Φανατισμός

Хёнджин

──────── *** ────────

      Настоящий фанат не ждет, что его кумир будет оправдывать ожидания и жить так, как хотят другие. Уважение и безусловная любовь, признание границ личности, отдельной от твоих фантазий — вот первые постулаты поклонения идолу собственных грез. Я не глупый человек и понимаю это. Проблема только в том, что я иной. Поэтому назвать себя фанатом не могу. Зато фанатиком — спокойно. Одержимым, больным человеком, для которого само существование окрашено смыслом лишь по одной причине. Ли Феликс — доказательство того, что я дышу не зря. Возможно, кому-то это покажется странным, но я не ищу понимания, так же, как никогда не искал общества других людей. С тех пор, как мне посчастливилось узнать этого человека, все мои и без того скромные нужды свелись к единому порыву, оглушительному в своей звенящей целостности желанию — любить…       …Любовь.       Все хотят приручить этого диковинного зверя, что гнездится в разбитом сердце. Его легкое дыхание ложится слепящим белым снегом на огненные раны души, чтобы успокоить их и примирить тебя с самим собой. Но в конечном итоге ты окажешься в его пасти, разодранный в клочья, потому что, даже ласкаясь, он рвет тебя на части… Умоляю, дай мне яд…       Я не хотел никого приручать. Сердечные страдания меня не пугали. Впервые попав в плен чужого теплого взгляда, я испытал жгучее, почти невыносимое желание остаться там навсегда. И даже тот факт, что объектом моего вожделения оказался человек недосягаемый, известный, меня не смутил. Скорее, немного расстроил и раздосадовал. Ведь получить желаемое быстро и без проблем в данном случае крайне трудно. Практически невозможно.       Пять лет назад Ли Феликс был стажером в компании GreatHit. Малопримечательный трейни, он попался мне на глаза в одном из многочисленных шоу на выживание канала Mnet, в которых милых пухлощеких мальчиков выкидывали с конвейера по производству айдолов на раз-два. Чтобы удержаться на плаву и начать свой путь к вершине, нужно было цепляться за всё, что попадалось под руку, упорно лезть вперед, идти по головам и не брезговать членом продюсера. Первоначальный скепсис и некая брезгливость от осознания того, как сильно Феликс и все прочие милые дети на экране напоминали куски мяса — расходный материал для жестокой машины индустрии развлечений, очень быстро сменились восторженным вниманием и полным эмоциональным погружением в процесс просмотра. В конце сезона, к тому времени, как финал неумолимо сужал круг претендентов на звание будущего айдола, я с удивлением обнаружил себя нервно рыдающим у телевизора посреди ночи после очередного выпуска. Слезы заливали мое лицо от искреннего счастья за улыбчивого сладкого ребенка, каким был Феликс в свои неполные шестнадцать. Тогда, пять лет назад, застав первые шаги моего идола на Олимп, я уже знал, что влюбился в звезду. И что этой любви в моем сердце суждено прорасти, разветвиться, укорениться и сломать меня, как всякому паразиту несчастное тело своего носителя.       Всё началось с малого. Увлечение, сперва безобидное, но постепенно пожирающее твою жизнь целиком. Я никогда не лгал себе и знал, чего хочу. С самого первого дня думая о том, как сблизиться с человеком, который так сильно мне понравился.       Ли Феликс — этнический кореец, выходец из Австралии, названный так при рождении и имеющий корейское имя Ёнбок. Которым его здесь, в Южной Корее, называют достаточно редко. Впрочем, его западное и местное имена перекликаются. Ёнбок означает счастливый дракон, а Феликс — приносящий счастье. И это так ему подходит. Ведь даже внешне он выглядит как солнечный зайчик — ускользающий, дрожащий сгусток яркого света… Каждый раз, когда он смотрит на меня с экрана, то освещает своей безупречной улыбкой не только темноту моей комнаты, но и непроглядный мрак всей моей жизни.       О своем кумире можно говорить часами. Закрыв глаза, воспроизводить в памяти смешливое личико в хаотичной звездной россыпи веснушек. На правой щеке у Феликса есть веснушка в виде сердечка. На каждом неотретушированном фото папарацци я всегда цеплялся взглядом за эту милую отметину на смуглой коже. Айдолов в Корее малюют, словно кукол, кем они, по сути, и являются — статичными манекенами с идеальной внешностью без изъяна. Но без косметики и вырвиглазных тряпок, с естественным цветом волос и уставшими глазами после перелета этот парень выглядит лучше всего. Таким настоящим… таким близким.       Иногда я смеялся своим мыслям, представляя, как бы Феликс выглядел рядом со мной, подсознательно высчитывая наше соотношение по росту. Я вымахал за метр восемьдесят еще в старшей школе. Сейчас мой рост метр восемьдесят семь, что для корейца выше среднего. Феликс со своим метр семьдесят просто потеряется на моем фоне. Я знал до миллиметра то место на своей груди, куда он мог бы уткнуться своим милым носиком, если бы мы просто обнялись. Думая об этом, я рефлекторно касался ладонью солнечного сплетения, закрывал глаза и подсознательно искал опору, потому что трудно устоять на ногах и не замечтаться о том, что могло бы быть. Как Феликс смотрел бы на меня снизу вверх, запрокинув голову, распахнув свои прекрасные светло-карие глаза, ореховые в искусственном освещении сцены и почти янтарные на ярком солнце. Я мог бы чувствовать запах его кожи, касаться волос…       Вопрос физиологии всегда был болезненным для меня, еще со времен пубертата. К двадцати пяти годам у меня не было постоянного партнера и даже намека на секс в обозримом будущем, просто потому, что я не мог переступить через себя. Когда мы влюблены, сама мысль об интимных контактах с кем-то, кроме того, кто живет в нашем сердце, кощунственна. Все мои мокрые сны полны образов, воплощенных в единственном желанном мне человеке. Ли Феликс известный на всю страну айдол четвертого поколения, соло исполнитель и автор песен, амбассадор Луи Виттон и просто один из самых красивых людей в мире — вот моя цель. Чистое безумие на то и существует, чтобы заглушать вопли собственного разума, протестующего против изначально несбыточного.       — Хёнджин, я выслал тебе правки, ты смотрел? — вкрадчивый голос в наушниках немного отвлекал от работы и параллельного просмотра только что вышедшей записи влога Феликса прямиком из Парижа. Звонкий смех красавца айдола сливался в моей голове с потоковыми данными на втором мониторе.       — Смотрю, — открывая вкладку, я слышал зубной скрежет в динамиках. Крис злился.       Он чертов контрол-фрик, ему не нравится моя манера работы в режиме многозадачности. Управляемый хаос информации, в котором я как рыба в воде, а Крис — словно капитан на шаткой палубе, делающий вид, что способен управлять стихией, но по факту просто поймавший волну.       Бан Кристофер Чан — мой коллега. Не могу назвать его начальником, хотя фактически наша с ним компания зарегистрирована на него, так как он имеет двойное гражданство Кореи и Америки. Мы создали Cylentium после того, как долгое время занимались хакингом вовсе не этического характера. Мы познакомились на просторах даркнета больше десяти лет назад, будучи еще сопливыми мальчишками, и никогда не встречались в реальности. Хотя по видеосвязи болтали регулярно. Сфера деятельности у нас вполне ожидаемая для бывших хакеров — кибербезопасность домашних и корпоративных сетей.       — Доделай все, что я просил, — Крис на том конце постепенно успокаивался. Он отслеживал в онлайн режиме все мои действия и это его расслабляло. Крис всех судит по себе. Он не понимает, как можно одной рукой набивать кодировку, другой писать восторженный отзыв, изобилующий сердечками, поцелуями и приторной романтической чушью. Впрочем, юная девушка, от лица которой я строчил бурные восторги во влог своему кумиру, именно так и должна изъясняться. — А после начинай оформлять Azor. Я подготовил контракты, дальше ты сам.       Сердце невольно ёкнуло, ладони стали влажными.       — Они согласились? Ты отдаешь южнокорейский филиал полностью под мой контроль? — тапнув отправить, я смотрел, как сыплются лайки от фанаточек, состоящих с моим Альтер эго в одном фан-клубе.       — Да, — довольный произведенным эффектом хмыкнул Крис. — Я продал твою разработку дочерней компании самого крупного медиа-холдинга Кореи. А ты проследишь и обеспечишь их всем необходимым. На тебе техподдержка и внедрение системы.       — Сделаю, — кивок по инерции, хотя Крис не мог меня видеть. Но даже в моем голосе сквозила радость, дребезжащими стеклами нервного срыва.       — Это сумасшедшие деньги, Джинни, — улыбнулся Крис, и я почти физически ощутил, как мягко размыкаются его губы, выпуская легкий выдох гордости с ноткой хвастовства. — Окучивать GreatHit теперь твоя прямая задача.       — О, да! — Если бы дело было в деньгах… Смех вырвался непроизвольно, я захлебнулся счастьем, нисколько не кривя душой. Я шел к этому три долгих года и теперь смогу, наконец, приблизиться вплотную к своей мечте. — Это жирный кусок, и мы поделим его честно.       Технологию киберневидимости, так называемой нулевой идентификации, я разработал давно. И планировал продать ее эксклюзивно своим соотечественникам с единственной целью — взять под контроль всю охранную систему медиа-холдинга GreatHit. Это заняло годы, пришлось попотеть, выходя на рынок киберсистем обходными путями через океан, поскольку местным топовые компании Кореи просто не доверяют. Американский лейбл качества стоит на всём, что так или иначе приобретают себе самые богатые люди нашей страны. И теперь Крис продал им меня…       Откинувшись в кресле, я смотрел, как на экране Феликс шел по залитому солнцем Марсову полю, бесконечно рассказывая подробности своего путешествия. Крис исчез из эфира и больше не отвлекал меня от мыслей о главном. Компания Azor, купившая мои весьма дорогостоящие услуги, это «дочка» GreatHit, через которую я внедрюсь в холдинг под видом обеспечения безопасности всех ее сотрудников, от уборщицы до самого известного айдола. Очень скоро я смогу спокойно сказать, как спит, что ест и когда ходит в туалет этот солнечный мальчик, гуляющий по Парижу поздней весной.       — Фан-колл я проведу на следующей неделе, сразу по приезде в Корею, — Феликс улыбнулся, откидывая волосы со лба. Камера его обожает. Его идеальное лицо не имеет неудачных ракурсов. — Надеюсь услышать всех, кто выиграл звонок.       Сплошным потоком полились комментарии фанатов, похотливой патокой марая безупречный образ. В правом углу экрана я оставил свое вечное послание «С любовью от японского фан-клуба «Ликси». Хван Йеджи». Завидев мой отмеченный галочкой официальный аккаунт с проверенным идентификационным номером, мне тут же стали докучать расспросами о предстоящих ивентах и особенно об анонсированных фан-коллах. Это дикость, я знаю. Но в сети я официально существовал как выдуманная личность — дзайнити, живущая в Токио по имени Йеджи. Вот уже четвертый год являвшаяся президентом японского фан-клуба Ли Феликса. Почему японского? Из-за особенностей менталитета. Корейские фанаты — оголтелые любители фанмитингов, сумасшедшие сасэны, мечтающие облапать айдола. У них от любви до ненависти один шаг. Японцы — тихие задроты, сидящие у мониторов. Самые безопасные затворники-извращенцы, которых ничто не заставит вылезти из своих нор на свет божий и потому скрыть свою истинную личину в фанатском сообществе легче, прикрывшись воспитанием и происхождением. Охотно участвуя во всех сетевых мероприятиях, присутствуя на всех платформах официально, Йеджи никогда не появлялась там, где требовалось физическое присутствие, однако была в курсе всех новостей о кумире из первых рук. Так мне удавалось свободно общаться в открытых чатах со знаменитостью, где Феликс писал послания фанатам, сперва казавшиеся мне ничего не значащими. Но впоследствии я научился читать между строк…       Феликс-айдол и Феликс-человек — две абсолютно разные личности. Я это понял очень быстро, пройдя весь путь из хлебных крошек, разбросанных его маленькой ладошкой в бездушном пространстве информационной сети. @Ты спишь? @Мне не спится. @Лунная ночь светла как день. @Вы когда-нибудь видели лунные тени? @Я стою на балконе и смотрю, как яркий свет луны очерчивает синевой мой силуэт на стене дома. @Мне захотелось перечитать старую мангу Морская тьма, лунная тень. @Если я буду лунной тенью, станешь ли ты моей тьмой бескрайнего моря?       Вне всякого сомнения, я буду кем захочешь, только попроси.

***

      Жизнь в Сеуле, как в любом мегаполисе мира, кипит днем и ночью. Выходить из своего бетонного убежища лучше всего под покровом темноты. Идти, утопая в неоновом тусклом свете фонарей, и купаться во мраке узких глухих переулков, вдали от оживленных улиц. Совершать покупки в круглосуточном 7/11 в районе двух часов ночи — привычка, выработанная годами. Я брал то, что мне нужно на неделю вперед каждое воскресенье. Крис радовался как ребенок возможности сорвать большой куш, но по факту ни у него, ни у меня уже очень давно нет проблем с деньгами. Как разработчик я успешно зарегистрировал несколько новейших систем защиты данных, которые позволят мне жить безбедно всю оставшуюся жизнь. Даже в таком дорогом городе как Сеул. Впрочем, основная часть моих денег давно уже вложена в недвижимость и землю в районе Кандонгу. Тут, между парком и скоростной автомагистралью, в тихом месте у меня есть дом. Его не видно с дороги, и даже вблизи он выглядит безликой типовой постройкой, семейным гнездышком убогих обывателей. Никому и в голову не придет, что этот дом — надводная часть айсберга, скрывающая под собой бетонный цоколь, полностью оборудованный для жизни без особой надобности выходить на поверхность.       В ярком искусственном свете ламп я плыл по огромному пустому маркету, толкая перед собой тележку и набивая ее тем, что мне было нужно строго по списку. Я старался правильно питаться и покупал только гипоаллергенные средства гигиены. У меня плохая кожа. Долгое время я боролся с акне. Высыпания локализовались в основном на спине и плечах и совсем немного на лице. Это было вызвано взрывным изменением гормонального фона в период полового созревания, но окончательно так не прошло. Алые гнойники уже не появлялись на коже, но следы от них, рытвины шрамов, лунные кратеры старых нагноений, затянутые бледными рубцами, останутся теперь, наверно, навсегда. Поэтому вся моя система питания и ухода за собой выстроена жесточайшим образом. Я не носил синтетику, употреблял только органические продукты, подвергая их экологичной обработке — в основном готовил на пару. Больше всего страданий в подобном рационе приносило отсутствие любых напитков, кроме чистой воды. Я с детства обожаю кофе и газировку, но не притрагивался к ним вот уже больше десяти лет. Не делая себе поблажек и не срываясь. Так нужно. Иначе с одного стакана холодного американо у меня выступит краснота на щеках и зачешется спина, а спустя пару часов плечи покроются свежей розоватой россыпью прыщей.       В прохладных длинных переходах продуктового изобилия приятно блуждать не торопясь, под легкую музычку, льющуюся из динамиков.       — Простите, — сладкий голосок нарочито томно вытягивал гласные, противно завышаясь до визгливого детского тембра. — Вы мне не поможете?       У стеллажей с хлопьями, выгибая спинку упругой дугой, застыла невысокая девушка. Она тянулась, встав на носочки, и пыталась достать с самой верхней полки… клетчатку для диабетиков? Ее рука шарила по краю, но подцепить коробку пальцами было просто нереально. Слишком высоко. Из-за неестественно вытянутой позы короткая юбка девушки задралась настолько, что еще пара миллиметров и я мог бы спокойно лицезреть ее белье. Глядя на меня призывным просящим взглядом из-за плеча, она мило надувала губки и притворно пыхтела от натуги, не оставляя напрасных попыток то ли достать злосчастную коробку, то ли продемонстрировать мне таки свой зад.       — Вам нужна клетчатка? — я шагнул к ней, внаглую прижимая ее к стеллажам.       Рваный выдох изумления, похожий на всхлип, резанул слух и невольно вызвал мурашки по рукам. Девушка быстро закивала, опуская голову и поправляя свою юбку. Она, скорее всего, не ожидала, что незнакомый парень так легко нарушит ее личное пространство, сблизившись до телесного контакта всего за пару шагов. Не тушуясь, не извиняясь, не проявляя такта.       — Вот, — я снял коробку с верхней полки и пихнул ей в руки. — Одной достаточно? Или еще?       — Достаточно, — схватив коробку обеими руками, она развернулась ко мне лицом и подняла глаза. — Спасибо…       Если спросить, что я ненавижу больше всего, так вот это оно. Людские взгляды, полные столь очевидных посылов, легко читаемые, жуткие. Я с ранней юности ловил такие на себе, и это вводило меня в оцепенение, в бешеный шок отвращения. Я знаю, как выгляжу. Высокий тощий парень с хуевой кожей и мутным взглядом из-за обилия лопнувших сосудов в белках глаз — я слишком много времени проводил у компа. Но девушки упорно подкатывали ко мне, словно у меня есть что-то такое, что их интересует. Раньше я думал, что всё дело в росте. Мой рост в стране невысоких людей считается плюсом в копилку внешности, но этого явно недостаточно, чтобы привлекать столько ненужного внимания.       — Не за что.       Выдавить стандартную улыбку вежливости мне всегда казалось делом крайне сложным. Но я упорно старался, лишь бы окружающие не поняли, как в груди волной поднимается злость от того, что кто-то в очередной раз облизывает меня липким взглядом с ног до головы.       Я постарался уйти как можно быстрее, толкая тележку к кассам и слушая смешливый шепот за спиной. Девушки почти никогда не ходят в одиночку. У незадачливой любительницы клетчатки, естественно, обнаружились шумные хихикающие подружки, поджидающие ее в параллельном проходе. Наша маленькая сценка отчего-то возбудила их до предела, и они на приличном расстоянии шли за мной через весь супермаркет, о чем-то перешептываясь.       Это отвратительное ощущение: чувствовать спиной косые взгляды, разговоры, обсуждения. Знать, что тебя разбирают на запчасти, обсасывая каждую деталь, словесно препарируя языками, жалящими даже сквозь броню, наращенную годами издевательств сверстников над моей внешностью. Я давно уже не выглядел как прыщавый нескладный подросток. Но так и не научился спокойно переносить сальные взгляды рандомных людей. Выкладывая продукты на кассе, я думал только о том, как прийти к себе и принять душ.       Со стороны могло показаться, что мне всё равно. Я спокоен и не реагирую на тот факт, что девушки воспринимали меня как объект желания, физического влечения низшего порядка. Но, оказываясь за закрытыми дверьми наедине с самим собой, я отпускал себя, впадая в ярость, высвобождая собственную боль самым простым способом из мне известных — резал себя.

