черные вены открываются его виду, когда он опускает руки. — Повтори. «Блять». — Прости, сказал. Он слышит, как Джисон подходит ближе. Горячие пальцы берут его за подбородок. Минхо не скрывает, что сейчас прикосновение не вызывает тошноты и боли. Глаза встречаются с чужими. Темный взгляд полон неизвестной ему эмоции — это не злорадство. Не гордость и не высокомерие. Какое-то особое, человеческое чувство, которое он не может описать. — Теперь скажи нормально. Четко и мне в глаза, — в чужой радужке пробегает красная строка, когда он добавляет. — По имени. Минхо сглатывает. По имени? Серьёзно? Будь он менее смущен пальцами на своем подбородке и пристальному взгляду, давно бы выдал что-то, вроде: «эй, кажется, ты объебался. Не ты ли сказал, что для меня просто Владыка?», но сейчас на языке крутится лишь более громкое, едва ли не искреннее: — Прости, Джисон. Хан замирает. Минхо все еще не может понять, что крутится в чужих глазах, когда он отстраняется. Отходит. — Я принял. А сейчас пошли. Я слышу, как урчит твой желудок. ... В крепости Владыки Теней все пропитано мраком. Не таким, какой давит, душит. С этим отлично справлялся и его хозяин. Мрак крепости был словно под стать Джисону — ненавязчивым, но особенно ярко-агрессивным, когда чувствовал пренебрежение и опасность. Зал, в который они вышли из тени комнаты, был просто огромным. В помещении горели свечи — атмосфера была на его очередное удивление приятной, как будто слишком интимной для общества двух людей: его самого и Джисона. Помимо свечей, в центре, на покрытом лаком полу, пристроился стол: длинный, с двумя узорчатыми креслами по концам дерева. Куда больше Ли привлекло то, что на нём находилось. Бордовая скатерть выделялась на фоне черных приборов и тарелок, сверкая. На блюдцах терпеливо ждала еда — Минхо чувствовал еще исходящее от мяса тепло, как и от тушеных с чем-то пряным овощей. Желудок заурчал особенно громко. — Садись, — просит Хан, поглядывая на него без единой усмешки. Хаос выбежал из ближайшей тени. — Хаос, твоя миска не здесь. — Знаю, хозяин, — Минхо впервые слышит лающий голос пса. Он подбегает к нему, останавливаясь совсем рядом. Морда Хаоса улыбается, когда он легонько облизывает его ладонь и уходит. Он искренне обескуражен, когда поворачивается на Владыку. В свою очередь, он не выглядит удивлённым, но задумчивый взгляд на ладонь, принявшую на себя участь влажного белого языка, выдаёт странность. — Отлично. Он прекрасно справился с тем, чтобы оттянуть твой ужин, — Минхо хмурит брови перед тем, как Хан заканчивает: — мой руки. Следующие минуты он только и делает, что покрывает все, на чем свет стоит, матом. Салфетки оказываются под рукой — на краю стола, там, где как сказал Джисон, он и должен был сесть. Как знал, что ему они понадобятся, собака. Когда он усаживается, в нос ударяет запах, который начинал ему чудиться в самых лучших снах: жареное мясо и овощи, питье и долгожданный комфорт, который он так нагло потерял, умерев. Они с Владыкой сидят не слишком близко — стол достаточно длинный. Минхо даже не знает, рад ли он этому. — Почему я еще здесь? — рука замирает над блюдцем с нарезанным брусочками мясом. — Разве так выглядит наказание? — Мне правда стоило оставить тебя там на все шесть ночей? Ли чувствует вспышку гнева. Похожую на ту, что возникала каждый раз, стоило Хенджину пререкаться с ним. Но Джисону не получается сказать в ответ ни слова. В горле першит. Будто кто-то карабкался по стенкам, желая выйти, но всё еще достаточно далеко от цели. Какого хрена? Он что, прогнётся прямо сейчас? Вилка вонзается в мясо с животным рывком. Минхо соврет, если скажет, что им двигал только голод. Кидая еду на тарелку, он не поднимает глаз на Хана. Только когда брать уже нечего, а светлый бокал полон чего-то темно-красного, проверяет, почему чужие приборы так ни разу и не лязгнули. Джисон смотрит на него нечитаемым взором. Пристально. Так, что по лицу пробегается едва сдерживаемая неловкость. — Чего? — спрашивает он, сжимая вилку покрепче. Владыка качает головой. Бережно берет бокал, поглаживая основание. — Ешь спокойно. — Ага, — вылетает вслух. — Поешь, когда тебя глазами режут. Минхо опускает голову, желая уже быстрее закинуть в желудок хотя-бы что-то — еще немного, и его точно завернет. Мясо еще теплое, в меру соленое, и может быть, на самом деле не так изысканно, но в данную секунду кажется лучшим, что касалось его языка. Он сдерживает себя от того, чтобы поглотить все разом, или, может быть, зачавкать и замычать от того, как приятно разливалось по груди от каждого кусочка. Его прерывает лишь то, как Джисон хмыкает. Минхо вскидывает голову, так и не дожевав. Непробиваемое лицо Владыки озаряет усмешка, которую он не пытается спрятать, когда, чёрт возьми, продолжает смотреть на него, совершенно не стесняясь. Ли кажется странным видеть что-то такое открытое на чужом лице. Слишком привлекательно выглядело бледное лицо; чересчур притягательно светились черные глаза; совершенно жарко выглядела эта блядская, чернильная рубашка. Черные вены на открытых руках просто заканчивали его существование. Нет, он точно не хотел смотреть на такого Хан Джисона. Но все равно зацепился. — Ты, блять, издеваешься, — шепчет он, пытаясь вновь уткнуться в тарелку, но ловит себя на мысли, что недавний центр внимания в виде еды сместился. В голове вдруг возникает мысль попробовать на вкус мужчину напротив. «Я тронулся, — думает он сразу после. — Еще ночь назад я глотку вырвать ему был готов, а сейчас? Какого чёрта...» — Мне отвернуться? — нарочито серьезно спрашивает Хан. Его лицо вновь становится мраморным. Минхо чувствует себя спокойнее, когда не видит мимики. Тянуло куда меньше. — Лучше уйди. — Далеко заходишь, — предупреждает он. — Это моя крепость. Помимо того, — локоть находит опору на столе. Подушечки пальцев касаются губ, когда Джисон, вновь становясь слегка задумчивым, добавляет: — с тобой достаточно интересно, чтобы быть рядом. Минхо запихивает в себя оставшуюся еду практически разом. Набивает щеки, как может, и упорно жует, стараясь так же удачно разломать зубами подступающую к сердцу дрожь. Голова становится тяжелой, и он не уверен, что только от наконец полного желудка. Обхватывая бокал, он делает глоток — оказывается, гранатовый сок очень даже ничего. Больше всего сейчас хотелось уйти, но вместе с тем остаться подольше — на серых улицах, с Адой и его мрачными копиями ему хотелось появляться меньше всего. Цепляясь за остатки хоть какой-то уверенности, которую он, похоже, проглотил с едой, спрашивает: — Сколько я был, — пауза, — ты понял. Джисон заостряет взор. Минхо впервые хочет спрятаться. — Как теперь мне обращаться? Владыка держит гнетущую тишину. Пара свечей затухает. За это время Ли успевает опустошить бокал полностью. Джисон делает