Отправляясь на Итаку

Аид хмуро свёл брови, перечитывая послание, которое принесла золотистая сова с обсидиановыми глазами — в них отражалась тьма ночи, и потому, видимо, ей было позволено спускаться в Дом, за которым приглядывала Никта. Дойдя до конца, он смерил тяжёлым взглядом тень, которая смиренно замерла перед ним, не смея поднять головы. — Какая неслыханная дерзость. Слова гулко отразились от колонн. Аид раздражённо скомкал письмо; один щелчок — и он мог бы испепелить его, однако этого делать он всё же не стал. Откинувшись на спинку трона, в задумчивом раздражении забарабанил пальцами по столешнице. — С какой стати мне делать ей одолжение? Кажется, когда мы с братьями договаривались о доле, я выразился довольно чётко: моё царство — это моё царство. С моими порядками. Какое право имеет хоть кто-то из олимпийцев совать в это нос? Чего-то требовать от меня? На последней фразе его голос, гремя, заполнял уже весь зал. Пламя в чашах разгорелось ярче, вазы на постаментах пошатнулись, задрожав, тени в очереди взволнованно колыхнулись — а тень перед владыкой съёжилась, словно хотела истончиться в ничто, лишь бы не познать на себе последствия божественного гнева. Пергаментный комок, шелохнувшись, подкатился к его руке и, распрямившись, сам прыгнул Аиду в ладонь, стоило ему ослабить бдительность. — Настырная! — рявкнул он на листок, перечитывая послание вновь, словно в нём могло что-то измениться. — Как она смеет? «Прошу внести в пакт дополнительное условие» — как смеет?! — Дорогой? — из флигеля выглянула Персефона. Завидев её, очередь теней успокоилась; те, кто были ближе, потянулись к богине, как иссушенные ростки тянутся к теплу и живительной влаге. — Что-нибудь стряслось? — взглянув на письмо, она тоже нахмурилась. — Неужели им стало известно?.. — Нет-нет, нас это не касается, — смягчаясь, пробурчал Аид, всё ещё прожигая пергамент взглядом — и, скорее всего, он был способен сделать это буквально. — Просто моя племянница возомнила о себе невесть что. Будто она имеет право просить меня о снисхождении… Ей прекрасно известно, что её власть распространяется лишь на живых! — Которая из племянниц? — усмехаясь, уточнила Персефона, подходя к мужу. — И о чём же она просит? — Афина. Хочет изменить пакт этого смертного, — Аид махнул рукой на тень перед собой. — Кто это? — царица оценивающе склонила голову, разглядывая её. — Одиссей Лаэртид. — Одиссей… я слышала это имя… — Персефона задумалась, а затем просияла: — Ах, так это же тот самый хулиган, который устроил кровавый пир для теней у ограды храма Стикс! Дуза говорила, что он ей на глаза не попался, но убирать потом пришлось целый день. — Превосходно. Ему, между прочим, уготовано место в Элизиуме, — сквозь зубы процедил Аид, снова сминая послание. — Что творится на поверхности? С каких пор в герои записывают всякую шпану? И ради вот этого Афина просит сделать исключение? Я был о ней лучшего мнения, но, похоже, у неё абсолютно нет вкуса, как и у всего моего семейства. — Дорогой, оно того не стоит, — Персефона накрыла его ладонь своей — миниатюрной по сравнению с рукой Аида, однако одного прикосновения хватило, чтобы он замолк, хотя и не перестал хмуриться. — Если уж для неё это настолько важно, почему бы не пойти навстречу хоть раз? — «Хоть раз», говоришь? — мрачно хмыкнул он. — А потом «раз» превратится в «два», «три» — и вот уже олимпийцы будут распоряжаться здесь, как у себя дома! За этим смертным последуют сотни других, и за спиной у каждого будет по богу, который захочет особых условий своему любимцу… — Не последуют. Тень говорила очень тихо, однако Аид услышал эти нечаянно брошенные слова. Наверняка Одиссей хотел сказать это про себя, однако для тени что мысли, что речь — всё одно, и привыкнуть отделять одно от другого после смерти не так-то просто. Наклонившись и нависнув над ним, Аид грозно спросил: — С чего ты так уверен в этом? Просвети меня, смертный. Одиссей поднял голову и откинул капюшон — в отличие от многих теней, его лицо не потеряло человеческих черт. Он всё ещё избегал встречаться взглядом с владыкой подземного царства, однако заговорил громче — и словно бы обращался не к Аиду, а к самому себе, озвучивая давно волновавшие его мысли: — Я всё не мог понять, чем она была так угнетена тогда. Теперь, кажется, мне стало ясно, что она увидела на горизонте. Что значило «последняя ставка». Она уже тогда знала, что целая эпоха неотвратимо уходит. Илионская война была лишь началом её краха. Нестор, Менелай, Диомед — все, кто вернулся оттуда, умерли раньше меня. Я последний из тех, до кого богам было дело. Пока он говорил, Персефона расправила послание Афины и прочла его. Повернулась к Аиду, когда Одиссей замолчал: — Послушай, можно ведь не отказывать сразу, а попробовать договориться. Допустим, ты изменишь пакт для этого смертного — однако всем, кто за ним последует, путь в Элизиум будет закрыт. Если этот человек не солгал, Олимп легко пойдёт на такую сделку, — она подчеркнула пальцем пару слов в письме, добавляя: — К тому же, сама просьба не так уж значительна. «Разрешить Одиссею Лаэртиду свободно перемещаться по всем областям подземного царства» — будь он приговорён к Тартару или сослан на Поля Скорби, это имело бы смысл, но кто захочет уходить из Элизиума? — …Это всё ещё неслыханная дерзость, — упрямо повторил Аид, однако взял перо и обмакнул его в чернила. — Однако если Олимп согласится… пускай гуляет где вздумается. Только чтоб больше не устраивал беспорядков. В ответ Одиссей поклонился, выражая готовность подчиняться правилам царства мёртвых, которыми он однажды пренебрёг ещё при жизни — и радуясь, что за это в итоге не последовало никакой кары.