***

      Жить затворником в современном мире не только легко, но и по факту — великое благо. После изобретения виртуальной реальности и глобальной сети многое стало доступным напрямую, без посредников. Цифровые наркотики визуала и звука проникают в мозг, вызывая те же ощущения, что и общение с живыми людьми. Эндорфины взрываются в крови, окситоцин обволакивает эффектом присутствия, дофамин высвобождает чистую радость свободы. Я мало в чем нуждался до тех пор, пока не встретил Феликса. Пока не узнал его. Как айдола с безупречной внешностью, как талантливого автора текстов, в которых он шифровал свои тайные послания, раскрывавшиеся в моей голове истинным смыслом, как обычного человека с его проблемами и желаниями…       Li271: Я больше не могу… позволь мне… я хочу пойти в уборную и вытащить это… мне больно сидеть…       Sam54: Ты сам хотел. Теперь терпи. Разве это так уж сложно? Вокруг люди? Ты можешь мне сказать, где находишься?       Li271: Нет… не могу…       Sam54: Раз не можешь, значит тебе это нравится. Правила оговорены с самого начала, и ты согласился на эту игру. Скажи мне лучше, как тебе спереди? Не жмет? В прошлый раз ты перетянул слишком сильно. Ты не заботишься о себе. Должно быть, потому, что имеешь склонность к членовредительству.       Li271: Черт…       Sam54: Я угадал. Но это было несложно. Всё, что ты делаешь, буквально кричит об этом. Если не хочешь признаваться, просто прибавь скорость. Пусть твоя сладкая дырка вибрирует так, что на тебя начнут коситься окружающие. Не волнуйся по поводу неприглядных пятен на брюках, с кольцом на члене и перетянутыми яйцами ты просто не сможешь кончить, даже если я тебе разрешу…       Li271: Нет… я правда больше не могу. Ты абсолютно прав, я хотел бы навредить себе. Но не могу. Не имею права, это невозможно. Меня интересует только жесткий секс с мужчиной и никакой ванили. В топку эти сопли, у меня на них элементарно не встает. Дрочить на изнасилование, представляя себя бесправной жертвой — это то, что мне остается в реальности. Я хотел бы быть избитым и оттраханным до потери сознания, только для меня даже такие игры — непозволительная роскошь, ведь мое тело мне не принадлежит…       За последний год, что я общался с Феликсом в приватном анонимном чате, это одно из немногих откровений с его стороны, прорвавшихся хриплыми воплями сквозь беглые строчки бесконечных сообщений. Не без напряга мне удалось отследить в сети реальный IP-адрес его личного смартфона и узнать, на каких сайтах он тайно зависал, что искал в поисковике, кому звонил и слал сообщения втайне от стаффа. Это редкая удача и небывалое везение. Личных телефонов, так же как аккаунтов в сети, айдолам не положено. Их жизнь жестко контролируется компанией, и я прекрасно понимал, почему Феликс вываливал свои грязные фантазии безликому ноунейму в интернете.       Sam54: В данный момент ты принадлежишь мне. Мы всё еще играем. Правда или действие?       Li271: Действие…       Он почти всегда выбирал действие, отчаянно не желая делиться информацией о себе, той самой правдой, которую я и так давно понял. Увидел в его золотистых глазах даже через холодное стекло экрана. Ли Феликс, милый малыш Ликси, кумир миллионов — несчастный человек. Без личной жизни, одинокий, замкнутый, слабый. Зависимый, связанный по рукам и ногам кабальным контрактом, по которому ему нельзя лишний раз поднять глаза не то что на парня, обозначив свою ориентацию, но даже на девушку-фанатку, открыто фапающую на него, поскольку только слепоглухонемой импотент не захочет сексуализированный, заточенный под выбивание денег из масс продукт, коим является, по сути, любой айдол. Продуцируя секс каждым своим движением, смехом, взглядом, голосом, поворотом головы, Феликс не мог свободно делать то, что хочет. Вся его жизнь — сценарий извращенной эротической игры в подчинение, бесконечно повторяющийся фрустрацией, где он балансировал на грани оргазма с вибрирующей пробкой в заднице и не мог кончить из-за жестких ограничительных колец, перетягивающих его посиневший член и болезненно отекшие яйца…       Sam54: Я разочарован. Ты слишком зажат, и выбить из тебя хоть что-то — целая проблема. Жаль, что я не могу поиграть с тобой по-настоящему.       Li271: Нам определенно было бы весело…       Sam54: У тебя есть время посетить уборную прямо сейчас? Ты можешь уединиться? Время вышло. Прошло больше получаса. Если не снимешь кольцо, тебе будет плохо.       Li271: Не спрашивай, просто приказывай. Мы ведь это уже обсуждали.       Sam54: Вставай и иди в туалет. Избавься от игрушек и не смей дрочить, ты наказан.       Li271: Спасибо…       Он всегда благодарил за то, что от него не требовали большего, чем он может дать. Скудные крохи информации, никак не сближающие нас в огромном виртуальном мире, где мы не видим лиц друг друга, но обнажаем души, лишь на мгновение вспышкой света озаряя себя настоящих. Феликс так и не понял, что я не случайный собеседник, с которым его свел рандом в анонимной чат-рулетке, и то, что было между нами, вовсе не счастливое совпадение кинков, а планомерное изучение его истинных желаний и страстей. Я мечтал освободить своего любимого человека и сделать его счастливым в реальности. Ради этого я готов на всё. Возможно, я схожу с ума. Мне хотелось бы думать, что я сумасшедший и всё, что со мной случилось — не более чем воспаленные фантазии больного. Потому что если на секунду предположить, что я всё это планировал в здравом уме, мне становится страшно. Я не плохой человек. Я просто влюблен… Нечеловечески… Безумно…

Феликс

──────── *** ────────

      Говорят, тяжело играть на публику 24/7, прятать свою истинную суть под маской, намертво прирастающей к лицу, если нутро в корне не соответствует выбранному образу. О, это чушь. Не слушайте бульварных писак и не читайте до обеда советских газет. Оставьте ненужную рефлексию убогим неудачникам. Жить в постоянном режиме игры даже весело. Убив одного, будешь преступником, убив всех — Богом. Когда становишься действительно известен на весь мир, роль знаменитости будет твоей главной оскароносной работой. Её придется играть в любом состоянии, в любой момент времени. И рано или поздно сам поверишь собственной игре. Полюбишь ее стокгольмским синдромом мучительной привязанности к тому, что тебя ломает. Это сладко и болезненно, и оттого невыносимо прекрасно.       — До вылета сорок минут, можно двигать на посадку, — прямо над ухом раздался голос Джи, вырывая меня из раздумий и возвращая к реальности.       Пак Джихун — мой менеджер. Верткий ребячливый котенок. Его расфокусированный, слегка раскосый взгляд иной раз наводит на мысли, что он несобранный, некомпетентный малый. Но это видимость. Большинство успешных людей в индустрии развлечений не те, кем кажутся. Рассеянные милашки на поверку оказываются хваткими питбулями. Людьми железных принципов, управленцами всех мастей. Жестокими настолько, что от прикосновения их маленьких ладоней взвоет самый отмороженный ублюдок.       — Мне нужно в уборную, — поднимаясь с места, я поймал на себе пристальный сканирующий взгляд Джи, невольно внутренне содрогаясь. Иногда он смотрел так, словно ему нужна моя одежда.       — Конечно, иди, — Джи расплылся в улыбке и отступил, позволяя мне пройти. — Только не задерживайся.       — Да, — поклон, чтобы скрыть перекошенное от ощущений лицо, и с трудом переставляя ноги, я направился в туалет.       Международный аэропорт Шарль-де-Голль имеет четыре вип-лаунджа, самый закрытый из которых — Sheltair бронируют для политиков и знаменитостей и здесь спокойно можно перемещаться без личной охраны. Доступ сюда простым смертным закрыт. Никто не увидит твое блестящее от пота лицо и безумный взгляд в тот момент, когда ты идешь в уборную, изо всех сил пытаясь позорно не кончить в штаны.       Секс как потребность не столь первостепенен как еда, но механизм нужды почти что идентичен. Долгое воздержание и самоконтроль как голод. Ты можешь свыкнуться со скудным рационом и даже счесть, что тебя всё устраивает. Нет секса — нет проблем. Твое тело спокойно и не требует прикосновений. Но только до поры. Как голодающему не стоит пробовать пирожное во избежание гормонально-сахарного взрыва в крови, так человеку без регулярной половой жизни не стоит с ходу окунаться в разврат. От переизбытка физических ощущений сносит крышу мгновенно, из-за нестерпимой бритвенной остроты коварного лезвия удовольствий. Я давно это понял и старался поддерживать уровень самоудовлетворения, достаточный для того, чтобы не сорваться и не испортить карьеру, дав кому не следует. Я знал, на что шел, когда становился айдолом. Родители с раннего детства водили меня на кастинги, демонстрируя продюсерам, словно зверушку. Среди сотен таких же детей я рос в парадигме вечного стремления к успеху. Искусство расталкивать локтями окружающих и рваться вперед усваиваешь быстро, когда вокруг все рвут, топят друг друга, идут по головам. Ничто не дается просто так и сказки про Золушек из низов — просто фантазии недалеких. Для тех, кому не известны законы физики, мир полон чудес. Родители продают своих детей ради призрачного шанса заработать. Меня продали удачно. Я получил свой шанс на ставку, сделал ее и выиграл. Теперь я раб системы. Богатый, красивый, одинокий и в силу возраста уже давно не интересный стареющим боссам педофильской индустрии, перемалывающей сотни, тысячи таких, как я, с куда более страшным исходом. На вершине всегда холодно и одиноко. И не хочется оглядываться назад, поскольку путь наверх зачастую устлан трупами, усыпан осколками разбитых мечтаний, судеб и сердец…       Заперев дверь в уборную, я, наконец, остался один под теплым диодным светом в абсолютной тишине. Тут нет камер. Во Франции это запрещено законом. Приватные зоны не просматриваются. Можно спокойно делать всё, что угодно, но мои руки дрожали по привычке, когда я медленно приближался к зеркалу возле стойки раковины и смотрел на свое отражение в натертом до блеска стекле.       К релизу нового альбома требовалось вновь отращивать волосы. Они уже доходили мне до плеч, и совсем скоро их должны были осветлить, перекрасив в платиновый блонд. Мода диктует свои правила. Имидж сладкого мальчика меня никогда не смущал. У меня нет прав на это тело, я продал его индустрии давным-давно. Мой неровный прикус полностью исправлен, а вместо частокола желтоватых зубов — абсолютно естественные ровные виниры в цвет эмали с идеальным голубовато-белым оттенком, контрастирующим с теплым тоном кожи. Из-за этого контраста мою безупречную улыбку называли ослепительной. С пятнадцати лет, готовясь к дебюту, я усиленно работал не только над своим вокалом и хореографией, но и делал пластические операции, ложась под нож хирурга по указке компании. Мне удалили комки Биша и вставили имплант в подбородок, чтобы придать моему на тот момент детскому припухлому лицу нужную сердцевидную форму, считающуюся идеальной. Я правил нос, почти незаметно подрихтовав кончик и сделав его более узким. Веки — сделав взгляд более распахнутым, а разрез глаз почти европейским. До тех пор, пока веснушки на моем лице не стали в некотором смысле визитной карточкой и милой особенностью, меня упорно заставляли их высветлять и замазывать, накладывая тонны косметики и ретушируя мои фото и видео. Многие фанаты изначально не замечали, что я весь покрыт веснушками, из-за этой повсеместной ретуши. Теперь они рисовали карты звездного неба на моем лице, добавляя новых отметин на фотках, складывая их в знаки и символы. Каждый раз, глядя в зеркало, я пытался в смотрящем на меня красивом парне отыскать того неидеального мальчика, безвозвратно ушедшего в небытие вместе с детством, которое не вернуть, не исправить, не прожить по-новой, не переписать набело, выбросив исписанный черновик, где размытые слезами строчки кричат лишь о помощи. Всё, что не убьет, сделает вас сильнее. Ну или то, что мертво, умереть не может. В принципе, всё едино…       Опираясь на собственные руки, я склонился над раковиной и прикрыл глаза. Мне нужно срочно что-то сделать с тянущим липким возбуждением, расползающимся противным, мокрым ощущением между ног. Я, как обычно, переборщил со смазкой, когда растягивал себя и вставлял пробку в зад для стимуляции простаты. Дрочки спереди мне никогда не достаточно, а сзади я не мог удовлетворить себя без игрушек — мои пальцы слишком маленькие и короткие. Но даже это мне в принципе не особо важно. То, что мне действительно необходимо — это контроль извне. Ограничение, приказной тон, грубость. Чувствуя определенное отношение к себе, я возбуждался быстро и мог кончить только от анала. Это приобретенный навык. Заученное телом поведение с ранних лет, когда я был игрушкой в руках более опытного человека. Всесильного настолько, что даже спустя годы, будучи известным и богатым, я не рискнул бы назвать его имя. Никогда. До самой смерти. Есть те, кого нельзя называть. И они вовсе не злые волшебники, а абсолютно реальные люди, порой с добрыми лицами и располагающей улыбкой.       Мой виртуальный друг, который называл себя Сэм, абсолютно прав в том, что мне нужно снять кольца с члена, иначе это может быть опасно. Я почти ничего не чувствовал спереди и был уверен в том, что, спустив брюки, обнаружу уже темнеющий жуткий отек. Что ж, этого следовало ожидать. Усмешка кривила лицо, когда, расстегнув ширинку, я освободил, наконец, свой член из плена тесной ткани. Трусы промокли, но не критично. Я спустил их вместе с брюками до колен и выпрямился, разглядывая, во что я превратился за каких-то полчаса. Изнывающий потный извращенец с милым личиком, пульсирующей дыркой и почти сизым из-за прилившей застоявшейся крови членом, от возбуждения прижатым к животу. Интересно, что бы сказал Сэм, если бы я отправил ему фото своего отражения в зеркале в данный момент? Вот таким как есть. Или хотя бы описал ему оттенок цвета кожи на влажной головке?       — Блядь…       Слова непроизвольно вырвались, как болезненный выдох, пока я стаскивал одно за другим три эрекционных кольца с основания, с головки и с яиц. Больно? Пожалуй, да. Но прикосновения к затекшему органу и долгожданное освобождение приносили восхитительные ощущения на грани. Если сейчас подрочить, осторожно, нежными поглаживаниями доводя себя до экстаза, то оргазм будет оглушительным. Тягучим, сладким, как мед, но взрывным и разрушительным, подобно ядерному взрыву. Но самым лучшим будет, если я послушаюсь своего безликого хозяина и не стану удовлетворять себя, не имея на это разрешения. Человек, отправлявший мне команды, возможно с другого конца света, даже не догадывался, кто ему подчиняется. Почему мне так охуенно от одной мысли о том, что, будучи известным на весь мир, я играл в такие игры с каким-то ничтожеством, которому в жизни никто не дает, и поэтому он тешил свое эго на платформах для гомосексуального вирта? Потому что я конченный грязный мальчишка и меня нужно наказать…       — Ахах… да… Господи Боже… да…       Сэм будет крайне недоволен и разочарован во мне еще больше, узнав о том, что резко вытащив из ануса довольно внушительную пробку, я кончил, забрызгав собственный живот. Несколько белесых мутных капель попало на сверкающую мраморную раковину и даже на зеркало.

***

      Бесконечные перелеты, толпы людей в аэропортах, суетливые стилисты, назойливо кружащие вокруг, и целый ворох барахла, которое я всенепременно должен напялить, дабы продемонстрировать перед камерами очередной лук, собранный из самых дорогих моделей контрактных брендов, одевавших меня в последние несколько лет. Во всех интервью для модных журналов я пространно и долго рассуждал о высоком, заливая станицы глянца речевым потоком похлеще, чем русский классик. Говорил о концепции модного дома, о том, как это свежо и близко мне по духу, что я наконец счастлив явить своим поклонникам частичку себя, свою индивидуальность путем демонстрации внегендерной линии новейшей коллекции одежды или украшений. Всем, кто верит профессиональным актерам вроде меня и серьезно думает, будто что-то, кроме контракта может сподвигнуть меня нести подобную чушь, я искренне сочувствую. Вы в матрице, и выход вам не укажет даже светящаяся табличка над головой.       — Хочешь клетчатую рубашку? Это тренд. Я их просто обожаю, — Джи зудел над ухом, деловито разглядывая несколько рубашек с клетчатым принтом.       — Конечно. Давай. Выбери на свой вкус…       В вопросах продвижения и рекламы Джихун не имел себе равных. На него можно положиться и определенно стоило прислушаться. Если Джи давал мне вместо выбранной стилистами тонкой голубой джинсовки клетчатую рубашку кирпичного оттенка, значит, мое дело просто надеть ее и появиться в аэропорту Инчхон милым уставшим котенком, небрежно одетым, не выспавшимся, но всё еще ослепительно красивым. В сети мои повседневные луки вызывали восхищение и комментарии в духе: В своем естественном виде он выглядит лучше всего… Читая подобное, я думал о том, как выглядел в туалете парижского аэропорта. Пожалуй, это мой самый приближенный к естественному вид. Сильно сомневаюсь, что, увидев меня таким, комментаторы испытали бы хоть десятую долю своих неуемных восторгов.       — Ты такой красивый, — Джи томно вздохнул, не давая мне застегивать рубашку на груди. Снизу белая майка с логотипом, и ее должно быть видно. — Мне кажется, комфортная одежда оверсайз — это твое. Тебе нравится?       Нам пора идти. Самолет уже сел. Стоя посреди роскошного люкса первого класса, мы ждали, когда охрана даст сигнал на выход. Я слегка повернул голову и в первый раз за все время взглянул в зеркало. Нравился ли мне этот действительно красивый человек в отражении? Невысокого роста, худой, угловатый. Его одежда, стиль, аксессуары? Если бы только Джи знал, что этот вопрос такой простой, безумно сложен для меня. Я не мог внятно на него ответить. Откуда мне знать, что мне нравится, а что нет? Я говорил то, что требуется, делал, что велят, и не чувствовал себя отдельной личностью вне той роли, которую должен исполнять. Я жил и работал в роскоши. У меня был огромный дом, несколько квартир по всему миру, авторские отчисления от множества успешных песен и рекламные контракты. Но я неловко улыбался и, не задумываясь, лгал:       — Ты прав. Нравится.       Ложь — это то, что у меня получается лучше всего. Именно поэтому я так прекрасно вписываюсь в лицемерную, ублюдскую концепцию жизненного успеха и достиг таких высот.