то же, прежде чем выдохнуть, словно сдаваясь. — Как хочешь. Не больше ночи, — отвечая на его вопрос, он откидывается на спинку кресла. — Осталось еще пять. Страх медленно поднимается к горлу, грозясь вылить наружу только попавшую в пищевод еду. — Поясни. — Ты должен был встретиться со страхом, — Хан выглядит уставшим, когда говорит об этом. — Чем раньше бы ты его одолел, тем скорее бы это закончилось. — А если бы я не справился? Владыка оборачивается куда-то за спину. Тень становится чернее. — Остался бы там, — отвечает за Джисона пёс, спрятавшись в тени. — Считай оставшиеся дни раем, — Владыка встает. Тень бежит по стенам темным пятном. — Лишь одно условие... Джисон замолкает. Поджимает губы, будто до сих пор неуверенный в своем решении. Минхо не сдерживает вопроса: — И? — Я буду рядом. ... Джисон сидит с ним за длинным столом, когда он ест. Сам редко берётся за еду, в основном пополняя запасы лишь различными соками. Минхо знает, что он наблюдает за ним в тенях, когда он лежит в комнате, и остается там, когда спит. Буквально не покидает его ни на минуту, и не требует к себе внимания. Просто находится рядом. Сначала его это дико раздражает. Он не сдерживает рыков, странных взглядов и колкостей, но вскоре бросает эту затею — нахождение Джисона рядом после этого становится еще более невыносимым, когда он хмурится, буравя черным взором. Вспышками возникает и неловкость — особенно, когда он ел. Ему не заглядывали в рот, но жевать в чьем-то присутствии для него было само по себе странным, личным и местами интимным. Образы ситуаций, как течет слюна во время сна и храп по ночам на время вгоняют его в краску, которую, как он надеялся, Джисон не замечал. А потом он просто привыкает. Перестаёт замечать слишком темную тень, когда лежит; перекидывается взглядами и сухими «приятного аппетита» за столом, уже не обращая внимания на то, что иногда на губах блестит жир, а в уголках может остаться лишняя крошка. Уже спустя две ночи, когда он осознаёт, что впереди еще три, он не выдерживает. И самому становится скучно. Хаос куда-то пропадает каждый раз, когда Хан рядом. Тень Владыки недостаточно черная в эти дни. — Владыка, — зовет он вечером, складывая ноги на кровать. Подтягивает их под себя, чтобы откинуться на изголовье. Тишина. — Джисон? Тень начинает рябить, качаться, как от весеннего ветра, выпуская из себя знакомый силуэт. Хан склоняет голову в безмолвном вопросе. Минхо чувствует и сомнение, и твердость в одну секунду, когда на него смотрят вот так. С интересом, любопытством, но не как ученые смотрели на крыс, как ему сначала казалось. С таким вниманием, будто само нахождение рядом с человеком было для Владыки чем-то приятно-необычным. Могло быть, так и было. — Мне скучно, — говорит он, хлопая по кровати. Приглашает, но не требует. Даже не удивится, если Владыка пропадёт так же, как и появился. Снисходительный взгляд течет по его телу, останавливаясь на хлопающей плед ладони. — Зовешь, как пса. Минхо хочет усмехнуться, чтобы подтвердить чужие догадки полностью, но замирает, приоткрыв губы, когда черные глаза не таят сомнения и легкого унижения, давая зародится невесомой злости. Впервые за долгое время его язык спокойно падает в горло, так и не съязвив. — Я не то имел ввиду, — выдавливает Минхо, когда убеждается: Джисон всерьёз. Владыка продолжает буравить его взглядом. — Я серьезно, — желание убедить мужчину рядом вдруг растёт, когда он поджимает губы в недоверии, — ну, блять, могу словами сказать. — Скажи, — соглашается Хан куда быстрее, чем он думал. «Прогнулся, — думает он сразу же, как рот открывается, — всё-таки я под ним прогнулся». — Джисон, мне скучно. Сядешь рядом? По лицу Хана проходится тень. Делает залежи под глазами и над губой, пропадая так же быстро, как и появилась. Руки тянутся к загнутым рукавам рубашки, поправляя и без этого аккуратно затянутую ткань. Минхо внутренне ликует, когда он садится рядом. Кровать проседает, и первое, что он чувствует: жар. От тела Джисона не пекло — от него шел пар, который иногда грел, а иногда обжигал, даже не касаясь. Ладони Владыки находят убежище позади себя, упираясь в матрас. Чуть откидывая голову, он поворачивается на него. Ждет. Ну уж нет, так опускаться он точно не станет. Молча смотря в глубину глаз напротив, Минхо едко улыбается. Так, что ему и самому щеки сводит. Бледное лицо Джисона, кажется, смеется над ним, когда он спрашивает: — Что, теперь не скучно? Минхо улыбается еще шире. — Когда могу смотреть на тебя, а не на тень, определенно. — Нравится? «Твою мать». Да, нравится. Абсолютно точно завлекало, как отдавал блики темный взгляд, время от времени наполняясь красной краской; нравилось, когда на бледном, мертвом лице проявлялась улыбка или неловкость, будто показывая, что божества тоже люди, хоть и он внутри ломался каждый раз, осознавая чужую привлекательность; вечно обращал внимание на черные вены на руках, обвитые тканью рубашки, которая так чертовски хорошо сидела на широких плечах. Он, блять, ощущает себя совершенно по-новому, когда Джисон просто существует в его поле зрения. И Минхо уверен, что Хан все видел. Считывал. Наблюдая за ним в повисшей паузе, Джисон вдруг растягивает губы в улыбке — впервые оголяя ровный ряд зубов и едва заметные ямочки на щеках. Тихо выпускает воздух, скорее выдыхая, чем хихикая над ним. И это, блять, сводит его с ума прямо в эту секунду. Будь у Минхо пульт, он бы давно поставил этот момент на паузу, и приклеил вышедший из головы полароид куда-нибудь, например, в сердце. Внутри вьется веревка, привязывая его к крепости все больше. Он не хочет это признавать, но с ним что-то происходит — и это что-то совершенно не входило в его планы. — Почему ты поставил условие быть рядом? — спрашивает он, изо всех сил стараясь не пялиться на губы, совсем недавно растянутые в яркой улыбке. Такой, какой, как он думал, не было ни у одного живого человека. Джисон поправляет черные волосы. Расчесывает их пальцами и чуть встряхивает. — Захотел. — А, то есть, — всем видом пытаясь показать, что перед глазами не плывет совершенно другая картинка, Минхо спрашивает вновь: — все, что я захочу - будет реализовано? — Только если это потребность быть рядом со мной сейчас, — Минхо в очередной раз давится воздухом. Что, черт возьми, делает с ним Джисон? — А если так, то, — уже без игры, говорит он, — когда будет твой последний день здесь, сможешь загадать желание. Любое. Минхо смотрит на чужие, увитые венами цвета чернил, руки, уже начиная размышлять о том, что он захочет попросить. Чтобы его избавили от Ады? Вероятно. Он тронется, если еще хоть раз услышит «Падла» из ее полупустого рта. Или, может быть, это было бы что-то... Странное? Что-то, что ему хочется прямо сейчас. Прямо в эту минуту. Он еще подумает об этом. — Думаешь, что