***

Он часто слышал от теней, с каким облегчением они принимали смерть — ведь в царстве мёртвых боги, любящие забавляться с судьбами смертных, их не достанут. Одиссей улыбался, кивал, пускался в пространные рассказы о троянской войне, на которой боги вертели исходом сражений как им было угодно — и прекрасно знал, что лжёт в главном. Олимпийские боги могли достать даже в царстве мёртвых — и речь даже не о Дионисе, который вывел отсюда свою смертную мать. И даже не о том, что на Распутье он порой замечал крохотных изумрудных пичуг, которые, как стрелы, разлетались, стоило ему приблизиться. Каждую ночь Мелиноя возвращалась с очередной вылазки, неся на себе отпечаток божественных даров. Он тянулся за ней сплетением едва уловимых ароматов, чуждых Распутью: морозной стужи, солёного моря, предгрозовой свежести и нагретого солнцем золота. Олимпийцы щедро одаривали её, даже когда юная ведьма спускалась в глубины Тартара. Мелиноя не видела в этом чего-то странного. Она принимала эти дары с почтением и сразу же пускалась дальше в путь, используя божественную силу для сражений. Однако для Одиссея это стало открытием. Это значило, что царство мёртвых никогда не было свободно от влияния Олимпа — вряд ли при правлении Аида отправить послание в Тартар было сложнее, чем под чутким надзором титана времени. Что боги всегда могли поддерживать связь с погибшими смертными, если им, конечно, было до них дело. И она — тоже. Она могла бы послать хоть весточку, хоть пару мудрых слов, которые стали бы ему руководством в самые тёмные времена, когда он влачил жалкое существование на Полях скорби — как тень тени себя прежнего, как истинный Никто. Она могла бы заполнить пустоту в его голове, глухую и отчаянную. Один лишь бронзовый проблеск её сверкающей мысли мог бы разогнать едкий туман одиночества, уничтожавший его изнутри. От него отвернулись все: бывшие соратники, подданные, Пенелопа. А Афина отвернулась от него ещё раньше остальных. Из-под ног Одиссея словно выдернули ковёр — и больше не было твёрдой руки Паллады, оперевшись на которую, он мог бы подняться. Ей больше не было дела до итакийского лжеца, который всю жизнь только и делал, что уповал на её благосклонность.

***

— Эта магия… Мне знакомы чары Цирцеи. Она хотела опробовать их на одном смертном, которому я помогала, — Афина на мгновение замолкла, а потом безучастно добавила: — …и которого ты едва ли знаешь. — Нет, я понимаю, о ком вы, — кивнула Мелиноя. — Думаю, на свете нет человека, который не знал бы о нём. О его подвигах сложено столько историй, ведь он был великим героем… — Ты не знаешь его, — сухо отрезала Афина, перебивая её. — Каждое твоё слово доказывает это лишь сильнее. — Но… я лично знакома с ним, — растерянно сказала Мелиноя, — и довольно давно. И множество теней и богов, с которыми я общалась, прекрасно о нём знают. — «О нём». Знать «о нём» и знать «его» — вещи несоизмеримо разные. Если бы ты знала его так, как знала я, ты бы не верила ни единому слову, сказанному о нём. В особенности тем, что говорит он сам.