***

      Осенью этого года мне исполнится двадцать два. Сакральное число, аркан Джокера, шутка судьбы. Я, по сути, еще очень молод. Вчерашний ребенок, слишком быстро ставший взрослым. Внутренний старик с багажом жизненного опыта, которого не пожелаешь никому. Пару лет назад меня подозревали в том, что тексты своих песен я покупаю. Не пишу их сам. И мое слишком зрелое творчество тому прямое подтверждение. Не может человек моего возраста интересоваться подобными проблемами, выражать свои мысли и чувства настолько полно и ярко, словно пережил это сам. Хотелось бы мне, чтобы это было правдой. Беззаботным мотылькам, летящим на огонь, достаточно лишь слегка опалить свои крылья, чтобы после уже не рваться к слепящему свету так рьяно. Но когда ты бездумно сгораешь, объятый пламенем, превращающим тебя в обугленное месиво боли, тебе остается только смотреть со дна собственной жизни на тех, кто еще сохраняет способность летать.       В моем доме в малоэтажном жилом комплексе UN Village я проводил большую часть времени, когда находился в Сеуле. Это может показаться странным, но такой пункт был прописан в моем десятилетнем контакте. Владея недвижимостью на миллионы долларов, я не мог постоянно проживать где вздумается. Компания, которой я обязан всем, чьей собственностью являлся, контролировала ключевые моменты моей жизни. Безопасность и приватность моего жилища в данном случае стояли для них на первом месте. Охрану и контроль осуществлял GreatHit. При выборе и покупке дома я консультировался с юристами компании, и они просто предложили мне несколько домов на выбор из тех, что их устраивали больше всего. Джихун тогда сказал, что даже в собственном доме я не смогу уйти от всевидящего ока моих непосредственных владельцев. Ведь слишком многое поставлено на карту и зависит от меня. Один неверный шаг — и акции целого холдинга рухнут вниз. Единственный скандал — и сотни человек останутся без работы и денег. Тогда я легко с этим согласился, прекрасно понимая принцип работы корпоративной машины. А теперь я давно уже не думал об этом, чувствуя себя свободно даже под тотальным наблюдением. Дом напичкан камерами, но мне плевать. Я соблюдал режим, следил за своей внешностью. Делал всё, что мне велит тренер, и питался строго тем, что мне готовили всегда по часам. Творческий процесс мною также регулировался. Как машина по производству контента я не давал сбоев, поэтому хозяева были вполне мною довольны. Карьерный эскалатор ехал неуклонно вверх, и тормозить мне некогда…       Редкими свободными вечерами я торчал в своем огромном доме, как всякий простой человек. Ходил голым, слушал музыку, залипал в экраны многочисленных гаджетов, смотрел дорамы или общался в сети с целью расслабиться так, как мне нравится. В каком-то смысле я затворник. Утопающий в роскоши, влюбленный в собственное одиночество.       Li271: Нет желания сегодня играть. Но мне жутко скучно.       Sam54: Не проблема. Если у тебя есть время, я знаю, как тебя завести. Начнем?       Li271: Нет настроения…       Я написал ему сам, что бывает нечасто. За год нашего с ним общения я ни разу не остался неудовлетворен. Даже не видя лица этого человека, не чувствуя его прикосновений, я отчего-то знал, что его желание затопит меня с головой, стоит мне только дать знак. Он словно тот, кто стоит за дверью, приложив к ней ухо, выжидая, пока к нему постучится тот самый пресловутый шанс. Странный малый. Но безумно горячий. У него либо бешеное либидо, либо абсолютно нет половой жизни. Всегда готовый. Сумасшедший.       Sam54: Тебе нравится вести себя как сука?       Как быстро он раскусил меня. Неужели я настолько очевиден?       Li271: В этом есть своя прелесть. Сучки тебя не возбуждают? Любишь послушных мальчиков?       Sam54: Вместо игры обсудим сценарии? Что ж, давай. Тебя редко можно вывести на разговор. Упускать такую возможность мне бы не хотелось.       Li271: Ты же понимаешь, что я всё равно не расскажу тебе ничего существенного? Никакой личной информации.       Sam54: Понимаю. Поэтому не спрашиваю у тебя размер члена.       Иногда этот парень мне казался дико смешным. Но это просто мои заскоки. Мало кто станет смеяться над этой дурацкой иронией, по которой я легко делюсь с незнакомцем самым интимным, но не называю даже собственное имя. А вот я, как идиот, катался по кровати с дебильной улыбкой на лице, перевернувшись на живот, кусал губы, пока набирал ответное сообщение:       Li271: Пятнадцать сантиметров. Но если ты спросишь меня, к примеру, о работе, то я не отвечу или солгу.       Sam54: Ты хороший лжец, Ли?       Пальцы дрожали несколько долгих мгновений, пока меня прошибал холодный пот от того, что он назвал меня моей настоящей фамилией. Регистрируясь, я выбрал себе безликое имя Li271, поскольку Ли — довольно распространенный ник как в этом, так и в прочих подобных чатах. Нас таких миллионы, но мне почему-то показалось, что это обращение сугубо индивидуально. Словно этот Сэм знал меня. Сказать, что это щекочет нервишки — ничего не сказать. Раскрытие личности было бы крахом всей моей жизни.       Li271: Отменный. Ты бы поверил любому моему слову, даже если бы это была полная дичь.       Sam54: Точно не желаешь сыграть? Сегодня ты явно нарываешься. Я мог бы вывернуть тебя наизнанку, маленький врунишка. Есть верное средство, сыворотка правды для сладких мальчиков вроде тебя. Хочешь знать, что это?       Я знаю, что это… и он знает это тоже.       Li271: Боль?       Он не отвечал. И его молчание являлось ответом. Мы отлично понимаем друг друга. Слова порой были даже лишними. Если бы я не был знаменит, если бы мог себе позволить окунуться в глубины чужого вожделения с головой, безоглядно, я бы попросил Сэма поиграть со мной в реальности. Уверен, мы бы быстро дошли до последней черты, за которой уже ничего не страшно, ведь к тому моменту ты теряешь всё.       Sam54: Размеры партнера имеют для тебя значение? Ты так сильно любишь боль, что могу поспорить, тебе хочется чего-то посущественней в свою похотливую задницу. Я прав?       И вот меня вновь распирало от смеха, просто потому, что мой личный виртуальный извращенец пытался прикрыть неловкость грубостью.       Li271: Ну, если говорить о размерах, то восемнадцать — это уже перебор, о большем не стоит и думать.       Sam54: Не надо думать. Давай пофантазируем.       Та ночь была первой, когда мы проболтали почти до утра, и я рассказал ему многое о том, чего хочу, с удивлением осознавая собственные желания. Этот странный человек, словно голос в моей голове, открывал мне меня самого, как какого-то забытого незнакомца. Потерянного в младенчестве близнеца, которого я только что увидел. Я так привык не знать, что чувствую, чего хочу и кем являюсь вне своей ежедневной роли айдола, что для меня это стало откровением. Вдвоем мы пробрались на чердак Шерлока, отыскали в кромешной тьме старый пыльный школьный альбом и листали его, разглядывая выцветшие фотографии. Сэм не знал Ли Феликса, красавчика и знаменитость. Но за последний год он неплохо узнал малыша Ли, изломанного мальчика со склонностью к перверсиям в постели и жутким чувством юмора.

***

      В начале июля я выпустил новый альбом. Один из самых ожидаемых за всю мою карьеру. Приуроченный к этому тур должен был начаться в августе. Мне полностью сменили имидж в соответствии с концепцией альбома, и из горячего брюнета с теплой кожей я превратился в сладкого блондинчика с волосами до плеч и загнанным взглядом лани. Я всегда был худым, но за последние два месяца превратился просто в мощи. Даже мышечной массы не осталось. В еду мне добавляли витамины для поддержания общего тонуса и чтобы избежать упадка сил. Я много работал, буквально на износ. И должен был провести в таком режиме все полгода предстоящего тура. Мое расписание трещало по швам, а даты бесконечных съемок запоминал только Джи — терминатор кей-поп индустрии. Двадцатого июля я вернулся со съемок для журнала в первом часу ночи и не сразу смог открыть входную дверь собственного дома. Пока Джи крутился на крыльце, болтая по телефону с организаторами очередного интервью, назначенного на дикую рань в семь утра, и пытался перенести его хотя бы на девять, чтоб я мог поспать на пару часов дольше, я тупо смотрел на сенсорную панель своей двери и не мог понять, когда ее сменили. Вместо кодового замка, открывающегося чипом, был просто продолговатый экран, подсвеченный в режиме ожидания. Я явно должен был что-то сделать, но что…       — Ликси, ты в порядке?       Джи неслышно приблизился сзади и, взяв меня за руку, положил мою ладонь на дисплей. Тихий щелчок и входная дверь бесшумно открылась, отъезжая в сторону. Будучи жутко занятым, уйдя в работу с головой, я совсем забыл о том, что в начале месяца мне поступило уведомление от GreatHit о том, что охранная система моего дома подлежит полной замене в самое ближайшее время. На сенсорном экране входной двери тускло мигал логотип Cylentium — самой передовой компании в сфере технологий умный дом. Я вспомнил, как пару недель назад подписывал разрешение, подсунутое Джи, об использовании моей биометрии: отпечатков пальцев, скан сетчатки глаз.       — Всё хорошо, — улыбка тронула мое лицо. — Просто немного устал.       Джи наклонился ко мне, заглядывая в глаза. Мы с ним почти одного роста. Он такой же маленький милашка, как и я. Его пальцы всегда холодные и никогда не дрожат. Погладив меня по щеке, он задумчиво протянул:       — Хочешь, завтра всё отменю? Мы на финишной прямой. Сейчас самое главное — подготовиться к выступлениям. Всё остальное неважно.       — Нет. Я жду тебя завтра с утра. Во сколько заедешь?       — В восемь. Будь готов.       Джихун — профессионал, и я тоже. Мы не первый год в одной упряжке, плавали, знаем. Сейчас нет времени мотать сопли на кулак, впереди только чарты биллборд и новые контракты. Уверенный в том, что утром, как обычно, увижу смешную хищную мордашку своего менеджера, я попрощался с Джи и вошел в дом. Но ни следующим утром, ни после мы уже встретиться не смогли…       Я запомнил тот момент, когда дверь моего дома закрылась со щелчком, отрезая меня от всего, что осталось снаружи. Приглушенный свет зажегся в холле, мягко рассеивая темноту. Что-то неуловимо изменилось в том месте, к которому я привык, в котором прожил достаточно, чтобы чувствовать его атмосферу. Красный глаз камеры на потолке в самом дальнем углу мигнул мне осмысленно и жутко. Никогда до этого я не ощущал в полной мере сам факт наблюдения, о котором мне было прекрасно известно, но я не обращал на это особого внимания до той ночи. Было в этом что-то инородное… чужое. Медленно двинувшись к лестнице на второй этаж, я гнал от себя нелепые мысли о том, что пока меня не было, какие-то незнакомые люди, нанятые компанией, побывали здесь и, возможно, провели достаточно времени, устанавливая новую интуитивную систему охраны. Пару месяцев назад Джи говорил о намерениях GreatHit купить абсолютно революционную разработку американцев — киберневидимость — полное сокрытие всех личных данных от любых хакерских атак. Cylentium делает приватное недоступным, ограждая частную жизнь со стопроцентной гарантией. Я достаточно далек от понимания всех нюансов, да у меня и не было времени вникнуть в то, чем конкретно напичкали мой дом и как оно работает. Я вспомнил об этом, лишь увидев новый замок на своей входной двери.       Поднявшись на второй этаж в спальню, я шел заученным маршрутом в гардеробную и чувствовал, как в воздухе витает странный запах мяты. Запах, которого здесь отродясь не было. Я не люблю ароматы чистоты — лимон, мята, сандал. Персонал отлично знал об этом, и в моем доме практически всегда царила сладость теплой ванили или орхидей.       Невозможность отделаться от этого вездесущего мятного кошмара нервировала всю дорогу, пока я переодевался, шел в душ, стоял под горячими хлесткими струями, натирая свою кожу до красноты массажной щеткой…       В огромной светлой ванной я взглянул на себя в зеркало, прежде чем идти спать. Усталость и неясная тревога залегли в темнеющих заломах под глазами. На влажной остывающей коже веснушки разбегались по лицу и плечам, словно кто-то облил меня солнечными брызгами сверху вниз. У меня так сильно выпирали ребра, что я сам себе казался изможденным. Почему индустрия так рьяно пропагандирует нездоровую худобу, делая ее стандартом красоты? Внешне я абсолютный эталон. Если не брать во внимание невысокий рост, то в остальном у меня модельная внешность. Универсальная. Чистый лист для творца. За это меня так сильно любит камера… Подняв глаза, я невольно осмотрел потолок в поисках камер слежения в ванной комнате. Но, не обнаружив даже намека на них, спокойно пошел спать. Позднее я узнал, что камеры были вмонтированы в зеркала, и, глядя на свое отражение, я, сам того не осознавая, встречался взглядом со своим незримым наблюдателем. Личным сталкером, проникшим в мой дом, в мою жизнь незаметно, исподволь, как грунтовые воды, просачивающиеся сквозь камни. Мне суждено было захлебнуться и утонуть. И весьма скоро. Но, как всякий слабый человек перед лицом стихии, я был в неведении до тех пор, пока она не поглотила меня с головой.       В ту ночь я уснул почти мгновенно, всё еще чувствуя царапающий мятный дух, инопланетными спорами проникающий в легкие и вызывающий тошноту. Она никак не спадала. А наоборот, усиливалась. Растекалась волнами по спальне, и во сне мне казалось, будто вышедшее из берегов море катит свои черные воды к одинокому острову моей постели.       Проснулся я в предрассветной тишине собственной спальни от дикого, почти животного ужаса чужих прикосновений. Одномоментно распахнув глаза, я увидел прямо над собой трудноразличимую в сером сумраке высокую фигуру человека и понял, что на постели, буквально на мне верхом сидит мужчина, склоняясь надо мной, и это вовсе не сон. Его тяжелое тело пригвоздило меня к матрасу. Оцепенев от страха, я несколько секунд смотрел в черный провал чужого лица, не в силах пошевелиться. И прежде чем паника обуяла меня, выводя из ступора в нервическом спазме желания биться изо всех сил, скинуть с себя этого незнакомца, он, тихо смеясь, прыснул мне в лицо какой-то сладковатой жидкостью, распыляя в воздухе мятный аромат эфира.       — Не бойся, Ликси, — этот голос я никогда не слышал раньше. — Дыши спокойно. Это ксенон. Можешь поспать еще…       За считанные секунды я провалился обратно в сон, только теперь это был искусственный наркотический кошмар, вернуться из которого в реальность я больше уже не смогу…