все твои желания будут исполнены, как это? — Уверен, — Джисон едва заметно выгибает бровь. — Сомнения? «Если честно, то резко спали, — вертятся в голове слова, с трудом сдерживаемые горлом. — Словно готов на все сейчас». Минхо переводит взгляд на тень Джисона. На достаточно светлую. Сейчас он один, наедине со своей тенью. Вновь переходя на тему, заброшенную ранее, он не сдерживает достаточно громкого, распахивая глаза и упираясь ими в чужое лицо: — Да ты же одинок, когда нет Хаоса, — Хан хмурится, но лишь на секунду. Ему хватает этой вспышки эмоции, чтобы продолжить: — поэтому так вцепился в возможность просто знать, что в огромной крепости есть кто-то еще. Чтобы слышать кого-то рядом. — Взгляд Владыки становится красноватым, с бордовыми разводами. Ладони сжимаются на пледе. Минхо не улавливает красной тряпки в своих руках, и быка напротив, когда заходит в мыслях вслух слишком далеко. — Интересно, что будет, если моим желанием будет отстать от меня? Ты его исполнишь? Или сделаешь все, чтобы я передумал? Не думаю, что люди хотят узнавать тебя внутри. Просить поговорить и скрасить время. Хотя, я не понимаю их в таком решении, но... — Замолчи. Минхо просыпается, когда рычание ударяет по голове обухом. — Серьёзно? Настолько попал? — Я сказал тебе заткнуть свой грязный рот. По телу бегут бесы, когда Минхо встречается глазами с огненной волной Джисона. Если до этого его нахождение рядом грело, то сейчас кожу жгло, кусая и оттягивая. Так, что он сдерживается от того, чтобы зажмуриться. Горло начинает першить — неприятно, соскабливая все слова, возвращая их обратно, к сердцу. Голос Джисона грубый, имеющий хрипотцу, когда он цедит сквозь зубы прежде, чем он скажет что-нибудь еще: — Или я заткну его тебе сам. Его собственные губы побледнели, в отличии от искривленных в оскале, Джисона. Минхо точно знает, что в голове мешается тревога с чем-то, что-то что он назвал бы «отдел тупых шуток приветствует вас!», и похоже, он побеждает над рассудком, потому что он шепчет: — Надеюсь, губами? Алый взор чужих глаз тухнет, но на такую маленькую, незначительную паузу, что Ли даже не уверен, что видел ее. Потому что по телу бежит жар, а тон Джисон становится настолько рычащим, раздающимся, как грохот, что хочется жмурится. Едкость заменяет привычную хладнокровность, когда он говорит сквозь стиснутые зубы: — Чтобы ты окончательно запал на меня? Минхо даже не успевает моргнуть. Владыка срывается с петель: еще секунда и его выпрут из крепости, сверкая задницей. — Рассказать тебе занимательную историю про то, как Ли Минхо привязался к Владыке Теней, м? — Хан едва не плюется. — Или может быть, тебе интересно, как Хаос одним касанием узнал все твои страхи и воплотил их в жизнь? Показать, как бегают твои глаза и как жалобно ты кричишь на дьяволов? Хочешь, напомню, каким слабым и беспомощным щенком ты там был? — Джисон знает, что он не ответит. Минхо просто не может дышать. — Твоя гордость давно вышла дерьмом, когда ты умирал. Здесь ты всегда будешь без защиты. У тебя, представь, нет выбора. Твой характер убьет тебя дважды, если потребуется. —Пауза. — А, и знаешь, как занимательно, — шипит он, приближаясь к его лицу. Кажется, кожа Минхо сгорит прямо сейчас. — Хаос сказал мне, что, когда обслюнявил твою руку перед ужином, почувствовал на языке гребанное влечение. Тебе тяжело принять, что кто-то завладел твоей головой, не так ли? Минхо больше всего на свете хочет закрыть уши. Как ребенок. Как самый капризный, мерзкий ребенок, заливаясь слезами и рыдая так, что потом икота захватит его тело на долгие минуты. Кожа лица горит, а волосы, похоже, сгорели, потому что Хан хватает его за них и тянет чуть назад, заставляя его поднять на него взгляд так, чтобы отвести было невозможной задачей. Дыхание Владыки с каждой секундой становится все более весомой проблемой. — Думаешь, я не вижу? Каждый раз за столом мне кажется, что ты предпочтешь меня на ужин, а не какую-то курицу. В твоих наглых глазах видно все, кроме банальной благодарности. Джисон наконец его отпускает. Минхо вжимается в изголовье кровати так, что навсегда оставляет отпечаток в виде сжатого тела. Униженного и сломанного. Владыка неожиданно мягко щёлкает ему по лбу. Минхо не отрывает ладоней от глаз. — Посмотри на меня. Он молчит. — Минхо. — Чего? — бурчит он в ответ. Ему одновременно противно от себя, такой лужи, и приятно от вдруг сменившего тона. Недоверчивость руководит им, когда он так и сидит, вжимаясь в дерево. — Если бы я знал, что после этого ты станешь нежнее, сделал бы это еще раньше. — Ублюдок. Джисон ничего не отвечает. Любопытство грызет ему ногти, когда желание глянуть, как исказилось чужое лицо перерастает тревогу. Минхо чуть выглядывает из-за ладоней. Владыка просто смотрит на него. Вернувшийся черный цвет глаз изучает его с каплей насмешки. — Ты прав, я одинок, — вдруг говорит он. — И я ненавижу быть один. Когда рядом кто-то еще, мне проще. А с тобой приятно. Доволен? Минхо прикрывает веки. Он не может понять себя, когда внутри тепло, но не от тела Джисона, а от его слов. Едва скрывая улыбку, он тянет: — Доволен. Второй раз Хан позволяет себя едва заметную улыбку. Склоняя голову, он тянется к нему, чтобы положить ладонь на его согнутые, прижатые к телу, колени, и чуть встряхнуть. Удивление течёт от ног до лица. — Да ладно, — Хан качает головой. — Кто знал, что ты такая лужа. И до того, как он успевает крикнуть злобное: «Иди на хер!», исчезает в тенях. И больше не откликается ни на «Владыка», ни на «Джисон». Даже на «ублюдок» и «собака» не реагирует. Просто наблюдает за его жалкими попытками оправдать свою слабость. Джисон ему не верит ни на секунду. И он сам, если честно, не поверил бы. ... Когда они, спустя липкие, тягучие часы встречаются за столом, Минхо не может думать ни о чем, кроме фразы, что он услышал из уст Джисона: «Каждый раз за столом мне кажется, что ты предпочтешь меня на ужин, а не какую-то курицу». Перед ним, на огромной, узорной тарелке лежала готовая, жаренная, покрытая золотой коркой, курица. Он медленно переводит взгляд на Владыку. Джисон, кажется, питается тем, как его глаза наполняются сначала понимаем, а потом лезущей наружу злостью, на грани с весельем. Уголки его губ чуть приподняты, а голова откинута, смотря на него так снисходительно, насколько он мог. Достаточно, чтобы Минхо тяжело сглотнул. Налившимися свинцом руками он тянется сначала к приборам — прохладным, как и его кожа сейчас. Потянувшись к тарелке, чувствует, как нарастает тепло. От курицы, конечно же. Вонзая вилку в ножку, он всматривается в каждую полоску перца и горошка, оранжевую корку, потемневшие пятна, на что угодно, только не на Владыку. Он, блять, честно пытается. Но с грохотом сердца проваливает эту миссию «невыполнима», потому что краем глаза