Хёнджин

──────── *** ────────

      После заключения договора с Azor мне понадобился месяц на то, чтобы осуществить давно задуманное похищение одного из самых известных людей страны. Из его собственного особняка в тщательно охраняемом жилом комплексе, закрытого настолько, что въезд и выезд на территорию расположения нескольких десятков роскошных вилл контролировался дронами едва ли не каждые полчаса. В доме знаменитого айдола Ли Феликса одновременно присутствовало девятнадцать человек охраны и персонала. Двухэтажная вилла общей площадью порядка тысячи квадратных метров была набита камерами слежения в каждом помещении и подключена к новейшей системе безопасности, которую я лично изобрел и внедрил на всех уровнях. Влиятельный медиа-холдинг, так сильно желавший оградить своих артистов от внешнего мира, получил то, что хотел — абсолютную невозможность вытащить на свет самые жуткие тайны внутренней корпоративной кухни. Ни сми, ни полиция — никто никогда не узнает, куда и при каких обстоятельствах исчез кумир миллионов. GreatHit может выдвигать любые версии. Проверить или опровергнуть их никто уже не сможет. Правда никогда не всплывет на поверхность, и общественности придется довольствоваться сказками, которые уже завтра начнут рассказывать представители компании.       Я много раз видел Феликса на экране, был на его концертах, брал автографы. Наблюдал этого милого мальчика вблизи и даже чувствовал аромат его духов. Урывками полароидных кадров эти мгновения надежно хранятся в моей памяти, и я никогда не смогу их забыть. Они ценны для меня как напоминания о днях, прожитых в тоске о несбыточном, в мечтаниях. Я буду искренне ностальгировать по тому, каким был тогда. Страдающим. Страждущим. Теперь это в прошлом. Теперь всё иначе.       Представляя тот миг, когда Феликс будет вот так спокойно лежать рядом со мной, тихо посапывая во сне, я думал, что, должно быть, сойду с ума от счастья. Забуду, как дышать, и не смогу сфокусироваться из-за слез, душащих меня до обморока. Но вместо дикой всепоглощающей радости я чувствовал острый, до рези в глазах, интерес и желание…       Усыпить человека ксеноном невозможно надолго. Чтобы беспрепятственно вынести бесчувственное, легкое, как пушинка, тело из особняка, не попавшись на глаза охране, мне пришлось дополнительно сделать Феликсу инъекцию довольно сильного снотворного по типу пропофола, имеющего еще и легкий эффект амнезии. Проснувшись, малыш будет мало что помнить с прошедшей ночи и не сильно испугается. Заторможенность реакций и общая слабость поможет ему избежать первоначального стресса от осознания того, что с ним случилось.       Пока он спал, расслабленно дыша, почти бесшумно, словно мертвый, я внимательно разглядывал его. О, это совсем не то же самое, что жадно схватывать моменты кусками ограниченного времени в непосредственной близости от знаменитости, недосягаемого даже на расстоянии вытянутой руки. Самый красивый, желанный человек из всех живущих лежал передо мной обнаженным и беспомощным, и никуда уже не мог от меня уйти. Ни в одном языке мира нет слов, способных полностью описать торжествующее, трепетное чувство обладания, целиком поглотившее меня в те тихие, самые первые наши совместные часы в одной постели. Я знал, что, очнувшись, Феликс начнет ломаться изнутри и снаружи, перестраиваться для новой жизни в качестве моего пленника до конца его дней. Ему предстояло пройти долгие болезненные стадии перерождения, которые лично мне были предельно понятны и ясны. Я собирался пройти их с ним вместе. Не оставляя его ни на одном из участков пути. Оттого мне так сильно хотелось продлить этот прекрасный момент тишины, пока его инертное, бесчувственное тело было в моем распоряжении и не оказывало сопротивления. Ни физического, ни морального.       Кто-то может подумать, будто я желал бы воспользоваться именно телом человека, которого хотел вне всякого сомнения. Но подобных мыслей я никогда не имел. Лежа рядом со своим идеалом, мечтой из плоти и крови, я впитывал килотонны информации, которую пожирали мои глаза, захлебываясь от жадности, словно безликий на роскошном пиршестве. Мой мальчик отрастил волосы, и это безумно ему шло. Почти белые пряди отливали тусклой платиной и были мягкими как шелк. Я не мог унять страшную дрожь в пальцах, касаясь их, чувствуя кожей струящуюся нежность. Погладив спящего по голове, я увлекся, запустил в волосы всю ладонь, прихватил Феликса сзади за голову и развернул к себе лицом. От этого простого движения сердце в груди забилось как бешеное. Сам факт того, что Феликс был в моих руках послушной бессловесной куклой, которую я мог повернуть как хотел, хлестанул меня по живому, вскрыл без ножа. Я наклонился, заглядывая ему в лицо, приближаясь так, что прикосновения стали неизбежностью. Мои губы задели его ресницы. Я тихонько потерся носом о кожу его щеки. Прижиматься к губам намеренно не стал. Я хотел бы поцеловать его дрожащим от страсти, изнывающим от нежности, но никак не спящим в наркотическом забытьи. А больше всего я желал, чтобы он поцеловал меня сам. Чтобы требовал и просил, капризно кривил свой красивый рот и нагло хныкал. Чтобы брал… Я бы отдал ему всё. Себя всего. Без остатка.       Говорить о дорогом сердцу человеке можно бесконечно и так же можно молча на него смотреть. Изучать, невесомо пробегаясь подушечками пальцев по ребрам. Отмечать теплый медовый подтон бархатной кожи, сладко пахнущей ванилью. Розовато-чайный оттенок веснушек на плечах и кофейный насыщенный цвет сосков. Феликс страшно худой. Его это не портит. Наоборот, делает хрупким, неземным. Но при взгляде на впалый живот и резко торчащие бедренные костяшки я ощущал зудящее в мозгу покалывание жалости. Внизу, между ног, его кожа призывно темнела, выделяясь безволосой гладкостью. Я погладил ладонью его бедро, отметив про себя то, насколько сильно мы отличаемся по комплекции. Держа его в объятиях, я мог достать своими длинными паучьими конечностями практически до любой части его тела. От головы и до колен. Если он ляжет рядом, подтянув ноги к животу, можно будет пощекотать ему пятки… Мой взгляд упал на маленькие ладони с короткими, как у девушки или подростка, пальчиками. Феликс всегда носил множество разных колец, браслетов, и его красивые руки привлекали внимание в кадре. Иногда я часами разглядывал их на стоп-кадре, мечтая о том, как смогу взять его за руку. Я сделал это, даже не успев додумать до конца свою мысль. Схватил его руку и поднес к губам. Целовать и домогаться спящего — ужасно. Хотя я мог… и хотел. И сделал бы это, если бы не был влюблен, если бы сердце мое не сгорало в огне чистейшей страсти, ничем не запятнанной. Первой. Единственной. Поэтому всё, что мне оставалось — это поцеловать его запястье, ласкаясь щекой о безвольную ладошку тряпичной куклы, переплетая наши пальцы, постепенно чувствуя, как Феликс просыпается и еще не до конца осознавая происходящее, по наитию цепляется за меня. Как дрожь в его руках становится силой, знаменуя конец томной сонной нежности и вспышку жизни, что очень скоро станет пламенем, в котором мы оба сгорим…       Несмотря на серьезные препараты, циркулирующие в крови, Феликс пришел в себя довольно быстро. Его взгляд стал осмысленным в течение нескольких секунд. Этот момент я впитал и запомнил, почти с мазохистским удовольствием наблюдая в распахнутых янтарных глазах стекленеющий ужас…       Безмолвный и тихий, он был красив. А живой, дышащий, дрожащий — просто неотразим. И я, хоть и готовился внутренне к этому моменту, настраивая себя на спокойный лад, но в реальности не смог сдержать эмоций. Я сдавил его хрупкое тело в объятиях слишком сильно и резко, заставляя его окончательно прийти в себя вырванным из плена сна мгновенной вспышкой боли. Его губы исказило жутким оскалом изумления и страха. Первоначальный ступор сменился паникой, и он, как мог, попытался вырваться, защитить себя…       — Что за хуйня? Ты кто такой? Какого хера меня лапаешь? Где я?       Феликс не знал, как выглядит со стороны. Возможно, ему казалось, он прилагает максимум усилий, отбивается, причиняя мне боль и показывая, что не слабак, что может постоять за себя, дать отпор. Он ударил меня по лицу, выкрутился ужом из моих рук и вскочил с постели. Абсолютно голый, с бешеным взглядом. Его качало от слабости и седативного действия лекарств. Но он изо всех сил старался выглядеть решительно и намеренно занижал хрипящий от нервного напряжения голос. Я выпустил его, не желая подавлять, отлично понимая, как ему сейчас страшно. Заранее жалея его, ведь дальше будет только хуже. Он пока еще звезда, знаменитость, важный человек в своем собственном понимании и, естественно, думает, что у него есть права, что кто-то придет за ним, защитит, что у него есть рычаги давления. Я спокойно сидел на постели, не меняя позы, наблюдая, как Феликс бесится, обнаружив, что прикован к постели длинной железной цепью, пристегнутой намертво к кожаному браслету на его лодыжке.       — Отвечай!!! — орал он, прожигая меня взглядом пылающих, почти желтых глаз. Я даже не думал, что в запале у него такие дикие тигриные глаза. Это зрелище захватило меня, я смотрел и не мог насмотреться. — Какого хрена тут происходит? Ты больной? Сними это с меня!!!       Он наклонился и едва не упал, я с трудом подавил желание вскочить и помочь ему устоять на ногах. Феликс дергал цепь, словно хотел разорвать ее, пытался снять удерживающую его неприятную вещь. Но это в любом случае бесполезно. Он будет пристегнут к кровати и сможет передвигаться только в границах комнаты — просторного бетонного мешка в моем подвале — ровно до тех пор, пока я не решу освободить его.       — Ты что, немой??? — дергая цепь изо всех сил, рявкнул на меня Феликс. — Я спросил, какого дьявола тут происходит? Ты похитил человека, посадил его на цепь, может, еще и трахал, пока я не вдуплял тут, — он брезгливо огляделся. Не хоромы, конечно, не то, к чему он привык. Серые стены без окон, кровать, стол, пара стульев и отдельный закуток санузла без дверей, — в этой дыре. Ты хоть знаешь, кто я?! Что с тобой будет, когда сюда заявится полиция?!       Я медленно встал с постели, давая Феликсу возможность отпрыгнуть подальше на безопасное расстояние. Он тут же отшатнулся к стене, все еще держа в руке собственную цепь, которая противно звенела в абсолютной бетонной тишине подвала. Ему явно было холодно. От прикосновения к стене он задрожал всем телом, но всё равно жался к ней, ища опоры. Не желая приближаться ко мне, опасаясь, что я вновь трону его.       — Я знаю, кто ты, — как можно спокойнее произнес я. Мой собственный голос звучал излишне грубо, я, как мог, старался смягчить его, чтобы не пугать еще больше. Но получалось откровенно плохо. Феликс смотрел на меня снизу вверх, и его всего трясло. В тот момент я подумал, что пройдет довольно много времени, прежде чем мне удастся обнять его без сопротивления, а сексом мы займемся, скорее всего, по принуждению, поскольку сам он точно под меня не ляжет. Не в первый раз, по крайней мере. — Ты айдол компании GreatHit, твое имя Ли Феликс. Я твой фанат, — на этом слове меня невольно перекосило, и Феликс это заметил. Мне никогда не нравились слова: фанат, поклонник, почитатель таланта. Я одержимый и осознаю это. Но говорить об этом дрожащему от холода и страха, совершенно голому парню, наверное, излишне. Чуть позже он узнает обо всём. У нас достаточно времени в запасе. Вываливать всё и сразу, думаю, не стоит. — Но ты ошибаешься, если рассчитываешь, что кто-то найдет тебя тут. Поэтому пугать меня полицией нет смысла.       Реальность постепенно прояснялась перед внутренним взором, и Феликс, как мог, воспринимал ее, силясь понять, в какой ситуации он оказался и почему так случилось. Весь процесс мышления был буквально написан на его милом личике. Так что я мог почти дословно сказать, о чем он думает.       — Как ты пробрался в мой дом? Зачем меня похитил? Хочешь денег? — в последней фразе сквозила такая концентрация отчаяния, что у меня невольно закололо сердце. Но дать слабину я не мог. — Если знаешь, кто я, стало быть рассчитываешь получить приличную сумму. Просто назови ее, и я уверен…       Феликс замолчал, осекся, глядя мне в лицо и, очевидно, по одному его выражению понимая, что он тут вовсе не по причине того, что я нуждаюсь в деньгах. Ооо, узнав реальную причину, он будет расстроен по-настоящему. Ведь всем известно, что с фанатиками невозможно договориться. Их нельзя купить. И они не меняют своих убеждений. Они за них идут на смерть.       — Пробраться в твой дом было трудно, но если ты захочешь, я подробно объясню тебе, как это сделал и почему тебя не смогут найти, даже если очень постараются, — я усмехнулся, но неподдельный ужас в глазах внимательно смотрящего на меня Феликса мгновенно стер ухмылку с моего лица. Я не хотел его пугать, но он всё же был страшно напуган, хоть и старался это скрыть. — Я не собираюсь просить за тебя выкуп или рассказывать хоть одной живой душе о том, что ты здесь… у меня.       Феликс нервно сглотнул и сжался в комок. Вся его поза выдавала неосознанное стремление скрутиться в эмбрион и спрятаться от реальности. Я понимал его чувства. Но любые мои попытки облегчить ему принятие неизбежного будут встречены в штыки. Я был вполне к этому готов.       — Тогда что тебе нужно?       Честно говоря, я не думал, что Феликс окажется настолько смелым, что спросит меня вот так в лоб. Захочет расстаться с иллюзиями, не станет цепляться в отчаянии за напрасную надежду. Это слегка выбило меня из колеи. Я отступил к дверям, намереваясь сбежать от жуткой правды, стеной вырастающей между нами… Я похитил его для себя… для себя одного… и собираюсь сделать своим, хочет он того или нет… В тот момент я впервые почувствовал, как мне больно воспринимать любимого человека объектом своей похоти, и как от этой боли в сердце я возбуждаюсь, словно дикий. Я знаю, я животное и желаю себе красивых вещей, но как это, оказывается, страшно понимать, когда действительно любишь.       — Я принесу тебе одежду и еды, — развернувшись, я двинулся к дверям. — Сегодня тебе будет не очень хорошо. Слабость, тошнота, сонливость. Это побочка препаратов, что я ввел тебе ночью. Не волнуйся, завтра уже всё пройдет.       Уйти было лучшим вариантом из всех возможных. Направляясь к выходу, я ощущал, как Феликс жжет взглядом мою спину, как напряжение, витающее в воздухе, постепенно раскаляет атмосферу до газовой камеры, порождая лишь головокружение и сладкие спазмы в паху. Мне нужно было срочно слинять из этой бетонной душегубки, чтобы просто не изнасиловать свою желанную жертву, ломая его и свою волю, сшивая нас насильно воедино. Это всё равно случится, но тогда я планировал держать себя в руках как можно дольше, надеясь на взаимность как дурак…