видит, как Джисон занят чем-то в районе своей шеи. Когда его руки замирают в мясе, а взгляд фокусируется на фигуре Хана, он продолжает путь своих рук — к рубашке. Пальцами обхватывает первую пуговицу, расстёгивая ее. Тянется и ко второй, создавая ему обзор на острые, ярко выраженные, ключицы. И вновь принимает вид наблюдателя, едва сверкнув глазами. Словно он не выбил пол из-под его ног прямо сейчас. Будто у него не появилось желание свернуть этот блядский стол, с этой блядской, уже совершенно не привлекательной, курицей, чтобы быть ближе к Джисону и попробовать его мерцающую, бледную кожу. Мог ли он тронутся умом, будучи мертвым? Кажется, что да, потому что все мысли заняты выступами ниже шеи и тем, как увлечённо и при этом безжалостно смотрел на него Хан. Слишком для человека, с которым просто «приятно». Приборы с характерным звоном опускаются на покрытый тканью стол. Минхо встаёт, делая шаги к другой части стола — туда, где сидел Владыка. Тот лишь следит за тем, как он приближается. Ни единой попытки скрыться. А стоило. Пальцы обхватывают чужую рубашку быстрее, чем он успевает передумать — ткань горячая не меньше, чем ее хозяин. Сразу после жар появляется и на запястье, потому что Хан хватает его, не давая возможности зайти дальше. — Что, предпочёл отказаться от ужина? Минхо едва сдерживает скулёж. Приходиться разжать кулак. Джисон не отпускает его запястья. Удается лишь выплюнуть: — Заприметил кое-кого аппетитнее. Глаза Владыки щурятся. Он чувствует, как чужие пальцы оглаживают кожу. Еще немного, и появится дыра. — Правда? — прикидывается он спокойным голосом. — И кто же этот бедняга? Этот мужчина заставляет его молчать. Буквально. Слова даже не пытаются подняться по горлу, словно лестница, по которой они забирались, обвалилась, распалась и испарилась. А буквы не особо и торопились ему на помощь. Он беспомощно сглатывает ком, ощущая только жар на руке. Ему требуется время, чтобы вырвать руку. Джисон не пытается удержать. Минхо уверен, что не смог бы, если бы Аид не позволил. Вместе с огнем чуть отходит и злое смущение. Он отвечает с таким опозданием, что Хан, кажется, не сразу понимает, о чем речь: — Один до жути противный, — улыбается он, пока лицо Владыки разглаживается, — одинокий, — перечисляет Ли, — с магическим псом, Бог, который дразнит меня своей открытой кожей. Представь, какой ублюдок? — Наглец, — соглашается Джисон слишком серьезно. Одобрительно качая головой, он поднимается. Минхо в одну секунду начинает чувствовать себя меньше. Дыхание Владыки опаляет лицо даже на расстоянии. — Наверное, надо преподать ему урок? «Как он, — думает он, позволяя удивлению расползтись по мышцам лица, — умудряется быть таким доминирующим и уступающим одновременно? Кто из нас ведёт эту игру?» — Есть идеи? Хан притворно задумывается. Делает еще один шаг к нему, опаляя накалившимся между ними воздухом. Дыхание спёрло, заставляя его приоткрыть губы. Он замечает, как задерживает на этом внимание Джисон. — Что-то очень провокационное, — отвечает он, щурясь. — Что составит конкуренцию. Не думаешь? Минхо сияет. Он почти хохочет, чем вызывает некоторое недоумение на лице Джисона. Самостоятельно подходя к Владыке вплотную, он прижимается грудью к чужой. Сразу обжигается, но держится несколько секунд, за которые шепчет: — Спасибо за совет, — он отходит. Джисон выглядит излишне заинтересованным. — Уже ждешь? Прежде скрыться в тени позади них, Хан лишь дарит ему полную радости, улыбку, которая в очередной раз заставляет сердце упасть. Он еще не знал, что Минхо задумал. Не представлял, насколько далеко он мог зайти. Его безбашенность и привела его к смерти, он уверен. ... А может, и приведет ко второй кончине, потому что он, сука, начинает сомневаться. За все время в мертвом царстве он так и ни разу не сходил в душ. Сначала не знал, надо ли, а потом отложил это на время. И нет, он не чувствовал, что грязный — ни тело, ни волосы не кричали о пощаде, как это обычно бывает. Но время от времени в контраст свежий, будто зимний, ветерок в тенях заставлял его задуматься над двумя вещами сразу: первое, так это то, зачем наносить на горячее тело, которое имел Хан, гель с холодком, а второе, что его смущало, так это, в какой момент пойти ему, потому что Джисон был с ним везде. Вчера решение пришло само — буквально заставить его смотреть. Но сомнения до сих пор скребли по коже. Так, что он ступором смотрит в темную тень в углу своей комнаты нечитаемым взглядом не меньше часа. Да, ему хотелось. Начинало колоть в легких по-новому, когда он представлял, какую реакцию получит. В конце концов, у него было красивое тело. Но, черт, две верхние пуговицы рубашки против обнаженного тела за мутной душевой кабиной? Минхо играл по-крупному. Он решается, когда понимает, следующий день в крепости — последний, а значит, тянуть дальше нельзя. Тень черная, но он все равно спрашивает: — Ты здесь? Ответ звучит сразу: — Всегда. Минхо встаёт с кровати. Осматривает свою одежду. Понимает, что после душа ему нужна будет новая. Если он уже решил сделать шалость, стоило идти до конца. В крепости, на самом деле, не так много комнат: общий зал, где был злосчастный стол, его комната, и оставалось еще две. Очевидно, та, что была светлой, с узором пузырей, ванной, а та, что покрыта черным налетом и серебром, комнатой Владыки. Второй и третий этаж он не видел. Даже лестницы, чтобы туда попасть. Где он возьмет новый комплект одежды? Попросит Джисона принести? Да. Если бы у него была хотя-бы крупица стыда. А так, он идет по коридору к черной, улитой серебром, как и трон, двери, чтобы обчистить чужой гардероб. Хан молчит в тенях, как и всегда. За все время он подал голос первым лишь однажды — когда Ли развлекал себя чтением книг, что для него оставили. Он смеялся, кажется, вечность, и замолк, щелкнув челюстью, только когда из теней Джисон мягко, на него совсем не похоже, сказал: «Ты жутко привлекательный, когда улыбаешься». Минхо помнит, как челюсть не могла приоткрыться несколько секунд. Будто сдавило резинками. Но, из-за того, что Джисон уходить никуда не спешил, а его силуэт в тенях не смущал тем, что он бы видел его лицо, ответил спустя долгую паузу: «Если бы ты улыбался чаще, я, наверняка, сошел бы с ума». Тогда ему никто не ответил. Он уже касается ручки двери, когда из тени угла раздаётся чужой голос: — Что ты задумал? Минхо молча сжимает пальцы на металле. Прокручивает, открывая дверь. — Минхо. Он продолжает игнорировать, когда делает шаг внутрь и осматривает комнату широкими мазками, думая лишь о том, где вещи. Само помещение было темным, мрачным, а мебель серой, с серебряным отливом и блестела. Особенно шкаф. Его пациент. Он подходит к дверцам, потянув их за ручки. Они не скрепят, а поют тихую ноту, когда раскрываются. «Все черное, конечно». Гардероб Джисона можно было описать тремя словами: «сто оттенков черного» или «черный чернее черного» и все такое прочее. Ничего, что было бы не настолько темным, чтобы слиться с его чернилами в радужке и такими же волосами. Пальцы касаются ткани, ощупывая и переходя к следующей: выбирает, чтобы взять самое красивое. — Мог и попросить, — снисходительно говорит Хан в тени. — Я бы не отказал. Минхо хмыкает. Вытаскивает черную кофту. Хоть что-то не строгое. — Так неинтересно. Ему кажется, что он слышит цоканье, но списывает это на скрипы вешалок и стуканье метала об основание шкафа. Штаны перебирает долго — он не хочет одевать кожаное, строгое и грубое. Копается так долго, что руки устают без остановки перебирать вешалки. Почти стонет, когда видит плюшевый комбинезон. Слава богу. Да, он будет выглядеть достаточно странно — как взрослый ребенок. Но это было для него куда лучшей идеей, чем кожаные брюки, которые, вероятно, на него не налезут. У Джисона узкие бедра, стройные ноги и широкие плечи. У него же ноги набитые, забитые мышцами, хоть он и чуть ниже Владыки в росте. — Ты хоть раз был в нём? — показывая пустоте комбинезон, он хмыкает. — Не представляю тебя в таком. Тень отвечает сразу же: — Да. Он удобный. — Вот и проверим. И, довольно шагая к выходу, он покидает чужую обитель, чувствуя, как покалывает пальцы. И идет к ванной сразу же. Потому что знает, что, скорее всего, передумает, если не сделает этого прямо сейчас. Когда он заходит, в нос ударяет запах зимы, пихты и чего-то кедрового. Он попал сюда настолько удачно, что Хан был здесь совсем недавно? В комнате еще остался остаток спертого воздуха — такого, при котором и без того мутные дверцы запотевают. Сама комната черная, но сама душевая кабина имеет бордовую обводку и кровавую плитку. Сейчас его это даже не пугает. Тень в углу дергается. — Ты собрался принять душ прямо сейчас? — Почему нет? — его голос натянут. Он изо всех возвращает игривость. У него, благо, выходит. — Ты же сказал, что всегда рядом. В ответ тишина. Когда руки тянутся к воротнику свитера, чтобы стянуть его с тела, которое еще немного, и взмокнет, представляет, что случилось бы с ним, получив он возможность поменяться с Джисоном местами. Увидеть не просто оголенные ключицы, а все полностью. Уверенность возвращается в его пальцы, когда по рукам бежит ток. Он бы сошел с ума, не меньше. Ли складывает свитер на полке. Подходит к едва ли не мутному стеклу. Цепляется взглядом за свою же грудь. И видит, как черная тень выпускает из своих оков Джисона. Его взгляд пронзительный, пропитанный тихим восхищением, когда он подходит к нему сзади и тоже смотрит теперь на их общее отражение. Горячие пальцы касаются талии. Минхо прикрывает веки, выдыхая тихое: — Блять... — Для кого это испытание, Минхо? — жар течет выше. Ладонь очерчивает его торс. — Ты уверен, что только для меня? Я ведь могу зайти в кабину с тобой. Ты не подумал? Еще как, сука, подумал. И почувствовал, как напряжение заполнило его до краев. Кровь подступила к телу и прижилась, как всегда там нужная. Он почти стонет от гребанного провала. Минхо разворачивается. Встречается с помутневшим взором и понимает — Хан ходит по лезвию. Жар от прикосновений течёт по спине, когда Владыка обхватывает его руками и заставляет примкнуть к нему всем телом. — Думаю, мне лучше наблюдать за тобой. Взгляд Джисона задерживается на его губах. Перед тем, как успевает сорваться и поддаться искушению, он пропадает. Но его тело не становится от этого холоднее. И как ему, чёрт возьми, после этого, мыться? Он уже успевает пожалеть о том, что это затеял — было очевидно, что они оба не выдерживают. Держатся из последних сил и от ошибки их спасает лишь выдержка Джисона. Потому что Минхо ее потерял еще тогда, когда умер. Он медленно стягивает остальную одежду — теперь ему мерещится, что Джисон не просто в тенях, скрывая лицо, а сзади. Заходя в кабину, он смотрит на одну единственную баночку геля для душа, мочалку вдали и небольшой флакон шампуня. У него нет, даже, чёрт возьми, выбора. Рука тянется к панели. Включает воду и как можно быстрее настраивает поток. Лицо покрывает прохладными каплями. Ему сейчас точно нужно было остыть. Подставляя лицо, он чуть трясет головой, чтобы волосы упали назад. Он даже на секунду забывает, что Джисон все это время видит мутное его очертание за дверками, когда слышит тихий выдох, который эхом клубится в ушах: — Ты просто, — полу-стон слетает с чужих губ. Минхо даже не хочет представлять, чем он занят, — сумасшедший. Внутри все искрит. Ли тянется к панели, чтобы сделать воду теплее. Шампунь скользит между пальцев. Массируя кожу головы, он чувствует лишь кедровый аромат, который, кажется, оседает в легких. Минхо прикрывает глаза. Только сейчас понимает, как ему не хватало такой рутины. Жизненной. Смывая пену, он уже тянется к гелю, но понимает — не было ничего, чем он мог себе помочь. Вообще, он мог нанести гель и руками, но Ли не дома, и не на Земле, когда принимал душ каждый день, и тело не скапливало так много, чтобы тереть его. Но сейчас ему была необходима чертова мочалка. Ли сжимает губы. Вода попадает на губы, когда он протяжно скулит. Он уверен, что она была здесь, когда он только зашел. — Джисон, — тихо зовет он. Внутри поднимается жар, прямо к горлу. — Ты специально забрал ее, да? Тени молчат. — Хан, сука, Джисон, — теплые капли омывают чуть ли не слезящиеся от ситуации веки. — Верни ебанную мочалку. — Мне зайти к тебе, чтобы потереть спинку? — слышится голос. Минхо готов скулить без остановки, когда понимает безысходность ситуации, в которую он загнал себя сам. — Ты, — он запинается. Он, чёрт возьми, заикается сейчас. Кулаки сжимаются и разжимаются. — Да, — резко выдает он, — зайти и потереть мою прекрасную спину. Виснет пауза, заполняемая стеканием воды по его обнаженному телу. Минхо наконец-то ликует: — Знаешь, что не хватит терпения просто мыть меня, не так ли, Джисон? — Заткнись. — Я прав, — он улыбается, делая воду еще теплее. — Возвращай мочалку так же, как взял и продолжай успокаивать свой стояк, пока можешь. Минхо знает, что Джисону, вероятно, нечего сказать. Он лишь на секунду прикрывает глаза, когда на крючке появляется белоснежная, ванная губка. Победная улыбка расползается по лицу. Хоть где-то он взял превосходство. Гель, как он и предполагал, имел ветерок холода, зимнего утреннего мороза и совсем немного, ели, смешиваясь с уже летающим ароматом кедра. Горячие струи целуют его лоб, щеки и плечи, спускаясь ниже, пока он искренне наслаждается моментом. И хоть напряжение не отпускает его тело, как и шок, скачущий от места к месту, Минхо получает удовлетворение. Когда он заканчивает, решает, что ему нужен, как завершение, контрастный душ. Выдыхая сквозь зубы, он не выдерживает больше