Феликс

──────── *** ────────

      Вся моя жизнь была чередой удачных совпадений, помноженных на годы адского труда. Ничто не давалось легко, но шансы выпадали регулярно. Я приучил себя хвататься за возможности и всегда использовать всё, что дает мне жизнь. Лимоны? Окей, будем делать лимонад. Сейчас мне смешны собственные нелепые потуги выжать из самой страшной ситуации в моей недолгой жизни позитивные моменты, выкрутиться из железной хватки судьбы. Надо было принять всё как есть. Расслабиться и плыть. Увы, это было, наверное, единственное, чему мне не удалось научиться до того момента, как я попал в подвал того парня…       Всё, что я понял в первые мгновения, очнувшись в незнакомом месте, это что я не один. Странное ощущение, ни разу до этого я подобного не испытывал — проснуться в чьих-то горячих объятиях. Не надо думать, будто я поехал башкой и несу околесицу, хотя сам факт легкого помешательства на фоне ужаса при данных обстоятельствах отрицать не приходится. В мозгу помутилось вне всякого сомнения. Однако я действительно никогда не просыпался рядом с живым человеком. Будучи айдолом, я имел железобетонный контракт, запрещавший мне даже подобие отношений в какой-либо плоскости. Тот человек, что пользовал меня по малолетке, развратил мое тело, но не смог коснуться души. Мы никогда не просыпались вместе и крайне редко в принципе бывали в кровати. Меня приводили к нему в кабинет, где я подолгу стоял на коленях, отсасывая ему на рабочем месте, или лежал грудью на столе, позволяя трахать себя, как ему хотелось, и, к счастью, не видя при этом его лица. Этот человек меня пугал с самого начала и, пожалуй, если разобраться, я боюсь его до сих пор.       Обволакивающее чувство тепла, материнской колыбели посреди огромного моря житейских бед, доселе неизведанное, показалось мне в тот момент таким родным. Телесной памятью ребенка, оторванного от груди, но продолжающего тянуть к ней руки. Я был голым, слабым и почти невменяемым в объятиях высокого широкоплечего незнакомца, который, я мог поклясться, нежно сжимал мою ладонь и целовал запястье в тот момент, когда я окончательно пришел в себя. Это теплое ощущение как ветром сдуло сразу, как только пришло понимание, что объятия превращаются в хватку. Меня стискивало железными клещами чужих рук с такой силой, что я хотел кричать… Но не мог. После пробуждения слабость была во всем теле, и я барахтался беспомощным котенком, просто чтобы избежать прикосновений, отползти, избавиться… Сам не помню, как мне это удалось. Как я вскочил на ноги и кинулся бежать. Но почти сразу же рухнул на бетонный пол, почувствовав пронзительную боль в ноге. Меня словно дернула назад невидимая рука монстра. Я услышал железный лязг цепи, за которую, как оказалось, был пристегнут к железным же ножкам кровати. Дергаясь там, как собака на поводке, в нелепых попытках содрать с себя цепь, я испугался до слез, но не позволил себе заплакать. Вместо этого начал кричать, словно от звуков моего голоса что-то изменилось бы. Знаю, что никак не смог напугать или даже смутить сидящего на постели полностью одетого парня, смотревшего на меня немигающим взглядом, но мне самому стало легче. Крик наполнял легкие, прочищал горло, резал звуком пространство внезапно плотного воздуха между нами и возвращал к жизни. Я понял, что случилось, и даже смутно вспомнил, как посреди ночи увидел в темноте чью-то фигуру. Меня похитили из собственной постели. Притащили в какую-то дыру без окон и, очевидно, хотят использовать для получения выкупа. Так я подумал сперва и почти сразу понял, что ошибся. Точнее, я безумно хотел так думать, поскольку человек, рядом с которым я проснулся тем страшным днем, с первого взгляда показался мне… сумасшедшим… Да, пожалуй, это слово подойдет. Когда он медленно встал с кровати и сделал шаг ко мне, я смотрел на него, запоминая каждую мелочь в его внешности, записывая на подкорку реальность, будто последние кадры на бортовой самописец перед неизбежным столкновением с землей. Он намного выше меня и массивнее, несмотря на то, что худой, но при этом жилистый. У него длинные руки и ноги. Да и вообще он весь какой-то длинный, хорошо сложен, спортивный. Черные волосы, убранные в короткий хвост на затылке, темно-карие глаза, полные губы, ярко выраженные скулы. Его лицо, словно высеченное из камня, резкое, красивое, породистое. Если бы не явные признаки застарелых проблем с кожей, лицо этого парня можно было смело отправлять на обложку журнала. Таких красивых лиц я видел мало даже среди айдолов, что уж говорить о простых людях. При иных обстоятельствах я мог бы запасть на это чудо — почти идеального внешне человека с каменным блеском безумия в глазах. Мысли, крутившиеся в моей голове в тот момент отчаяния, были настолько несуразными, что я, пожалуй, спишу их на временное помешательство от страха. Его слова о том, что он мой фанат, окончательно привели меня в чувство, и я почти полностью осознал свое положение в этой странной бетонной комнате, куда меня засунули насильно. Этот чувак чокнутый. Джи на заре моей карьеры как мантру читал мне длинные лекции о том, как люди сходят с ума по айдолам. Это не было для меня чем-то новым. У меня не зря столько охраны и компания печется о моей безопасности вовсе не на ровном месте. Самое страшное то, что какой-то больной таки смог обойти все преграды и похитить меня. Я действительно был жутко напуган, но в те первые дни уверенность в том, что очень скоро меня найдут, была непоколебима. Этого отмороженного скрутит полиция, что бы он там не говорил. Джи всех на уши поставит, как только не найдет меня утром в особняке. На носу тур, компания не сможет просто так скрыть факт пропажи айдола от общественности. Поднимется такой хай, что не пройдет и пары дней, как меня освободят. Надо только запудрить мозги этому фанату и потянуть время. Он смотрел на меня таким влюбленным взглядом, что тут и полный дурак бы все понял. Когда я спросил его, зачем он меня похитил, что ему от меня нужно, я уже без слов знал ответ. Он меня хочет. Считает любовью всей жизни. Его не смущает, что мы оба парни. Он абсолютно уверен — я его судьба. Что ж. На этом можно сыграть. Лимонад получится хуевый, но выжать его я так или иначе смогу.       К тому моменту, как этот маньяк вернулся с одеждой и едой для меня, я уже принял решение как вести себя, что говорить и делать. Я был в ужасе, меня потряхивало, но надеялся, что смогу избежать грубости и откровенного насилия в свой адрес хотя бы некоторое время до того, как меня спасут. Если бы я знал, сколько долгих жутких дней мне придется провести в этом глухом подвале и чем в конечном счете закончится вся эта история, то рыдал бы без остановки неделю от жалости к себе и страха за собственное будущее. Но, к сожалению, тогда я еще не знал того, чьим пленником оказался. Я узнал тогда только его имя…       — Хван Хёнджин, — каждый раз, при взгляде на меня, его зрачки почти мгновенно расширялись, затапливая чернотой радужку. Я ему нравлюсь. Он пялился, не отрываясь. Жадно, преданно, страшно. — Друзья зовут меня Джинни…       — Не знаю, зачем ты это говоришь, — фыркнул я, натягивая мягкие пижамные штаны. (Чтобы я смог сделать это, Хёнджин всего на несколько секунд отстегнул тяжелую цепь от браслета на ноге.) Точно по размеру. Он, видимо, купил мне одежду загодя и специально. Поскольку его тряпки мне бы никак не подошли. Слишком большая разница в комплекции. — Я не друг тебе и никогда им не буду.       Хёнджин внимательно наблюдал, как я одеваюсь, отойдя на небольшое расстояние и привалившись к стене. Его взгляды красноречивей слов. Так хочет, что с трудом держится. Фанатская любовь — странная штука. Тот факт, что похитив, получив в свое полное распоряжение, он не трахает меня буквально с порога, немного напрягает. Неужели надеется на то, что у него полно времени? Или что я сам к нему на член запрыгну? Он явно двинутый. Не известно, когда триггернет.       — Может, тебе нужно в душ? — мягко спросил он, склонив голову и слегка щурясь. Взгляд, раздевающий, облизывающий, стал сканирующим. Это напомнило мне Джи и сердце невольно кольнуло. Сейчас, наверное, в особняке жуткий переполох… — Тут есть душевая и уборная. Я могу помыть тебя.       Дрожь прошила всё мое тело, когда я поймал его чернеющий взгляд исподлобья. Зря я решил, что он медлит. Нет. Он просто играет и получает удовольствие от каждой секунды этой игры. В его власти человек, которого он долгое время видел во снах. Любовь — это взгляд с экрана.       — Мыться я тоже буду с цепью на ноге? — одетым я чувствовал себя увереннее. Штаны и футболка, вроде ничего особенного, но куда лучше, чем голышом один на один с маньяком.       Стараясь выглядеть расслабленным, не выдавать того тошнотворного ужаса, поднимавшегося внутри от осознания, что как псина на цепи, заперт тут каким-то психом, я прошел к столу и сел, уставившись на поднос с едой.       — В душевой есть крепления и для рук, — Хёнджин не сдвинулся с места, лишь повернул голову в мою сторону и продолжал буравить взглядом. — Если захочешь мыться подвешенным за руки, только скажи.       Логика этого типа мне кажется понятной и какой-то знакомой. Дебильное чувство юмора, царапки кошачьих лапок в хриплой гортани, надрывный хохот через боль. Тогда я не задумался об этом. Я смотрел на предложенный мне набор продуктов и холодел от ужаса. У меня есть определенный ритуал питания. То, что я люблю, то, что рекомендовано диетологами и одобрено компанией. Янгген — желе из красной фасоли, кофе черный без сахара, арбузный лимонад, рис, свинина с овощами. В многочисленных интервью и онлайн влогах я рекламировал различную еду и напитки и почти никогда не говорил правду о том, чем питаюсь. Простейшими продуктами, к которым привык с детства. Бутылка японского лимонада Рамунэ со стеклянным шариком вместо крышки. Никогда и никому, кроме Джи, я не признавался, как сильно люблю этот напиток. Он набивал им холодильник в моем доме, вечно причитая, что я употребляю всякую дрянь, лучше бы нюхал крэк…       Подняв глаза на Хёнджина, я невольно вздрогнул. Он увидел и поймал мое замешательство. Словно прочел мои мысли. Отлипнув, наконец, от стены, он приблизился и сел напротив. Как в немом артхаусе, мы сидели за одним столом в безмолвном напряжении грозового воздуха, пропитанного электричеством.       — Хочешь что-то спросить, спрашивай, — без тени улыбки произнес Хёнджин. — Я буду с тобой честен.       — Ты ебаный сталкер, — не нужно было грубить ему, но сдержаться почти нереально. Страх тек по венам, лишая меня разума. — Следил за мной. Я прав? Знал, где я живу, сумел пробраться в мой дом. Даже знаешь, что жру на завтрак.       Со всей дури я швырнул в него поднос с едой, ожидая, что он попытается встать или уклониться. Но на его красивом, словно застывшем лице не дрогнул ни один мускул. Он будто ждал и был готов к истерикам, к крикам, к сопротивлению.       — Можно и так сказать, — он стряхнул ошметки риса со своей черной водолазки. — Я узнавал всё о тебе в течение долгого времени. У меня в некотором роде склонность постоянно анализировать информацию, докапываться до сути.       — Зачем? — от злости и беспомощности у меня скрипели зубы.       — Хотел быть ближе к своему кумиру, — монотонный голос и стеклянный взгляд. Этот чертов псих пугал меня до чертиков, но в то же время мне хотелось вцепиться ему в глотку. — Ведь я люблю тебя…       Он сказал это так спокойно. Улыбаясь как дурак. Тихой светлой улыбкой. Абсолютно уверенный в собственном признании. В том, что меня это колышет. В том, что какая-то мразь может говорить мне подобное и рассчитывать при этом на взаимность. Я хотел бы рассмеяться ему в лицо и послать на хуй, но сказал только:       — Сожалею, но я не гей…       Из нас двоих он рассмеялся первым, и от его заливистого чистого смеха мне стало не по себе. Успокоившись, он слегка наклонился вперед, потянулся ко мне через стол и произнес, заговорщически понизив голос, будто кто-то мог нас слышать в этом подвале.       — Конечно гей, Бокки, — от того, что он назвал меня ласковым сокращением корейского имени, меня перекосило. Так звала меня мама когда-то давно. Когда уговаривала пройти еще один кастинг, поработать еще немного, улыбнуться вон тому дяденьке и не спорить с ним, если он усадит меня к себе на колени. — К тому же пассив, склонный подчиняться. Хочешь, расскажу тебе твою самую желанную фантазию? Жесткая ебля с отбросом, не знающим границ, не заботящимся о твоем удовольствии. Изнасилование с избиением. Как жаль, что следы останутся — так ты говорил? При твоей работе ты не можешь себе этого позволить? Ну, теперь ты свободен. Теперь тебе никто не запретит иметь синяки на теле, и мы с тобой можем делать всё, что захотим.       — И не мечтай об этом, больной ублюдок, — я чувствовал, как слезы текут по моему лицу.       Впервые за долгое время я плакал перед кем-то. Годы работы на публику научили меня прятать свои чувства, рыдать в одиночестве и смеяться одному мне понятным вещам. Маска, приросшая, казалось, намертво к моему лицу, треснула. В тот момент я еще не до конца был уверен в том, что парень, который общался со мной весь последний год в анонимном чате, тот самый Сэм и Хёнджин — один и тот же человек. Такие вещи я говорил только ему. Писал свои самые грязные откровения, не особо переживая о том, что моя личность может быть раскрыта. Анонимность развязывает языки и руки. Но эта обманчивая приватность в современном мире легко обернется против тебя.       — Я думал, что уже видел самое прекрасное в этом мире — твое лицо, — Хёнджин почти шептал тихим, севшим от волнения голосом. Он протянул руку и коснулся подушечками пальцев влажной кожи на моих щеках. — Я ошибался. Не знал, насколько ты прекрасен, когда плачешь…       Меня прошило электричеством его прикосновений, и я понял, что не смогу просто ждать помощи, сидя тихо в этом чертовом подвале. После ступора первого осознания неизбежно наступала буйная фаза отрицания и сопротивления.       — Меня найдут, — голос предательски дрожал. — Ты идиот, если думаешь, что сможешь держать меня здесь долго. Уже сейчас наверняка все каналы трубят о моем исчезновении.       Он улыбнулся и покачал головой.       — СМИ молчат, еще слишком рано. Я позволю тебе следить за новостями, если будешь себя хорошо вести. Мы можем вместе посмотреть новостные ленты. Знаешь, это даже интересно, как они будут искать тебя и что объявят официально.       Сарказм в его голосе был нескрываем и тут бы мне насторожиться, но меня понесло. Я откинулся на стуле и, самодовольно улыбаясь, нагло заявил:       — А мне интересно взглянуть на твою рожу, когда к вечеру тут будет вся столичная полиция! Ткнут тебя мордой в пол, и вот тогда мы посмеемся. По крайней мере, мне точно будет весело.       — Какой ты жестокий мальчик, — Хёнджин облизал свои губы… Вот мразь. Это было горячо и опасно. Я смотрел на него и понимал, что мой взгляд ему скажет всё о том, насколько грязные у меня сейчас мысли… — Польщен тем, что вид моих мучений мог бы доставить тебе удовольствие.       Я фыркнул и, отвернувшись, уставился в стену. Глаза в глаза напряжение между нами было слишком явным.       — Мне бы доставило удовольствие увидеть за решеткой преступника и похитителя. На кой ляд ты пристегнул меня цепью? У тебя какой-то фетиш на такое или что?       — Чтобы ты не вышел из этой комнаты, — Хёнджин пожал плечами. — Чтобы не подкрался ко мне со спины. Она звенит при каждом движении. Я буду слышать даже то, как ты ворочаешься во сне.       — Собрался наблюдать меня спящим? Извращенец.       Меня всего колотило от ярости. Мы просто сидели и разговаривали, а моя голова пылала от вспышек самых разных мыслей в мозгу. Неужели этот странный малый будет проводить ночи со мной в этой комнате? В одной постели?       — Тут везде камеры, — усмехнулся Хёнджин, вновь видя меня насквозь. В дальнейшем я привыкну к тому, что мы будем додумывать друг за другом и понимать друг друга без слов. Тогда я был слишком нервный и испуганный, чтобы придавать этому значение. — Запись идет постоянно. И, конечно, я собираюсь наблюдать за тобой. Пока что удаленно.       — Пока что? — рассмеялся я, снова поворачиваясь к нему и ловя его дерзкий обжигающий взгляд. — На что ты рассчитываешь? Ты ебанутый на всю башку. Но стоит отдать тебе должное, смог похитить известного человека. Интересно, как тебе это удалось? Новая система, установленная в моем доме, дала сбой или может быть плохо настроена?       Последние слова я произнес скорее как рассуждения вслух. Меня действительно в тот момент озадачило: как один человек смог проникнуть в мой дом? Где была охрана? Почему у него всё так легко получилось? Ответом на это был тихий смех Хёнджина:       — Нет, система исправна. Cylentium производит очень стабильное ПО. Они лидеры на рынке. Одна из самых передовых компаний.       На душе скреблись кошки. Все флажки, алеющие стоп-сигналом на моем пути, были очевидны. Хёнджин играл со мной. В те первые дни он был крайне мягок, уступчив, позволяя мне свыкнуться с новой реальностью. Но тогда я этого не понимал.

***

      Первая ночь на новом месте прошла почти без сна. Хёнджин не обманул, сказав, что камеры повсюду. Этот ублюдок напичкал ими даже уборную. Неужели так интересно смотреть, как я справляю нужду? Больной.       На потолке горели красными огоньками целых четыре камеры в каждом углу комнаты. Просматривалось всё. Абсолютно. Я мог повернуться как угодно, и практически в любой позе, кроме как отвернувшись к стене, можно было видеть мое лицо.       Проклятая цепь действительно громко лязгала при каждом движении. Этот звук в замкнутом пространстве комнаты отдавался от стен и бил по перепонкам. Когда первый шок прошел и пришли мысли о том, что будет дальше, меня больше всего волновало то, что скоро тур и всё это так не вовремя. Мне некогда лежать тут как тюлень, нужно работать. Я пропускаю съемки, интервью, промоушен. В моем контракте прописана неустойка в случае болезни или форс-мажора. Интересно, подо что юридически попадает данный случай? Я ведь не по своей воле прерываю работу. Все это было бы смешно, если б не было так грустно. Мои фанаты, люди, купившие билеты на предстоящие концерты — вот главные пострадавшие. На все мероприятия тура полный солд-аут. По большому счету, если всё в самое ближайшее время не исправить, моей карьере айдола конец. Выпадать из обоймы нельзя. Иначе вернуться потом невозможно. Я пытался не дать этим мыслям укорениться в голове. Но зерно сомнения, попав в благодатную почву, незамедлительно пустило там корни. Я сходил с ума от страха, до утра ворочаясь без сна на новой жесткой постели. Уснуть удалось только в районе пяти часов. Небольшие электронные часы на стене под потолком позволяли ориентироваться во времени. Поскольку окон в этом глухом подвале не было.       Следующий день был одним из многих бесконечных дней сурка, которые мне предстояло провести в этом месте. Хёнджин принес еду — тот же набор, что и днем ранее. Я проснулся в тот момент, когда услышал глухой щелчок замка входной двери. Не думаю, что человек, приковавший своего пленника к кровати, настолько туп, чтобы не обзавестись крепкими засовами и надежными дверьми. Но на всякий случай решил как следует рассмотреть единственную дверь в свою тюрьму сразу, как только снова останусь один. В самом начале своего длительного заключения я еще жил в прошлом, думая о побеге и спасении, воспринимая весь этот абсурд и ужас как игру. Слова моего похитителя о том, что он любит меня, и его относительно адекватные действия навели на мысли, что я как-либо могу управлять ситуацией. Что ещё есть шанс и всё можно исправить. Я был слеп и наивен. А кроме того высокомерен и горд.       — Идем в душ, — Хёнджин внимательно смотрел, как я ем, стоя на приличном расстоянии, буквально забившись в дальний угол комнаты. — Ты сидишь тут грязным со вчерашнего дня.       — Мне недолго тут сидеть, — я был не только грязным, но и голодным. — Скоро за мной придут.       Еда таяла во рту. Захлебываясь слюной, я поглощал кусочки ароматного желе из фасоли, слизывая кремовый цветочек на верхушке. Я чувствовал плотоядный взгляд своего маньяка на себе и понимал, что ему нравится зрелище. У него наверняка вставал на такое, ведь его главный фетиш сидел перед ним и совершал рутинные действия, которые сам бог велел сексуализировать. Так ведь рассуждают все извращенцы?       — Я не стану тебя трогать, просто посмотрю, — речь Хёнджина в состоянии покоя — монотонная речь робота. — Я уже видел тебя голым и ничего тебе не сделал, так что можешь не стесняться.       — Мне надо сходить в туалет, а там везде камеры, — опрокинув в себя бутылку лимонада, я проглотил шипящий арбузный напиток в несколько больших глотков и громко икнул. — Ты и так смотришь на меня.       Хёнджин тихо рассмеялся и опустил голову. Я так и думал, что он подглядывал за мной, сидя у мониторов где-нибудь в темном закутке. Надеюсь, он так и будет просто смотреть и дрочить в кулачок до приезда полиции.       — Я читал, что ты с детства знаешь японский, — задумчиво произнес Хёнджин, словно внезапно вспомнил то, что его давно волновало. — Тебе нравится Япония? Ее культура, язык, люди?       — Ну, моя популярность там огромна. У меня три полноценных японских альбома, — я дернул плечами, не понимая, к чему он ведет. — Кроме того, я написал трек-лист из десяти песен для фильма. Заглавная стала хитом в Японии и до сих пор имеет ротацию во всех чартах страны.       — Sayonara Elegy — моя любимая, — Хёнджин поднял взгляд. Узнать истинного поклонника собственного творчества несложно. У них всегда горят глаза, стоит завести разговор о том, что им так нравится. — Я словно облако в безмолвных небесах, Имя ему — одиночество. Это облако только и умеет, что приносить дождь…       Эта песня была написана за одну дождливую ночь в Токио. Память об этом навсегда осталась со мной. И хотя в текст не было вложено и десятой доли тех чувств, что я испытывал тогда, песня вышла проникновенной, трепетной. Необычайно грустные слова, положенные на легкую веселую музыку. Элегия прощания полностью соответствует сюжету дорамы, которой посвящена. Она насквозь пронизана одиночеством невозможной любви…       — Тот актер, Суго, кажется, — Хёнджин жег меня взглядом как рентгеновским лучом. Проникал сквозь ребра прямо к заходящемуся в бешеном ритме сердцу. — Вы были близки? Он тебе нравился?       Слухи, недолгое время ходившие вокруг моей дружбы с исполнителем главной роли в дораме, для которой я писал песни, были практически сразу подавлены представителями обеих наших компаний. Бояться нечего, ведь в реальности между ним и мной ничего не было. Кроме моей внезапно вспыхнувшей, совершенно безответной страсти…       — Нравился, — сам не понимая почему, сознался я. — Знаешь, Тайсё очень талантлив, одного его взгляда достаточно, чтобы зрители прилипли к экранам. Он выглядит как мальчишка, хотя старше меня на семь лет. Я тогда был в японском туре и не собирался писать саундтреки. Но, познакомившись с ним, очень быстро сочинил несколько песен. В какой-то степени воспользовавшись им как источником вдохновения для работы. Все в тусовке знали, что он давно и плотно женат. Я со своими чувствами был там не к месту.       — Ты и правда хороший лжец, Ликси, — спустя несколько минут томительного молчания произнес Хёнджин. — Тебе действительно легко веришь. Как мило ты назвал свое влечение пользой для работы. Элегия — гимн разбитого сердца. Неудивительно, что после ты не приезжал в Японию ни разу. И в нынешнем туре не включил эту страну в расписание.       То, что Хёнджин так хорошо осведомлен о нюансах моей жизни, коробило только первое время. Позднее я спокойно воспринимал тот факт, что ему практически всё обо мне известно.

Хёнджин

──────── *** ────────

      С самого начала было понятно, что первые недели после похищения станут самыми тяжелыми. Как для Феликса, так и для меня самого. Пока мой мальчик с напускным равнодушием отказывался принимать реальность и вел себя как ни в чем не бывало, мне приходилось держать удар извне, защищая наше право быть вместе, жить так, как нам хочется. Как только в GreatHit обнаружили пропажу, мой сервер буквально взорвался от наплыва ддос атак. Cylentium попытались вскрыть как консервную банку, справедливо рассудив, что исчезновение ведущего исполнителя холдинга напрямую связано с заменой системы охраны. Естественно, все их попытки оказались напрасны. Два года назад мы с Крисом купили места для своих серверов в крупнейшем дата-центре Лас-Вегаса — Switch Pyramid, одном из самых надежных хранилищ информации в мире. Взять нас за яйца почти невозможно. В Сеуле я открыл филиал фирмы и назначил исполнительного директора, через которого и вел все переговоры с GreatHit. Поэтому, когда они нагрянули в офис с требованием предоставить информацию с камер наблюдения в доме Феликса, им по форме выдали то, что я к тому времени подготовил — поддельные записи, согласно которым в ночь похищения в особняк никто не входил. Последними, кто видел Феликса, были его менеджер и водитель. Все камеры наружки в UN Village показывали в записи одну и ту же картинку: машина, в салоне которой, предположительно находятся Пак Джихун и Ли Феликс, уезжает с территории комплекса, увозя кумира миллионов в неизвестность. А следующим утром менеджер Пак сообщает о пропаже айдола. Я бросил псам кость и направил их по ложному следу. Подставить милашку-агента несложно, и даже несмотря на то, что в GreatHit в эту версию мало кто поверит, полиции и обществу им предъявить нечего. Феликс пропал. Его дом был отлично защищен от проникновения, а следов взлома не было. Данные, полученные от Cylentium, будут такими, как я захочу. Концы в воду, никаких зацепок. Выйти на меня лично навряд ли смогут. А вот я внедрился в GreatHit загодя и прекрасно знал, что они думают и предпринимают внутри компании. Какой кипиш там поднялся. Джихуна сразу взяли и начали трясти. Он и водитель клялись, что оставили Феликса дома живым и невредимым. Впрочем, водитель быстро изменил показания и заявил, что сидел в машине и точно не может утверждать, будто видел, как айдол входил в дом. Джихун остался один на один с корпоративной машиной, готовой сожрать его с говном. Спустя два дня молчания в соцсетях было выпущено официальное заявление о том, что айдол компании GreatHit Феликс Ли берет недельный рест перед туром в связи с внезапной болезнью. Вопрос обращения в полицию был вынесен на рассмотрение совета директоров, срочно созванного в тот же день. Подключившись к внутреннему серверу холдинга, я легко прослушал истерики руководящего состава по поводу того, что Феликс исчез с концами и найти его труп означает оскандалиться на всю страну. Акции рухнули только от одного объявления о болезни. Скандал с, не приведи Господь, криминалом или самоубийством обвалит GreatHit минимум на треть. Никому не было дела до Феликса-человека. Всем было глубоко плевать на несчастного, рыдающего взаперти под надзором компании Джихуна. Большие шишки просчитывали риски и возможные потери. Жизнь человека среди прочих величин не учитывалась вовсе.       Феликс наивно полагал, что его ринутся спасать, что его, как дойную корову, хотя бы мизерно, но ценят. Ничего подобного не было в помине. Срочное совещание закончилось циничным и весьма предсказуемым вердиктом:       — Тур нужно свернуть. На возврате денег за билеты и компенсациях мы потеряем миллионы, но на авторских отчислениях от его песен, которые посмертно принадлежат GreatHit, поднимем миллиарды. Кроме того, нужна громкая кампания по поиску пропавшей звезды. Мы не можем быть в стороне. Скандал нужно превратить в пиар мирового масштаба. На всех каналах, во всех сетях. Если эта мразь когда-нибудь всплывет живым, он горько пожалеет о том, что нарушил условия контракта и сбежал перед самым туром. Если же он найдется в ближайшей канаве, мы все будем слезно оплакивать его и закатим трибьют в его честь с лучшими хитами. Новые айдолы будут петь его песни и рыдать на камеру. Поклонники умоются слезами и заплатят любые суммы, страдая от горя по ушедшему кумиру. Такой молодой. Такой красивый. В расцвете лет…       От того искреннего смеха, что раздавался в динамиках после этих слов, я еще долго не мог прийти в себя. Меня бросило в холод и я впервые четко осознал вот это чувство — мороз по коже…