трех минут вечно сменяющихся температур и выходит, сразу же потянувшись к висевшим полотенцам, а позже к сухой, чистой одежде. И только тогда он замечает: ему не нужна кофта. Комбинезон не требует ничего сверху, почему-то, во мраке он этого не увидел. Но то, в чем он знатно так облажался, так это в том, что сзади у него был хвост, а на капюшоне кошачьи ушки. — Какая же срань... Его шепот отдается от стен. Ему не остается ничего, как натянуть нижнее белье и комбинезон на себя. И стоит ему выйти из душной ванной, как его прижимают к стене. — Я признаю, — Хан опаляет дыханием шею, — ты хороший игрок. Минхо чуть склоняет голову, неосознанно потянувшись к чужому телу. Жар вновь течет по венам. Приятная боль становится привычкой. — Мог и не говорить очевидного, — говорит он и чувствует улыбку Джисона кожей. Мурашки бегут, крича о помощи. Кончик носа проходится по шее Ли. Он знает, что сейчас буквально пахнет тем же, что и Хан, и это заставляет глотать воздух еще сбивчивее. — У тебя безумно красивое тело, — руки находят свое пристанище на бедрах. Тянутся назад и цепляются за хвост. — Не знал, что станешь котом, верно? Джисон крутит элемент комбинезона, но считает куда интереснее того, кто решил это примерить. Сжимая его в своих руках, он отстраняется. Так мучительно, что Минхо разочаровано скулит. — Что, обжора? — Ли хочет кричать, когда Хан улыбается. Нагло. Его идеально бледная кожа застывает в мелких морщинках вокруг глаз. — Не наелся своим блюдом? — Ты даже не дал мне его попробовать. Пальцы моментально тянутся к застегнутой рубашке. Первые две пуговицы, как и вчера, открывают вид на выпирающие ключицы. Минхо не может свыкнуться с мыслью, что звереет каждый раз, когда думает о том, как прикоснется к чужой коже. Поднимая взгляд, шепчет: — Разрешаешь? Владыка делает шаги назад. У Минхо потрясывает колени он желания. Видя это, он с усмешкой объясняет: — Не в коридоре же, хвостатый. Ли молча идет следом. Когда они ступают на порог комнаты Минхо, он не сдерживает стона, когда буквально обваливается на Джисона, заставляя его выдохнуть, так тихо, что он едва дает себе в этом отчет. — Минхо, боже, — Хан явно не ожидает, что он так резко прижмется губами к его шее. Он несдержанно мычит от своей излишней чувствительности. — Бля-я-ять... Минхо впервые слышит мат из губ Владыки. Упиваясь мычанием, он касается мягкой, фарфоровой кожи вновь, но уже ближе к плечам. Тянет руки к рубашке и сжимает ткань в пальцах. Распахивает остальные пуговицы и прячет руки под ней. Джисон становится таким податливым и покорным в его руках, что Ли теряет счет времени. Настолько, что едва слышит, когда Хан просит остановиться. Получается отлипнуть от кожи и убрать руки лишь после повтора. Джисон выглядит так разбито, что он чувствует надобность возобновить все, что было, но он вдруг исчезает. — Какого хуя? В тенях слышатся приглушённые стоны, отдышка и протяжный вой, когда Хан отвечает: — Если бы я не прекратил это, мы бы не остановились. — И что? — Ты смертник, Минхо. Внутри что-то падает. Разбивается на осколки. — Я не вижу проблемы. — Но она есть, — голос Владыки постепенно восстанавливается. — Так не должно быть. — Ты хочешь сказать, мне забыть все, что сейчас произошло? — Я могу помочь тебе стереть воспоминания об этом. — Нет! Минхо сжимает ладони в собственных, еще влажных, волосах. Внутри бьется тревога, которая не отпускала его все это время, но вылетела из грудной клетки огромной лавиной. Он впервые чувствует, как отвержение приносит боль — такую, что все горит. Ему нужен был покой. Ему необходимо, чтобы его оставили одного. — Уйди. Совсем, — его голос чуть ли не рвётся. Ощущать себя вновь слабым отвратительно. Это лишний раз злит. — Я останусь здесь. — Тогда зачем ты, блять, это делаешь? — падая на кровать, он чувствует, как обида обжигает язык. — Не обязательно обжиматься с тем, кто просто не дает тебе сгнить от одиночества. Не обязательно, блять, давать мне тебя касаться, и до сих пор ощущать твою гребанную кожу на губах, если ты считаешь, что я обычный смертник. Ебись с другими Богами, и сиди в их тенях, натирая член. Ясно? Стони в их полные серы уши, а не в мои. Жжение подступает к векам. Он не опускается до того, чтобы зарыдать из-за злости. Его лицо скалится. Нужно было догадаться до того, как он начнет что-то чувствовать. До того, как самостоятельно прильнёт к горячему телу и в нем растворится. — Ты даже не спросил, что чувствую я, — говорит он, почти шипя. — Если и так видишь, почему позволяешь вести себя, как последний мудак? Исчезай или совсем, или стой рядом со мной сейчас, а не прячься за темнотой, как за маминой юбкой. Он почти дрожит от злости, обиды и подступающего взрыва одновременно, больше всего желая ясности сейчас. Губы до сих пор горят, словно он все еще касался чужой кожи, а руки оглаживали живот и грудь, рисуя круги. Ощущал и дыхание на шее, руки на бедрах и взгляд черных глаз, полный тех эмоций, что Ли не видел даже ни в одном живом человеке. Минхо знает, что Джисон не ушел. Знает, что он наблюдает за тем, как он медленно приводит себя в порядок. Чуть не вырывает меховой хвост, когда ложится на кровать. Поджимает ноги к себе, становясь как никогда крошечным. Капюшон с ушами падает на голову. Прикрывая глаза, он пытается усмирить бурю внутри, и хочет выть, когда на место злости приходит боль, щемящая сердце в разы сильнее. Копошение в тенях вынуждает зажмуриться. Тихий, вкрадчивый голос шепчет, с каждым словом повышая громкость: — Ты как кот, объевшийся тухлой сметаной. Я настолько невкусный? Минхо не открывает глаз. — Наоборот. И не делай вид, что ничего не произошло. Матрас прогибается под телом Джисона. Прямо как он сам. — Я рядом с тобой. Не в тенях. Что еще тебе нужно? — Что еще мне нужно? Ты, блять, серьёзно сейчас? — Успокойся. — Как? Как ты себе это... — Минхо, пожалуйста. Поворачивая голову, Ли видит, как Хан закрывает лицо руками. Опирается локтями на собственные колени и часто дышит. — Джисон? — Просто помолчи. Минхо ждет. Это первый раз, когда Хан настолько уязвим перед ним. Неужели все это время, в темноте, он позволял себе такие слабости, скрывая от него? Внутри и самому все скребет, отдает скрипом и ноет. Он не знает, что ему делать, когда желание прильнуть к разбитому во всех смыслах Богу растёт. Даже после того, как он так его ударил. Под дых. Медленно крадясь к краю, Минхо кладет ладони на чужие, убирая их с красивого лица. Джисон встречается с ним глазами, такими же потрескавшимися, и протяжно, с треском ломается, когда позволяет ему коснуться своих щек. — Зачем ты строишь проблемы, когда сам этого хочешь? — спрашивает Ли. — Потому что это неправильно. — Об этом нужно было думать до того, как ты сказал, что чувствуешь, как я на тебя смотрю и ничего с этим не сделал. Только дал зеленый свет. И до сих пор даешь. — Знаю. Минхо качает головой. Кочует на чужие колени, усаживаясь на бедрах. — Я хочу загадать желание. — Это должно произойти завтра. — В чем опять проблема? Я хочу загадать его сейчас. Владыка поджимает губы. Не смеет прикасаться к нему, когда мягко кивает. — Говори. Минхо усмехается. Горько и с таким осадком на языке, что хочется помыть его с мылом. На самом деле, то, что он сейчас скажет — такое опрометчивое, безбашенное решение, что он до сих пор не верит, что собирается сделать это. Сомнений не было, когда Ли решил, что загадает избавится от обязательств быть чьим-то братом. Особенно такой девочки, как Ада. Ему будут мерещиться розовые коляски и куклы еще, по меньшей мере, месяц. Но сейчас внутри вулкан. — Я, — он теряет весь настрой, когда сначала просит: — пожалуйста, просто прошу, не на желание - прикоснись ко мне. Джисон выдыхает сквозь зубы. Руки кладутся на талию. Прижимаясь к чужим бедрам, Минхо усаживает так, чтобы обхватить руками чужую шею. Расстёгнутая рубашка все еще оголяет грудь Хана, обжигая его через одежду. — Хочешь, смейся, но, — Минхо чувствует, как тепло течет по коже, когда Владыка дышит в его ключицы и гладит спину. Словно смирившись. — Пусть твое тело горячее, как лава, — он изо всех сил сдерживает себя от поцелуя за ухом, — пусть ты разорвешь меня на части, и я стану жалким, как всегда боялся. Стану кем угодно, но останусь тут, даже если ты отвергнешь меня, как гребанный вулкан. Руки Джисона сжимают его талию. — Твое желание? — Поцелуй меня. Минхо отстраняется. Видит, как бегают глаза Владыки. — Почему? — его голос полон нежности. — Почему именно это? — Потому что ты, чертов ублю...— Ли не успевает ответить, как Хан перебивает его, разрезая на части громким: — Зачем, если я хочу сделать это сам? Губы Джисона касаются его, вызывая настоящий взрыв в грудной клетке. Порох оседает, и он мычит, когда Хан прикусывает его губу. Минхо кладет ладони на овал чужого лица и записывает себе это ощущение под кожу — как течет тепло между ними, как разливается нежная, совершенно не похожая на прошлые их взаимодействия, вуаль, застилая глаза. Хан отстраняется только для того, чтобы втянуть воздух. Целует снова, говоря без слов: он точно хотел этого не меньше, чем он сам. Привставая на его бедрах, Минхо разрывает поцелуй и как бы в шутку, спрашивает: — То есть, я могу загадать еще одно? Джисон хлопает его по ляжке. — Не дурей. Минхо улыбается, вновь примыкая к влажным губам. Он, похоже, останется навечно в ощущении прикосновений, выражающих лишь покрытое замком, пароль которого знают лишь двое, тепло. ... Но день, когда «наказание» Минхо проходит, все же наступает. Он не хочет уходить. Не хочет вновь видеть Аду. Только Хенджина хотелось увидеть. Если он узнает, что Минхо теперь — парень Аида, Владыки царства мертвых, наверное, умрет во второй раз. Именно поэтому он и хотел. Но желал вернуться в крепость, а не в самодельный шалаш. В объятия Джисона, а не в руки неуравновешенной, жуткой девочки, которая решает, как искалечить куклу в этот раз считалочкой. Хотел всегда видеть темный взгляд из теней и шепот, высказывающий комплименты. Просто хотел обрести счастье, даже если уже мертв. И Джисон ему это даёт. Время за столом никогда не проходит без шуток о той курице и том, как в какой-то день Минхо правда его съест (каждый раз Джисон нарывается на то, что он кидается на его колени и дразнит, щекоча шею). Он искренне теряет в себе оставшееся самообладание, когда Хан прячется в тенях, хоть и гораздо чаще он выходит к нему, не выдерживая его просьб. Ему кажется, что он правда стал счастливым, когда Джисон улыбается ему в губы и шепчет: «хвостатый», потому что буквально умолял его поносить этот комбинезон еще пару дней. В его шкафу появляется еще серый, рыжий и белый, такой же кошачий комплект. От этого у Минхо плывет голова. Как мороженое под солнцем, тает, кидая верного товарища-палочку в одиночестве. Он уверен, что у него развивается не шуточная зависимость от Хан Джисона. — Ты хотел сходить проведать друга, — напоминает ему Владыка, когда он не может оторваться от него ни на секунду. — Он не друг, — говорит Минхо в чужую шею. Едва касается носом кожи. — Знакомый. — Не исключает моих слов. — Не умрет, — продолжая держать Джисона в своих руках, он оставляет мелкий поцелуй за ухом. Чуть отстраняется, но только чтобы взглянуть на мужчину. Джисон растягивает губы в яркой улыбке. Минхо кажется, что тот расцвел с ним так же, как и он. Темные, властные глаза были для него пристанищем. Даже Хаос, время от времени находящийся в тени хозяина, лишь громко, радостно лаял. Хан тянется к нему, чтобы поймать его губы и запустить пальцы в волосы, массируя и чуть сжимая, когда он прикусывает его губу. Нет, у него точно зависимость. — Тебе надо идти, — все-таки повторяет Джисон перед тем, как оставить касание на лбу. — Тебе точно надо увидеть его сейчас. Минхо скулит, когда руки пытаются поднять, убрать с собственных ног. Цепляясь ногами за чужую спину, он, в конечном итоге, висит на нем, как коала, когда Хан встаёт с кровати. Горячие ладони подхватывают под бедра, подкидывая. Так, что он приоткрывает губы и шлепает по плечу Владыки с возмущением. Рядом с Джисоном ему не было страшно казаться меньше. Даже, если он в теплом комбинезоне кота и жмется к чужому телу, как к батарее. ... Он все же выходит на улицу, переодевшись привычную одежду. Спустя три дня, правда, но его это не волновало. Джисон решил радикально вывести его из крепости, сказав лукавое: «Встретишься с ним и полежу с тобой всю ночь, а не в тенях. Сможешь липнуть, сколько хочешь». У него только пятки сверкали, пока Хан смеялся над тем, как быстро его силуэт пропал из виду. Ощущать не асфальт, покрытый камнями и щебнем, а приятную подошву кроссовок было приятно. Больше никаких босых ног. Всю дорогу до того самого переулка Ли только и думает о том, наблюдал ли Джисон за ним из теней. Хотелось верить, что да. Как ему и пообещали, он видит фигуру Хенджина в тумане совсем скоро. Прямо на том же месте, где они и попрощались. Только вот рядом с ним, подпрыгивая, бежала Ада, везя перед собой чертову розовую коляску, с его копией внутри постеленной ткани. Чтобы мягче было. Хван замечает его и первое, что он видит на удивленном лице — облегчение. Такое, что плечи опускаются. Пока маленькая девочка отвлеклась на выпавшую, явно уже не выдерживающую такой тряски, куклу, он стремительно идет к нему. Едва ли не бежит. Минхо нагло улыбается. Какое-то совсем чуждое тепло проникает в грудь, когда круглые, полные надежды, глаза смотрят на него. Хенджин и сам растягивает губы, хватая его за плечи. — Я думал, ебнусь, — первое, что вылетает из его пухлых губ. Минхо косится на приближающуюся Аду и кривится. — Она