***

      Феликс с трудом переносил заключение, хотя и старался не показывать своих истинных чувств. Днем он был нервически-дерзким, охотно вступал в диалог, пугал меня полицией и всё еще надеялся на скорое спасение. Просматривая видео с камер, я мог наблюдать, как он крутится у двери, пытается понять тип замка, принцип работы механизма. Счет его попыткам избавиться от цепи на ноге я давно потерял. За первую неделю он пробовал снять ее не меньше ста раз. Крепление было с секретом. Металл прочным. Кожаный браслет, обхватывающий лодыжку, невозможно разорвать голыми руками и трудно разрезать ножом. Впрочем, колюще-режущих Феликсу не полагалось. Он пользовался пластиковыми приборами и посудой. Бумажными стаканами для кофе и напитков. Бутылочки от лимонада я забирал сразу же после того, как он выпивал его. Использовать стекло Феликс также не мог. А сделать розочку из маленькой пузатой бутылки и пырнуть меня ею в процессе было бы крайне затруднительно.       Феликс много болтал, обзывая меня извращенцем и смеясь над тем, что я могу наблюдать за ним в уборной. Но по факту жутко стеснялся посещать туалет и мыться. Он забегал и делал все очень быстро. В основном в темноте, не включая свет. Видимо думая, что на камере ночного видения изображение не такое четкое, и в принципе был прав. Насладиться видом его обнаженного тела в душевой я толком не мог. Феликс прятался от меня изощренно и намеренно. Прятал тело, глаза, эмоции и… слезы. Ночами, отвернувшись к стене, он рыдал. Почти беззвучно, практически не двигаясь. Но выкрутив звук на максимум, я слышал, как он всхлипывает в подушку, размазывает сжатыми в кулаки ладонями соленую влагу по щекам и задыхается от кома в горле. Его плечи едва заметно вздрагивали. Видя это, мне так сильно хотелось кинуться к нему, утешить, обнять. Сказать, что нет нужды плакать, что всё будет хорошо. Но я отлично знал — не будет. Я похитил человека против его воли и собирался сломать под себя в любом случае. Пути назад не было. Как бы сильно я не жалел своего малыша, еще сильнее я хотел быть с ним. Навечно.       Первые изменения в поведении начались спустя десять дней. Отчаяние достигло критической точки и грозило прорваться в любую минуту.       — Побрейся, — я смотрел на сидящего на разобранной постели пленника. — В ванной есть безопасная бритва. Электрическая.       Феликс свесил ногу с кровати и, болтая пяткой в воздухе, гремел цепью.       — Она не работает. Я сломал ее. Пытался достать лезвия, но они оказались слишком хрупкими и маленькими.       Он вызывающе вздернул подбородок, глядя на меня мутными от слез глазами. Вид у него был неважный. Мыться и менять одежду он перестал пару дней назад. Новые шмотки аккуратной нетронутой стопкой лежали на стуле, будто специально выставленные на обозрение.       — От тебя несет, — мои слова причинят ему боль, но он явно ее хочет. Злость и беспомощность скопились гноем у него внутри, и ему жизненно необходимо вскрыть нарыв. Я могу ему помочь. Главное, не сорваться самому, поскольку у меня внутри отнюдь не ярость. — Иди в душ и переоденься. Я куплю тебе новую бритву.       — На кой? — злобная ухмылка на его милом личике — причина, по которой у меня тут же скрутило живот от возбуждения. — У меня нет желания сидеть тут чистеньким и привлекательным. Пусть от меня воняет, как от ссаного бомжа. Быть может, тогда ты перестанешь пялиться вот так.       Глупый маленький цыпленок. Если бы он знал, что я готов трахать его любым: немытым, злым, жестоким, плюющимся ядом… Я терплю изо всех сил. Как монах, наслаждаясь одной только мыслью единения с Богом, которому алчно желаю служить.       — Ты обещал мне доступ к новостям, — Феликс закусил губу, а мне стало дурно от этого зрелища. Его лицо блестело от пота. Небрежные всклокоченные прядки липли ко лбу. — Хочу хотя бы телевизор в эту гребаную конуру. Невыносимо торчать тут без дела как привязанный.       — Ты прикован, — я хмыкнул и, сложив руки на груди, облокотился о стену. — И будешь тут до тех пор, пока не заслужишь иное.       — Грязный изврат, — выплюнул он, кривясь от отвращения. — Любишь собачек? Мало посадить на цепь, надо чтоб тебе еще ботинки полизали, попрыгали вокруг тебя? Что, иначе не встает? Ну и замечательно. Меня это полностью устраивает. К тому же мыться, бриться, прихорашиваться, чтоб тебе было приятней на меня смотреть и обнюхивать, я не собираюсь.       От того, как он смотрит — злобно, с вызовом, у меня мгновенно вспотели ладони. Мне не нравятся суки, Феликс это верно заметил еще во время нашей с ним переписки. Но превращать их в хороших, послушных, воспитанных мальчиков — действительно приятное занятие. Это как раз-таки мне по душе.       — Могу помочь тебе привести себя в порядок, — собственный голос выдавал меня, срываясь на хрип. — Мне не сложно.       Пугать или нервировать его не было моей целью. Но напряжение, грозовой тучей висевшее в воздухе, давно пора стравить. Я шагнул к нему с намерением схватить за шкирку и сдернуть с постели. Феликс, казалось, только этого и ждал. Агрессии с моей стороны, явной демонстрации силы. Он вывернулся и вскочил так резко, словно у него внутри распрямилась невидимая пружина, высвобождая его собственную энергию ненависти.       — Только тронь меня! Не смей…       Он задохнулся в железной хватке моих рук, сомкнувшихся на его горле. У меня перед глазами всё плыло. Феликс орал и дергался, бесстрашный просто от того, что страх в нем выливался через край. Я швырнул его к стене, и он ударился спиной довольно сильно. Но это его нисколько не успокоило. Ему нужно было больше… намного больше. И он не мог меня об этом попросить. Поэтому провоцировал.       — Не смей меня лапать! Ублюдок! Пусти!       Феликс бешено вырывался, но я спокойно сгреб его в охапку и потащил в ванную. Маленький и сильный, он бил меня ногами, царапался, рвал мою одежду в почти инстинктивных попытках добраться до плоти и причинить хоть какой-то ущерб. Он не смог бы со мной справиться при всем желании, но старался изо всех сил.       — Мразь!       Вспышка яркого света в ванной комнате среди белого кафеля стен и кровь на лице от его ногтей. Феликс вцепился в единственную открытую часть моего тела. Разодрал мне щеку слева, нижнюю губу, лоб, бровь. Его прикосновения обжигали сладкой болью. Прижимая к себе его всего — трясущегося, нервного, сыплющего грязными ругательствами, я чувствовал только, что в груди у меня всё горит, а член дергается, наливаясь кровью. Я бы выебал его, не раздевая, прямо там, прижав к стене и разорвав на нем штаны. Но не мог сделать этого, не должен был…       — Урод! — выплюнул он мне в лицо. — Больной урод! Меня воротит от твоей прыщавой рожи!       Он смотрел, как я слизываю кровь с треснутой губы, и его зрачки расширялись, выдавая истинные чувства. Феликс хотел задеть меня хотя бы словами. В его потемневших от ужаса и отвращения глазах застыли слезы. Можно было бы рассказать ему, что оскорбления внешности мне настолько привычны, что я их давно не воспринимаю и знаю, как выгляжу. Что никогда такой красивый мальчик, как он, не дал бы мне по своей воле. Поэтому мне остается только насилие. Как хорошо, что Феликс это любит. Синяки на его прекрасном теле будут смотреться восхитительно…       Самоконтроль всегда вызывал у меня определенные сложности, но Феликс так безумно дорог для меня, мой бешеный бесценный ребенок. Всё, что я делал, было для его же удовольствия и блага. У дальней стены был оборудован закуток душевой со специальными креплениями на перекладине немного выше человеческого роста. Такого малыша как Ликси можно легко вздернуть тут за руки, связав ему запястья, и спокойно помыть.       — Ну что ты, давай же, — я подтягивал его к креплениям, чтобы подвесить. — Будешь дергаться, будет больнее.       — Избей меня, — выдохнул он. Его глаза — сплошная муть похоти. — Тогда тебе будет удобнее. С бесчувственным телом.       От этих слов, сказанных с диким жаром ненависти, выблеванных из распахнутого в беззвучном стоне рта, меня замкнуло. Я закрепил запястья Феликса такими же кожаными браслетами, как на ноге, и вздернул его, одним резким движением подтягивая его руки к перекладине. Он охнул, вытягиваясь всем телом, выгибая спину. Его голова безвольно запрокинулась, и он смотрел в недоумении на свои связанные руки над головой, словно не в силах поверить в то, что с ним делают. Его ноги оторвались от пола. Он сучил ими в воздухе, отчаянно стараясь найти опору, встать хоть на носочки.       — Сука… — он слезно стонал, извиваясь всем телом, а я думал только о том, что надо скорее включить холодную воду и нырнуть под душ самому, чтобы просто остыть.       Даже треск разрываемой ткани не привел меня в чувство. Я остервенело раздевал его, ощущая, как под моими негнущимися пальцами одежда превращается в лохмотья, ошмётки, разлетающиеся в разные стороны.       — Стой смирно, — я с трудом говорил, захлебываясь слюной. — Будь хорошим мальчиком…       Его кадык дернулся… Феликс сглатывал, нетерпеливо облизывал губы и прятал лицо, выставив вперед локти. Ему явно не хотелось, чтобы его реакцию заметили. Но я видел всё, что могли впитать мои глаза, и не упустил бы ни одной детали, ни одной капельки пота, скользящей по его виску. Встав прямо перед ним, я содрал с него то, что осталось от футболки, и положил ладони ему на бедра. Мягкие пижамные штаны почти спадали с него, держась только на тазовых косточках. Он вздрогнул всем телом и попытался отстраниться.       — Ну, куда ты, — я усмехнулся. Схватил его за бедра и притянул к себе. — Не станешь же ты мыться в одежде. Нужно раздеться целиком.       Его влажная от пота кожа горела под моими руками. Касаться ее невыносимо — я проглатывал собственные стоны, чтобы не пугать Феликса еще больше. Пока я снимал с него штаны, он рвано дергался из стороны в сторону и, уже не стесняясь, всхлипывал. Слезы душили его, он не мог больше держать их в себе.       — Не трогай меня… Убери руки…       Я хватал его за ноги, стягивая штанины одну за другой. Словно капризный ребенок, не желающий натягивать колготки зимним утром и идти в садик, Феликс дрыгал ногами и мешал мне. Цепь на щиколотке пришлось отстегнуть, чтобы тоже не мешалась. Раздев его полностью, невозможно было не заметить его уже напрягшийся член. Он такой же извращенец, как и я, раз заводится, будучи подвешенным как свиная туша посреди душевой. Нарочно дразня, я погладил его бок снизу вверх, от бедра до ребер, вызывая спазмы щекотки во всём его маленьком теле.       — Не… не надо…       Низкий тихий шепот разливался патокой по моим венам. Смотреть на Феликса, слушать его, трогать. Сознавать, что он весь мой… Я хотел бы встать перед ним на колени. Отсосать ему, вылизать его всего. Раздвинуть ему ноги, зарыться лицом в мокрую промежность и сдохнуть к чертовой матери, удушенный его крепкими бедрами.       Соленый привкус крови на губах после нашей короткой стычки и ледяные струи воды, с шипением вырывающиеся из лейки душа. Вот то немногое, что держало меня на краю бездны, в этой наполненной светом яркой белой комнате, где обнаженный и беспомощный Феликс болтался подвешенным за запястья, а я поливал его сильным напором холодной воды. Всего. С головы до ног. Он фыркал и уворачивался, разбрасывая мириады брызг вокруг себя. В какой-то момент я направил струю себе в лицо, хлестнув себя по роже и охладившись.       — Мне холодно! Хватит!       Феликс расплакался больше от ярости. Я щедро поливал его, вода потоками стекала по медовой коже, веснушчатым плечам, лилась с волос, струилась по бедрам.       — Сделать потеплее? — я направил душ ему в лицо. Он лишь мотал головой и захлебывался. — Или включить горячую?       Я резко вывернул смеситель на максимум, и ледяная вода мгновенно стала кипятком. Меня самого ошпарило даже в одежде. Феликса конкретно обдало по животу и ляжкам. Он резко закричал, затрясся и едва не вывихнул руки, пытаясь увернуться от обжигающего потока. Я выключил воду и отбросил лейку душа на пол. Рванулся к нему и сразу же ослабил натяжение веревки, удерживающей его руки. Она ослабла так, что он смог встать на ноги и даже сесть на пол. Всё еще связанный Феликс упал на колени, плача в голос и дрожа всем телом.       Он больше не возражал, когда я сел с ним рядом и начал нагло трогать, рассматривая, насколько сильно обжег ему кожу на животе. Не обзывался и не орал. Только плакал от страха и боли.       — Покраснело, но волдырей не будет, — мои пальцы коснулись его стремительно алеющей кожи. Он тут же дернулся, тихо поскуливая:       — Пожалуйста, не надо… мне больно…       Мне было в сто раз больней, ведь я намеренно сделал это с ним, чтобы утихомирить, чтобы он сидел вот так, глядя снизу вверх собачьим взглядом, полным обиды. Выпрямившись во весь рост возвышаясь над ним, я ощутил, как дрожат мои колени, как свинцовая тяжесть в паху наполняет меня.       — Сейчас вернусь. Сиди смирно.       Его лицо на миг стало растерянным. Он неотрывно следил за мной, пока я выходил из ванной, бросая его там голым, привязанным к перекладине одного. Мне нужно сходить за одной необходимой вещью, которой не было в подвале.