сумасшедшая. Прикинь, нашла меня у развалюхи и теперь не отходит. — Падла! Ада хватается маленькой ладошкой за его пальцы. Минхо мгновенно дергает рукой, шикая: — Отойди. Хенджин бегает взглядом между его огрубевшим лицом и плаксивым, обиженным у ребенка. Нить сожаления струей проходит по его векам и губам, когда он тихо говорит: — Она хоть сумасшедшая, но все же ребенок... — Этот ребенок уродует куклы и придумывает своим воображаемым братьям имена, — Минхо держит свой острый язык за зубами. Он бы выразился куда ярче. — Ты даже не представляешь, насколько она чокнутая. — Хвостатый, перестань ломать девочке психику. — Ты вот вообще бы помолчал! — Что? — Хван оглядывается. Ищет источник звука в полном непонимании. — Это откуда щас? Минхо сжимает губы. Чертов ублюдок. Влез в самое подходящее время. — Лучше отправь ее домой, — шепчет он, находя чересчур темную тень от коляски. — Она же не отстанет. — Ада. Девочка поднимает голову. Слезы высыхают на детском личике. — Владыка? Ты здесь? — Ада, поторопись в шалаш, — просит Джисон так мягко, что Минхо завидует. — Тебя ждет подарок. — Подарок! — восклицает она, подрываясь с места. Ни следа от прошлой плаксивости. — Мой подарок! Коляска скрипит, урча и ругаясь, когда детские ладони резво разворачивают ее на добрые пол-оборота, и с треском везут по дороге. Это оказывается слишком легко. Минхо надеется, что Хан уехал на такой экспресс поездке вместе с ней. — Владыка? Это был Аид? — Хенджин опускает его плечи. Медленно, в полном для него удивлении. — Минхо, ты что, приказываешь тому, кто правит царством, что делать?! — Его взгляд скользит по обуви, свитеру и брюкам. — Где ты вообще, чёрт возьми, шлялся? Хочешь сказать, тебя эта девочка так нарядила? Минхо не думает ни секунды, перед тем как вместо того, чтобы объяснить все с самого начала, говорит яркий конец: — Я целовал его час назад. Как и он меня. Мы, блять, вместе, Хенджин. Он никогда не слышал, чтобы кто-то так покрывал его матом. Эти слова даже нельзя было назвать грязными — скорее, вполне оправданными. Выражения полного «шока» летели из губ Хвана, как ракеты, а после лились, как вода, пока он наконец не прошептал: — Просто ебануться, — голова Хенджина вдруг склоняется. В нем просыпается интерес, когда спрашивает: — И как? Минхо смеется. Искренне, совершенно глупо. Закрывает глаза ладонью. Плечи подрагивают, танцуя, пока Хван с улыбкой смотрит на него. В тайне он был за него рад. Когда Минхо отрывает ладонь от лица, то сразу же замечает: за ними наблюдали. Закусывая губу, он лжет: — Могло быть и лучше. И пока Хенджин выгибает бровь в недоумении, тень дергается. Голос Джисона насмехается над ним: — Я учту. ... — Блять, Джисо-о-он... Язык касается впадины у его плеч. Дыхание обжигает кожу, а тело Хана нависает над ним, пока он, тяжело дыша, лежит на матрасе. Они оба без рубашек и кофт — по нескольким причинам, в том числе и той, что становилось неумолимо жарко. — Со мной могло быть и лучше, разве не ты так сказал? — шепот Джисона вновь обжигает, когда он ведет языком к его груди. Оставляет поцелуи, не забывая оглаживать его талию. — Я уже три раза взял слова назад, — мычит он, когда Хан прикусывает кожу. Пальцы зарываются в чужие волосы, когда губы Джисона непозволительно близко к животу. — Блядство. Напряжение уже скопилось в нем, переваливая через бортик. Так, что он едва ли не скулил. Каждое прикосновение отдавалось током, било в виски и выходило сдавленным дыханием, пока Джисон не прекращал: — Врать этому парню было так подло, Минхо... — пальцы Ли оттягивают его от живота. Джисон кладет ладонь на его скулу. Оглаживает большим пальцем и проводит им ниже, по щеке и губам. Надавливает. Его взгляд настолько пронзителен, что Минхо стонет просто от его вида. — Думаю, с тебя достаточно. Тело Хана покидает его, опускаясь рядом на кровать. Всё-таки, он обещал провести с ним ночь, хоть ему и не требовался сон. Так, словно только что не довёл его до пика. — Сука, — выходит на выдохе. Внутри все пульсирует. Он жмурится, сжимаясь. Больше всего хотелось продолжить. Сильнее, чем когда-либо до этого. — Джисон, пожалуйста. — Что такое? — спрашивает он, не касаясь его и пальцем. Минхо скулит, приоткрывая губы. Приподнимается и нависает над Ханом, упираясь руками по сторонам от его лица. Чувствует, что тот напряжен, возможно, даже больше, он сам. — Ты лучшее, что со мной было, — признается он, впиваясь в чужие податливые губы. Отстраняется только чтобы добавить: — И я сойду с ума, если ты сейчас же не продолжишь. Горячие ладони обхватывают его лицо вновь, притягивая ближе. Чужое напряжение ощущается им в полной мере, когда Джисон несдержанно выдыхает от трения между ними. — Дразнить тебя себе дороже, — руки оглаживают бедра. — Просто лежи смирно. И Минхо слушается. Падает всем весом обратно, пока тяжело дышит. Внутри все жжет, но так приятно, что крутит и завызывает узел бантиком, заворачивая в упаковочную бумагу. Джисон самостоятельно развязывает его аккуратно запакованное тело. Кажется, что он мысленно всегда останется в этой темной комнате, с оглушительно громким шепотом и Джисоном под боком. ... Будь у Минхо возможность написать «капсулу времени», но в прошлое, так, чтобы в особенно тяжелые дни он открыл записку и прочел, что умерев он попадёт отнюдь не в ад, жизнь после смерти существует и она будет в разы лучше, чем при его первой, он бы непременно это сделал. Настолько лучше, что он не помнит и дня без улыбки. Не помнит дня, когда не кормил втихую Хаоса, узнав, где именно хранились вкусности для пса. Он за это всегда обильно облизывал его щеки. Джисон от него недалеко ушел, кстати. Хенджин даже однажды посетил крепость — правда, очень неудачно. Прямо в тот момент, когда он питался Джисоном, а не очередной куриной грудкой. Ада, слава всему святому, больше не кидалась на него, когда видела его и не рыдала. Ей нашли брата. Большую, выше нее ростом, куклу. Она еле тащила ее в своих руках. Джисон рассказывал ему, что уже побаиваится проведывать ее, потому что следующим желанием Ады, скорее всего, будет новая коляска. Джисон больше почти не находится в тени без особой необходимости. Предпочитает быть рядом физически, и Минхо видит, как часто он проявляет те эмоции, которые раньше прятал в темноте. Даже когда он играл с Хаосом, видел, как улыбка трогает его губы, а глаза наполняются не только гордостью и теплом, но и влагой. Минхо заставляет его остаться рядом и хохочет, когда пес, лающим голосом, произносит, перед тем как слизать соленую, черную бусинку с его щеки: — Последний раз видел тебя таким, когда цербер фыркнул своим вонючим носом прямо тебе в лицо. Тогда даже я пустил слезу. — Хвостатые придурки, — шепчет Джисон, обхватывая пса и Минхо. Опускает голову, искренне заявляя: — но мои придурки.