Феликс

──────── *** ────────

      Даже сквозь закрытые веки яркий искусственный свет разъедал глаза. Самое ужасное, что невозможно отключиться именно тогда, когда захочется. Просто выпасть из реальности и не чувствовать ничего. Беспомощность — отвратное состояние. В моей недолгой жизни я практически перманентно находился в нем, с пеленок понимая, что должен приносить пользу своей семье, зарабатывать, продавать себя, свой талант, свое тело, свою душу. Наверное, в этом причина, почему меня так страшно возбуждает насилие.       Мокрый, жалкий и одинокий, я сидел на кафельном прохладном полу ванной комнаты и как мог, пытался унять навязчивый ноющий зуд между ног. Так сильно хотелось подрочить, что я сделал бы это, даже несмотря на факт наличия камер, бесстрастно наблюдающих за мной. Но мои руки были плотно стянуты кожаными браслетами, скрепленными веревкой, протянутой к перекладине у меня над головой. Опустить их я не мог. Так и сидел с задранными руками, ожидая возвращения Хёнджина.       Кожа на животе и на бедре слева жутко покраснела. Горела огнем, ошпаренная несколько минут назад. Боль разливалась в теле сладким безумием, которое я втайне обожаю. Впрочем, для похитившего меня чокнутого фаната это тайной не являлось. Хёнджин видел меня насквозь и легко мог сыграть со мной грязно. При таком раскладе я продул бы всухую.       Как быстро уходит на второй план всё, стоит лишь опуститься на уровень первобытного выживания и осознания собственных инстинктов. Все последние несколько дней я думал только о том, как прожить еще один день сурка в замкнутом бетонном каземате и не сойти с ума, не видя даже клочка неба. Все мои прошлые мысли о работе, деньгах, чартах, новом альбоме и моих обязанностях айдола таяли, словно туман над водой с наступлением солнечного дня. Всё наносное, незначительное — внешняя мишура богатой рабской жизни растворилось, смещенное первейшей потребностью дышать свободно. Ночами я плакал, представляя, как выйду отсюда и смогу просто вдохнуть свежий воздух с реки. Захочу снова творить. Перекладывать чувства на слова, выбрасывать в тексты собственную душу…       Хлопок двери и тяжелые шаги. Головокружение от чувства приближающейся опасности, острого… как лезвие… Распахнув глаза, я смотрел, как сверкает зажатая в длинных пальцах Хёнджина стальная опасная бритва. В тот момент я искренне пожалел, что сломал электрическую. Надо было не выебываться и бриться самому. Я мог бы и догадаться, что такой, как Хёнджин, сочтет это интересным: приводить в должный вид свою любимую живую куклу. Купать, причесывать, одевать. Играть с ней, интересоваться, что же у нее внутри…       Я дернулся и отполз к стене, видя, что Хёнджин вошел в ванну и направляется ко мне. Он тут же замер и, проследив за моим взглядом, усмехнулся.       — У меня в доме больше нет электрических бритв. Я с юности пользуюсь опасной, поскольку только она не раздражает кожу. Приходится следить за собой. Ты ведь заметил, что с кожей у меня проблемы. Поэтому электробритв нет, а опасных — целый набор.       — Хёнджин…— я впервые назвал его по имени.       Он вздрогнул. Волнообразно, как прошитый электрическим разрядом труп. Наблюдать это было жутко. Но самым страшным зрелищем были глаза. Их мгновенно заволокло кровавым маревом желания. Они почернели до багровых огней в глубине, словно вспыхнувшие угли.       Я хотел сказать, что могу сам побриться, что буду хорошо себя вести и не стану больше ломать чужие приборы, что всё в порядке, я понял, усвоил, намотал на ус…       — Не бойся, — Хёнджин оказался совсем рядом, буквально в два шага преодолев расстояние между нами. Наклонился, приближая свое лицо к моему настолько, что я почувствовал жар его дыхания. — Я буду очень аккуратен. Главное, не дергайся.       Обычно болтливый и в какой-то степени дерзкий, рядом с этим парнем я терял дар речи. Что-то гипнотически привлекательное определенно есть в сумасшедшем, так жадно пожирающем меня глазами. Я молча наблюдал, как Хёнджин кладет бритву на край раковины, выпрямляясь, стягивает с себя насквозь промокшую кофту, демонстрируя мне свой прокаченный, плоский, как у профессионального пловца торс. Невольно залипая на бледные, увитые венами предплечья, я заметил, что они сплошь покрыты тонкими белыми шрамами от застарелых порезов, расположенных поперек вен. Такие бывают у любителей пускать себе кровь, баловаться болью, но не до смерти. Те, кто вскрывают себя, обычно режутся вдоль… Хёнджин достал из шкафчика над раковиной гель и выдавил немного себе на ладонь.       — Знаешь, наверное, нет такого человека, который, использовав опаску в первый раз, не порезался бы, — обойдя меня, он встал сзади, почти касаясь бедром моего плеча. Его пальцы, словно змеи, медленно вползли в мои волосы, вцепились намертво в районе затылка. — Но я пользуюсь ею с ранней юности. И ты можешь мне довериться. — Одним движением он резко запрокинул мне голову, открывая себе полный доступ к моему лицу и горлу. — Я не порежу тебя…       Я хотел закрыть глаза, но знал, что этот чертов свет проникнет даже сквозь веки. Ослепительно белый сияющий потолок качался надо мной, и я смиренно позволял божественному сиянию жечь мне роговицу.       Хёнджин осторожно наносил гель на мою кожу, не оставляя без внимания ни единого миллиметра. Его сосредоточенное лицо казалось безумно красивым. Почему я раньше не замечал, как восхитительно богоподобен этот человек?       Холодная сталь легко лизнула меня по горлу, от ямки ключиц до скулы. Я боялся дышать, ощущая, как Хёнджин острым лезвием ласкает мою кожу, огибает кадык, очерчивает подбородок.       — Опасная бритва хороша тем, что не требует повторного прохождения по одному участку, — Хёнджин медленно провел лезвием по моей щеке. — И бреет очень чисто.       Фактически это принудительное бритье заняло не больше пяти минут. Хёнджин крепко держал меня за волосы и раз за разом проходил все места, удаляя гель вместе со щетиной одним легким движением. Но мне казалось, это длилось вечность. У меня затекла шея, в глазах плясали черные пятна, а сердце билось так, что я чувствовал его в висках ударами молота. Когда Хёнджин закончил и отпустил меня, я боялся пошевелиться. Сидел в ступоре и дышал через раз. Подобный опыт безоговорочного доверия психу с опасной бритвой в руке я бы не стал повторять. Но мое тело свидетельствовало против меня, напрягаясь там, где не надо.       Хёнджин отошел к раковине и включил воду. Она мерно шумела, пока он ополаскивал бритву и мыл руки.       — Ликси, постарайся успокоиться, — в голосе Хёнджина сквозил смех? Он развернулся ко мне и вновь потянулся к тубе с гелем. — Твой член может слегка помешать мне доделать всё до конца.       Смысл его слов я понял лишь тогда, когда он сел на колени прямо напротив меня и стал щедро наносить гель мне на подмышки и пах.       — Перестань! — я дернулся, чувствуя его руку, скользнувшую мне в промежность. — Нет необходимости брить меня везде. Прекрати!       — Но мне не сложно, — улыбка на его красивых губах расцветала естественно и легко. — Это просто гигиена. Не стоит так напрягаться.       Он нагло гладил меня внизу, размазывая пенящийся гель и задевая член тыльной стороной ладони. Специально задерживаясь там. При этом спокойно глядя мне в лицо.       Терпеть прикосновения между ног, настойчиво-скользкие, дразнящие, в моем положении было почти невыносимо. Колени сами разъезжались на мокром кафельном полу. Мне было приятно и тошно от того, что я, как запуганная сучка, раздвигал ноги, тогда как Хёнджин, казалось, и не собирался меня домогаться. Закончив наносить гель, он снова взял бритву и быстрыми четкими движениями начал избавлять меня от волос.       — Щекотно? — его лицо было совсем близко. Покрытое испариной, резкое, красивое.       От стыда и близости я внимательно разглядывал его, стараясь отвлечься от того, что он со мной делает.       — Немного…       Я думал, легкое касание лезвия на горле будет самым острым ощущением. Но это не так. Когда бритва в чужих руках скользит от низа живота к основанию члена, чувствуешь, будто время замирает и ты вместе с ним. Одно неловкое движение и яркое пятно крови расползется по белому кафелю, медленно стекая в слив. Я смотрел, как ошметки пены уплывают с журчащими потоками воды, и плакал от напряжения. Хёнджин не причинял мне боли. Он лишь ласково гладил меня между ног тончайшей немецкой сталью. Но из-за того количества эмоций, что в тот момент раздирали мое сердце, я не мог себя сдержать.       После он вновь включил воду в душе, предварительно отрегулировав температуру до комфортной. Вода немного привела меня в чувство. Хёнджин омыл мое лицо, слегка полил на плечи.       — Вставай, — дернув веревку, он потянул мои руки вверх. — Если не сможешь стоять, повредишь запястья.       Я поднялся с колен, даже не пытаясь скрыть то, как сильно у меня дрожат ноги. К тому моменту я уже был полностью уверен, что лучше подчиняться. Хёнджин свое получит, чем бы это ни было. Вытянув мое тело в полный рост, он был вполне удовлетворен. Я стоял, задрав над головой связанные руки, и просто ждал, пока он поливал меня водой. У меня почти встал от эмоций и страха. Вечная реакция на ограничения и беспомощность.       — Не знаю, каким гелем для душа ты пользуешься, — Хёнджин взял пузатую прозрачную бутылочку с дозатором. — Этот гипоаллергенный и без запаха.       Он выдавил мне на грудь сразу несколько порций геля, буквально заливая меня им. А затем я только выгнулся и задохнулся от резких приятных ощущений горячих ладоней на своем теле. Хёнджин размазывал гель по моей груди и животу обеими руками, чувствительно, с нажимом, лапая меня так, что перепутать это с чем-то другим было просто невозможно. Он трогал меня, искал триггерные точки, отмечая себе все мои реакции. Молча анализируя, словно робот.       — Нравится? — выдохнул он мне в лицо, надавливая и поглаживая большими пальцами мои соски.       Нет нужды в словах, когда лицо пылает, а член стоит и уже выделяет смазку. Спрятав лицо, я уткнулся в предплечья. Не хотелось говорить, хотелось закрыть глаза и раствориться в этих наглых, жадных прикосновениях. Хёнджин погладил мои бедра, ноги. Скользнул ладонями к ягодицам. Но словно специально избегал трогать член.       — Хочешь кончить? — цепкие пальцы сдавили ягодицы, раздвигая их.       Хёнджин всего лишь провел пальцем в ложбинке моей задницы, небрежно коснувшись сжатой дырки. А я забился в конвульсиях сопротивления так, словно он мне уже вставил.       — Не надо, — всхлипнул я. — Не трогай там. Пожалуйста.       — А то, что? — он отпустил меня, но лишь для того, чтобы обойти и остановиться позади.       В тот момент я, известный и богатый человек, мечта миллионов, чувствовал себя ебучим девственником, у которого от слова хуй потеют лапки. Весь мой опыт, казавшийся мне не в меру ранним и большим, летел в тартары со скоростью света. Хёнджин прижался ко мне, обнимая со спины, и слегка подтолкнул встать ближе к душевой лейке над нами. Теряясь в ощущениях близости кожа к коже, я смотрел сквозь туман предательской влаги в глазах, как Хёнджин тянется к смесителю и включает воду. Нас обоих заволокло стремительным потоком теплой воды. Хёнджин стоял со мной под душем, ласкал, смывая с моего тела гель. Его руки были везде, но теперь я не видел его лица, лишь чувствовал головокружительную близость его горячего тела и каменный стояк в насквозь мокрых брюках. Он так и не снял их, занимаясь только мной. На себя и свое возбуждение ему было плевать. Я это понял в тот момент, когда он прижимался пахом к моей заднице, но ничего не сделал.       — Я помою тебе голову, — мокрые губы Хёнджина коснулись моего уха, и меня всего затрясло. — Закрой глаза, чтобы пена не попала.       Получив законное разрешение устраниться от всего, отдать себя во власть другого человека, я зажмурился, целиком превращаясь в субстанцию чувств. Хёнджин намыливал мне голову, массируя и вспенивая очередную прозрачную гелевую текстуру без запаха. Импульс удовольствия от его прикосновений разгонял кровь, заставлял сердце трепыхаться, отзываясь спазмами внизу живота. В сплошном потоке воды мне было практически нечем дышать, но даже это влажное удушье казалось приятным. Пока Хёнджин занят делом, жмется ко мне сзади, не видя моего лица, я расслаблялся, ловил момент, в который раз жалея, что у меня связаны руки. От того, как сильно ныл член, желая разрядки, у меня помутилось в голове. Я был готов просить, и только дьявол знает, каких усилий стоило мне не провоцировать Хёнджина, не сказать ему прямо: Трахни меня…       Всё прекратилось в один миг. Хёнджин выключил воду и осторожно провел ладонью по моим волосам, слегка отжал, убрав мокрые пряди назад. Я растерянно моргал, щурясь от вездесущего яркого света.       — Ну вот. А ты нервничал. — Хёнджин отступил к полке с аккуратно сложенными полотенцами. — И стоило из-за этого скандалить?       Вопрос риторический. В тот момент я был смущен, возбужден и напуган. В голове похоть, в сердце страх. Связанные руки и ощущение полной власти другого человека над собой, сам факт нахождения в чужом подвале запертым, прикованным, так и не дождавшимся помощи извне. Всё это несомненно повлияло на меня. Но главным было то, в чем я в какой-то степени боялся самому себе признаться. У меня жестко стоял на происходящее. На смятение и ужас. На безысходность. Быть может, мы с этим конченым ублюдком не такие уж и разные.       Хёнджин обернул меня огромным полотенцем, как ребенка, и вытирал, беспалевно тиская за плечи, очередной раз трогая, как ему хочется. В районе живота от трения мягкой ткани саднило место, где кожа была ошпарена. От прикосновения к нему я едва заметно дернулся, и Хёнджин сразу обратил на это внимание. Убрав полотенце, он осторожно коснулся большого красного пятна, расползающегося на животе, задумчиво его разглядывая.       — Нужно намазать, чтобы быстрее зажило.       Хёнджин отошел к шкафчику над раковиной. Выудив оттуда лосьон, повернулся ко мне, и от его взгляда меня повело. Он смотрел открыто, не скрывая желания, улыбаясь картине, столь приятной его взору: абсолютно голый, подвешенный за руки предел его мечтаний с бесстыдно вставшим членом. Таким он рисовал меня в своей голове, фантазируя о том, как будет делать со мной всё, что захочет? Мне это было неизвестно. Но что я точно знал, так это то, что у меня всё ныло внизу живота и между ног.       Хёнджин приблизился, на ходу выдавливая себе на руку лосьон. Из-за нашей существенной разницы в росте, даже вытянутый по струнке, я был прилично ниже него. Поэтому Хёнджин просто опустился передо мной на колени, поставил бутылку с лосьоном на пол и накрыл прохладной маслянистой ладонью мой живот, почти мгновенно снимая слабую пульсирующую боль в месте ожога.       Это было чертовски приятно. Хёнджин не жалел увлажняющего средства на масляной основе, размазывая его по моей коже круговыми движениями. Но и чертовски неудобно, поскольку он во всей красе наблюдал мой дергающийся при каждом движении, не желающий опадать член.       — Лучше? — он поднял глаза, ловя мой взгляд, и я абсолютно точно знал, что пунцовые от стыда и возбуждения щеки выдают меня с головой.       — Да, — слова застряли у меня в глотке в тот момент, когда Хёнджин скользнул рукой ниже по животу и коснулся, наконец, потемневшей налитой головки. Черт… возьми его… всего несколько движений и я всё…       — Ты так и не ответил, — Хёнджин усмехнулся, а я непонимающе уставился на него. — Хочешь кончить? Это ведь не стоит вот так оставлять?       Он размазал подушечкой большого пальца капельку смазки по головке, заставляя меня дернуться в исступлении.       — Нет, — Перейти черту с этим психом — последнее, что мне нужно. — Не хочу… Не надо…       Хёнджин рассмеялся, но сразу же убрал руки. Поднимаясь с колен, он смотрел на меня в упор, словно раздумывая о чем-то. Так, разглядывая меня, как причудливую зверушку, сканируя с головы до ног, он обошел вокруг и вновь остановился сзади за спиной.       — Наверное, тебе будет легче, если ты не сможешь меня видеть, — тихо произнес он. — Так тебе будет намного приятнее. Почему-то я в этом абсолютно уверен.       — Перестань! Нет…       Слабые, неубедительные возражения, которые никого не смогут обмануть. Я напрасно дергался, пытаясь уйти от прикосновений, но только сильнее возбуждаясь. Хёнджин мял мою задницу, стискивая в своих лапах мягкие половинки, и не отвечал. Он давно раскусил меня, а быть может, знал об этом с самого начала. Знал, какой я на самом деле…       Он не трогал меня спереди, но сзади ничто ему не мешало нагло лапать, раздвигать ягодицы, ласкать масляными от лосьона пальцами тугие края ануса.       — Тут нужно больше смазки, — шепнул он, наклоняясь и обжигая дыханием мое плечо. — Нужно хорошенько смазать всё внутри. Раскрыть тебя.       — Убери руки, — хрипло выдохнул я. — Пожалуйста, не трогай. Не надо. Хёнджин…       На меня вновь нахлынула дикая паника, как когда он тащил меня в ванную. Страх лишал рассудка настолько, что я уже не мог себя контролировать и сопротивлялся, даже зная, что это ни к чему не приведет, что будет только хуже. Я брыкался, мотаясь на привязи, как глупая псина, не понимающая, что никуда ей не деться с хозяйского поводка.       Хёнджин же действовал спокойно, сосредоточившись только на том, чтобы мне было приятно, чтобы даже боль приносила долгожданное облегчение. Он снова опустился на колени, только теперь уже позади меня, и щедро поливал лосьоном, оттянув половинку ягодицы так, что масляная скользкая жижа стекала прямо к дырке. Это раздражало, дразнящие настойчивые пальцы скользили, поглаживая края сжатого колечка мышц, разогревая, расслабляя. Мои попытки вырваться ни к чему не привели. Хёнджин не удерживал меня, но снова и снова ласкал до тех пор, пока я попросту не выбился из сил. Он не пытался проникнуть внутрь, пока я не успокоился. Но стоило мне лишь немного перевести дух, как он тут же скользнул внутрь пальцами, смазывая меня изнутри у самого входа.       Черт… От ощущения растянутости, наполненности у меня искры посыпались из глаз. Охуенное чувство. Ничто не сравнится с ним. Особенно если ты весь раскрыт, как похотливая сука, и до одури жаждешь упругой толстенной дубины в свой зад. Когда долго не трахаешься, даже два пальца, протискиваясь по костяшки, вызывают в теле именно такое ощущение — тебя тупо насадили на елдак и сейчас порвут.       — Блядь…       Я откинул голову, вновь лицезрея потолок. Сопротивляться дальше просто нет смысла. Из моего рта вырывались хриплые стоны, пока Хёнджин, ускоряясь и хлюпая смазкой, трахал меня пальцами сзади, постепенно растягивая, заставляя впустить в себя глубже. Понятно, чего он хочет. Разбить меня на сотни маленьких осколков, полностью унизить, показав мое место, дав понять, что мое Нет не стоит ничего.       Лицо вновь вспыхнуло от слез. Я безумно устал. У меня жутко болели руки, а на сердце свинцовой тяжестью лежало чувство вины. Рыдания уже не помогают. Мне нужен срыв, выплеск, разодранная рана катарсиса в душе.       Хёнджин резко встал. Не вынимая пальцев и практически не замедляясь, обхватил меня за талию свободной рукой и прижал спиной к своей обнаженной груди.       — Ты весь дрожишь, — он приник губами к моему уху. — Нравится так? Или я должен быть грубее?       Я закричал, плача в голос от разрывающих тело ощущений. Пальцы Хёнджина, длинные, узловатые, таранили меня изнутри всё быстрее и быстрее. Внизу всё хлюпало от смазки, и слушать это было невыносимо. Он целовал меня в ушко, мокро лизал чувствительную раковину и уговаривал, словно ребенка:       — Кончай, я же вижу, ты хочешь.       Давления на простату я не выдержал, меня вырубило жестким оргазмом, полностью обессилев всё тело. Хорошо, что Хёнджин держал меня до самого конца. Он выбил из меня абсолютно всё, что накопилось. Сперма выходила толчками, слезы текли без остановки, но сердце странным образом успокаивалось.

***

      — Был бы ты нормальным фанатом, никогда бы так не поступил!       Три недели плена сделали из меня философа. Человек привыкает ко всему, слезы со временем высыхают. Отчаянье сменяется надеждой, надежда — разочарованием, а после приходит покой. Но ненадолго. Всё движется по спирали и когда-нибудь вернется на тот же виток.       Лежа на своей тюремной койке, как я теперь называл постель, на которой провел уже достаточно ночей, омывая слезами подушку, я по привычке болтал ногой, наблюдая за Хёнджином, вешающим на стену телевизор. Цепь на ноге жалобно звякала, и если раньше этот звук вводил в уныние, сейчас казался привычным и даже фоновым. Хёнджин тоже не обращал на него никакого внимания. Делал свое дело спокойно, не торопясь, и не кидал мне едких замечаний, чтоб сидел тихо.       — Признаюсь, — со спины его плечи такие широкие. У Хёнджина отличная фигура. — Я эгоист и да, как фанат, по всей видимости, ужасен.       Хорошо, что он занят делом и не видит, как я кусаю губы, разглядывая его.       — Ты хоть знаешь, сколько людей сейчас расстроены моей пропажей и отменой концертов? Ты вообще об этом думал, когда планировал это… мероприятие?       — Мероприятие? — Хёнджин бросил на меня быстрый взгляд из-за плеча. Никак не могу привыкнуть к его глазам, пугающе внимательным. — Нет, Ликси, я не думал о других, когда мечтал похитить тебя для себя одного. Я люблю тебя, а до других мне дела нет.       В повисшем тягостном молчании стук собственного сердца казался слишком громким. Лютый бред, который этот псих без тени сомнения озвучивал так запросто, вызывал во мне странное чувство. Вспотевшие ладони, пылающие щеки. Я должен бояться, но вместо испуга внутри настойчиво скребется томное волнение. Если человеку постоянно говорить, что он идиот, он сойдет с ума. А если повторять: Я люблю тебя?       Хёнджин отошел от стены и щелкнул пультом. На ярко вспыхнувшем экране замелькали кадры различных каналов, мгновенно привлекая мое внимание как красная точка кота.       Боже, как давно я не видел ничего, кроме серых стен своего каземата и лица своего тюремщика. Меня интересовали новости, но я забыл о них, растерявшись в бурном потоке информации с экрана. На пятом канале шла дорама, которую я уже смотрел, и мне вдруг приперло посмотреть ее снова. На шестом крутился рекламный блок, незатейливая песенка оттуда невольно заставила меня улыбнуться. Я смотрел в экран, не отрываясь, даже не замечая, как Хёнджин подошел и сел рядом со мной на постели. Придвинулся вплотную и вложил мне в руку пульт.       — Выбери сам, что хочешь посмотреть, — произнес он. — Конечно, лучше было бы просто дать тебе планшет с доступом к сети. Там ты нашел бы то, что конкретно тебя интересует. Но, сам понимаешь, я не могу так рисковать.       От осознания внезапной близости между нами я вздрогнул. Оторвался от созерцания программ и повернулся к Хёнджину. Он устроился рядом как ни в чем не бывало. Облокотился на спинку кровати и смотрел выжидающе.       — Ты серьезно? — я попытался отползти от него, но не вышло. Он схватил меня за локоть и притянул к себе. — Прекрати! — Я тут же поморщился от легкой боли. Хёнджин держал меня крепко. Сдавливая стальными пальцами до хруста костей.       — Я ведь уже говорил, мы будем смотреть вместе, — Хёнджин приобнял меня за талию, усаживая к себе под бочок. — И ты согласился. Я мог бы потребовать, чтобы ты сидел у меня на коленях и, поверь мне, ты бы сделал это. Если не на этой неделе, то на следующей. Да хоть через год. Но это всё равно случится.       Это всё равно случится… Я знаю, что он имеет в виду. Рано или поздно я не только сяду к нему на колени, но и позволю усадить себя на член. А если не позволю, Хёнджин просто изнасилует меня, и мы оба знаем, что нам это понравится. Мы получим удовольствие обоюдно.       Дьявол. Где эта ебучая полиция, когда она так нужна? За что я всю сознательную жизнь платил налоги? Чтобы, в конце концов, оказавшись с помешанным на мне извращенцем один на один, выкручиваться самому без всякой помощи? В тот момент я всё еще ждал спасения и очень надеялся, что мне удастся проскользнуть над бездной, не заглянув в нее, несмотря на то, что эта чертова бездна уже разверзлась и настойчиво пялилась в меня влюбленными глазами.       — Ладно, — я послушно устроился рядом, позволяя обнять себя за плечи и жадно нюхать мои волосы. Хёнджин осторожно, ненавязчиво лип ко мне, стараясь обнюхать и полапать, но так, чтобы я не особо дергался и нервничал. Исподволь, совсем чуть-чуть. — Только не мешай мне смотреть.       — Конечно, малыш, — Хёнджин рвано выдохнул, зарываясь носом мне в волосы.       От этого простого и горячего действия у меня по рукам и плечам пошли мурашки. Всё же я живой человек и нуждаюсь хотя бы в дрочке. Сам я этого не делал, отлично понимая, что едва лишь мой сексуальный голод будет обнаружен, Хёнджин тут же предложит посильную помощь своих рук, языка и члена. А с того принудительного мытья с окончанием прошло уже несколько дней. Нужно терпеть. Не поддаваться желаниям. Неизвестно, что будет завтра. Может, мне повезет и меня всё-таки вытащат.       Я щелкал пультом в поисках новостей, пока Хёнджин млел рядом, издавая какие-то странные мурлыкающие звуки. Он урчал и ластился, бубнил себе под нос какую-то чушь.       — Давай вместе посмотрим дораму? Мммм? Поедим что-то вкусное. Проведем вечер у телека. Если ты позволишь поцеловать тебя…       — Завали ебало, — я закрыл ему рот ладошкой и прибавил звук на телевизоре.       На музыкальном канале Mnet анонсировали большой концерт, назначенный на начало сентября и приуроченный к моему дню рождения. Миленькая дикторша, корча скорбную мину, вещала сладким голоском порнозвезды о том, что крупнейший стадион Сеула Сангам бесплатно предоставляет арену вместимостью почти сто тысяч человек для проведения крупнейшего трибьют-концерта с участием молодых исполнителей, как дань уважения всем поклонникам пропавшего айдола компании GreatHit Ли Феликса. Все желающие его посетить могут использовать купленные ранее билеты на мероприятия несостоявшегося тура исполнителя. Так компания пытается хоть как-то возместить людям вынужденные неудобства.       Вынужденные неудобства??? И месяца не прошло с моего исчезновения. А в эфире уже начались пляски на костях, которых еще даже не нашли! Как такое в принципе возможно? Я с детства в шоу-бизнесе и знаю эту кухню вдоль и поперек. Никаких особенных иллюзий о людях, работающих там, у меня нет. Но бога ради, какого черта? Где сообщения о поисках? Объявления «Вы видели этого человека»? Все, кто может что-либо сообщить о пропавшем, звоните по телефонам? Хитро придумано — закатить благотворительный концерт, взяв под это дело молодняк и с понтом вытребовав бесплатную площадку. Такое горе — пропал человек! Отчего бы не воспользоваться ситуацией и выжать всё возможное. Это мне вполне понятно. Ничего нового. Делать деньги из всего — тоже своего рода талант. Таких талантливых в самом крупном конгломерате индустрии развлечений Кореи пруд пруди. Но я ведь тоже приносил прибыль. Неужели вот так запросто меня можно заменить и забыть, даже не моргнув глазом?       — На официальном аккаунте GreatHit висит сообщение о том, что ты исчез при невыясненных обстоятельствах. Они сообщили в полицию и запросили данные охранной системы. С первого дня компания не оставляет попыток взлома Cylentium. Конечно, у них ничего не получится, но всё-таки. Ты должен знать, тебя ищут, о тебе не забыли. У них просто нет возможности ухватиться хоть за что-нибудь. Концов им не найти. Я очень постарался сделать всё чисто.       Момент истины… Я знал, чувствовал. Думал об этом с самого начала. Слова Хёнджина одновременно и поразили меня в самое сердце, и нисколько не удивили.       — Ты ведь имеешь какое-то отношение к новой системе безопасности, установленной в моем доме?       Я повернулся к нему, чтобы встретить этот вечный взгляд одержимого человека. Уверенного в том, что всё делает правильно. Более того, для моего же блага. Хёнджин легко кивнул и улыбнулся. По его логике, наверное, именно это называют любовью — насильно запереть в четырех стенах человека, сломав ему жизнь и карьеру. Желая сломать и его самого.       — Конечно, малыш, — блядская улыбка на блядски красивом лице. — Самое непосредственное.       Какого хуя этот парень прицепился именно ко мне? Он мог спокойно заполучить себе любого. Ведет себя как задрот, но по факту у него хорошая внешность. Чего ему не хватало? Всё дело в том, что я айдол? Знаменитость? Недоступный звездный мальчик? Потеряв свой статус, смогу ли я рассчитывать на то, что интерес со стороны этого ебнутого тоже сойдет на нет?       — Раз ты работаешь в Cylentium, тебя вычислят рано или поздно, — рассуждал я вслух. — Как тебе такое Илон Маск? Об этом ты подумал?       Хёнджин тихо рассмеялся и покачал головой.       — Я не просто работаю там, это моя компания, — каменный блеск его глаз — запрещенный прием, удар ниже пояса, в яблочко. У меня вставал на такое, черт его дери. — Честно сказать, я о многом думал. Естественно, в GreatHit не дураки сидят и знают, откуда ветер дует. Но есть одно но. Знать недостаточно. Нужно найти. Доказать. Иметь зацепки. А их нет, малыш. Я виновен, признаю, — он шутливо поднял руки, словно сдаваясь. — Теперь попробуйте взять меня, господин полицейский.       Я швырнул в него пульт и вскочил с постели. Просто не было сил спокойно сидеть рядом и смотреть на его ухмылку. Цепь на ноге беспрестанно звенела, пока я мерил комнату шагами, мечась из угла в угол.       — Значит, они в курсе, в каком направлении копать! Почему они до сих пор тебя не вычислили? Мы ведь явно находимся или в пригороде, или же в самом Сеуле. Не думаю, что спал несколько суток, пока ты вез меня сюда. Выходит, мы недалеко уехали.       Хёнджин поймал меня за руку, останавливая на ходу. Я дернулся от неожиданности и, потеряв равновесие, завалился на него всем телом.       — У тебя отличные дедуктивные способности, — он насмехался надо мной открыто и явно. Легко подхватив, усадил к себе на колени и лапал, пока я беспомощно барахтался, пытаясь освободиться от навязчивого внимания. — Не брыкайся, посиди со мной. Разве тебе не хочется? Ликси… малыш…       — Да что ты заладил! Пусти меня! Хватит! Мне не нравится!       Задыхаясь, я уперся обеими руками ему в грудь. Откинувшись на спинку кровати, он полулежал подо мной, пока я ерзал на его бедрах, оседлав их самым непристойным образом. Хёнджин прижимал меня к себе, положив ладони мне на поясницу.       — А мне очень даже, — он тяжко вздохнул. В который раз я подумал о том, что он, должно быть, сильно сдерживается. Терпит буквально на грани возможностей. Чтобы просто не выебать меня. Я при всём случившемся и то рефлекторно возбуждаюсь. Хёнджин же наверняка просто сходит с ума. — Если будешь так на мне скакать, я за себя не ручаюсь. Поэтому сиди тихо, не нервничай.       Я тут же замер, перестав сопротивляться. Мои руки ослабли. Его слова имели смысл. Я уже чувствовал, как упираюсь промежностью в медленно, но верно твердеющий член Хёнджина.       — Отпусти, — хрипло выдохнул я. — Зачем ты меня трогаешь, если потом говоришь мне быть осторожным? Не лезь ко мне и всё. Проблема решена.       Глупости. Я ведь знал, что Хёнджин мне ответит.       — Это невозможно, — он погладил меня по спине. Его руки не спускались ниже поясницы. Но если бы он сдавил мою задницу в своих ладонях, не знаю, смог бы я сдержаться и не застонать. — Я люблю тебя. Мне крышу рвет, когда ты рядом. Хочу трогать тебя, целовать, трахать. Быть с тобой… в тебе…       — Заткнись, — я закусил губу, ощущая, как горят щеки.       Этот гребаный псих меня достал. Это всё от недоёба. Раньше я баловался игрушками почти каждый день, мог спокойно дрочить сколько угодно и, даже не имея официальных связей, неплохо справлялся со своими желаниями. Теперь же у меня внутри всё зудело. Это, черт возьми, действует на нервы. Затмевает разум. Первичная потребность, перекрывающая всё остальное. Я тут ничем не занят. Сплю, ем, хожу в туалет. До этого у меня была работа, нервотрепка, перелеты. Скованный контрактом, я себе не принадлежал. Надо мной вечно висел дамоклов меч общественного осуждения, а прямой обязанностью было оправдывать ожидания фанатов. Удовлетворять все их прихоти. Вести себя как положено. Легко загнать свои кинки поглубже в зад, когда ты винтик механизма, еще один кирпич в стене. Но очень трудно, когда все твои жизненные устремления рушатся, а оковы спадают. Я был в плену, но в то же время удивительно свободен. И мое тело воспринимало это как возможность наконец-то оторваться.       — Хочешь, принесу тебе ручку и блокнот? — тихий голос Хёнджина вернул меня к реальности. — Ты сможешь писать тексты. Записывать собственные мысли. Сочинять. Клянусь, я не стану смотреть, что ты пишешь. Если ты сам не захочешь поделиться со мной.       — Пошел ты, — воспользовавшись его замешательством, я выкрутился из цепких лап и откатился на другой конец кровати. В горле собирался противный ком, глотку сдавило от подступающих рыданий. Упав на спину, я вытянулся, глядя в потолок. — У меня творческий кризис весь последний год. Новый альбом — сборная солянка старья, которое писалось на протяжении нескольких лет до этого, но не было выпущено. Я стабильно выдаю хиты, но никто не знает, чего мне это стоит.       Хёнджин медленно сел, возвышаясь надо мной.       — Расскажи мне, чего это стоит, — просто произнес он. — И я буду знать.       — Иди на хуй, — прикрыв глаза, я заплакал, напрасно пытаясь сдержать потоки слез, идущие, казалось, из самой глубины сердца.

Хёнджин

──────── *** ────────

      С тех пор, как у Феликса появилось окно в мир, он смотрел в него не отрываясь. С раннего утра до позднего вечера залипал в телек, ловя малейшую крупицу информации о себе. Я всё-таки принес ему пухлый блокнот для записей и набор ручек. Но он сперва к ним даже не притронулся.       Его настроение менялось от возбужденной радости до апатичного гнева. О нем много говорили в сми, но в основном в контексте былых заслуг. Словно он уже умер. О ходе полицейского расследования упоминалось сухо. Информация преподносилась так, что каждый уважающий себя фанат должен был поддержать компанию, лишившуюся одного из востребованных исполнителей. При этом сам Феликс медленно, но верно становился тем, кого нельзя называть. Его песни крутились в ротации, знаменитости выражали сожаление о столь незавидной участи, по всем каналам пиарясь на его имени. Однако никакой конкретики. Каждый ковал железо, не отходя от кассы. Как Ликс вообще мог смотреть на этот парад зубоскалов и лизоблюдов буквально нон-стопом, я понять не мог. Единственное, что радовало его хоть немного, это редкие сообщения в новостях о том, что члены его фан-клуба устроили бессрочный пикет у здания GreatHit с требованием придать огласке проводящееся расследование по поиску Феликса. Небольшая кучка людей желала знать правду. Видя их скудное количество, лично мне хотелось плакать. Феликс же был искренне воодушевлен. В иные моменты он говорил, что эти люди единственные, кому есть до него дело, и он рад хотя бы этому. Даже если один человек не оставит попыток докопаться до истины, надежда остается. Такие дни просветления бывали крайне редко. В остальное время Феликс впадал то в ярость, то в депрессию. И в один из дней, зайдя к нему, я обнаружил, что он сидит на постели, подобрав под себя ноги, и грызет ручку, будто школьник. На коленях у него лежал уже исписанный беглыми заметками блокнот.       — Посмотрим дораму сегодня? — стандартный вопрос, которым я мучил Ликса вот уже несколько дней.       Сидеть с ним рядом, обнимать, касаться волос… В подвале нет дня и ночи. Искусственный свет можно выключить, создав комфортный полумрак. Мы бы погрузились в него только вдвоем на узкой постели и постепенно сблизились бы до полного слияния. Сказать, что мне уже рвало крышу от воздержания — ничего не сказать. Феликс был в моих руках, но нагнуть его я так и не решался. Всему виной чувства, растущие в груди с каждым днем всё больше. Захватывая меня целиком и полностью.       — Что в моем творчестве нравилось тебе больше всего? — Хитрый мальчик Ликси пропускал мои подкаты мимо ушей. Знал, сучонок, чем меня отвлечь.       — Нравилось? — я хотел сесть с ним рядом на кровати, но он толкнул меня пяткой в бедро, нагло спихивая на пол. Малыш не в настроении. Не желая нервировать его, я спокойно сел на колени на полу. — Мне и сейчас нравятся твои песни.       — Фанат ты хуёвый, это мы уже выяснили, — хмыкнул Феликс. — Давай пройдемся по тематике. Что тебя цепляло?       — Одиночество, — протянув руку, я коснулся его обнаженной щиколотки.       Феликс дернулся и хотел отнять ногу, но я вцепился намертво и не отпускал. В его глазах на мгновение промелькнул страх. Он всегда терялся, стоило мне лишь применить силу. Может, я брежу, но в этом животном ужасе присутствует что-то еще. Феликс обожает ощущение слабости. Я это знаю. Мы много обсуждали с ним наши предпочтения в анонимной переписке. Испытывая страх, он возбуждается. Насилие — его кинк, так же как и мой.       — Одиночество? — он сморщил носик, являя выражение лица, которое я никогда у него не видел. Задумчиво-брезгливое.       — Да. Это одна из центральных тем для тебя. «Хоть я и говорю, что любовь поселилась в моем сердце, Мне все так же одиноко». «Даже если верить в любовь, она ведь когда-нибудь пройдет? Раз так, то она мне не нужна. Это слишком грустно». — Он внимательно слушал строчки из собственных песен и не перебивал меня. — Я чувствую то же самое. Моя любовь — неизлечимая болезнь. Она никогда не пройдет. Со мной ты можешь быть уверен в этом. Одиночество — мотив боящихся боли и тайно влюбленных в нее.       — Ой, да тебе-то откуда это знать! — он вновь попытался вырвать у меня свою ногу, и на этот раз я не удерживал его.       — Ты боишься предательства, оттого одинок. Твои родители предали тебя, в буквальном смысле продали в раннем детстве. Только дурак не знает, как в GreatHit становятся айдолами. Что это за кузница кадров — педофильское гетто для сладеньких ребятишек. Тебе повезло. Ты на хую доброго дяденьки въехал в рай. А кто-то выкинулся из окна. Не смог пережить такое.       Глаза Феликса подернулись мутной дымкой слез и почти сразу же заледенели. Весь его путь лежал передо мной как на ладони. Из тех, кто дебютировал с ним, были юноши, впоследствии известные своими скандальными срывами, проблемами с законом, суицидники. С экрана на нас смотрят идеальные люди с красивыми телами и лицами. Но черные дыры в их душах никто не может увидеть, зачастую просто потому, что не хочет. Айдолы — красивые куклы. Кому нужны их проблемы и страхи? Никому. Шагнешь в окно — поплачут и забудут. На твое место очень быстро придет паренек красивее тебя и станет новым любимцем толпы до следующего такого же красавца. Во многих своих текстах Феликс кричал об одиночестве, но этот крик услышал, быть может, только я один.       — Когда выйду отсюда, посвящу тебе песню, — злобно оскалился он. — Больной одинокий ублюдок, безответно влюбленный в звезду. Шикарный троп. Все обрыдаются.       Ликс прекрасен, когда спит, когда он милый и спокойный. Но злым, нервным, обиженным на жизнь мальчишкой он самый горячий парень на свете. У меня потеют ладони, и рот наполняется слюной, едва лишь я вижу его вот таким. Он злится на правду, ведь она причиняет боль. Защитная реакция — ударить в ответ. До крошащихся зубов и дрожи в коленках мне хотелось сделать ему так больно, как никто и никогда. И чтобы он в ответ втоптал меня в грязь, которой я являюсь перед ним.       — Посмотрим дораму? — я придвинулся ближе, ласково глядя собачьим взглядом.       — Нет, — рявкнул он, даже не задумавшись. — Не лезь ко мне.       — Хочешь что-то получить, должен что-то дать, — я схватил его за голую пятку и дернул на себя. Он коротко охнул, неясно выругавшись на выдохе. — Согласись провести со мной вечер у телека, и я не стану к тебе лезть… Сегодня.       — Отвали!       Он хотел сказать что-то еще, но его возмущение потонуло в рваных влажных вздохах в тот момент, когда я стал целовать ему ноги. Там, где кожаный браслет почти стер нежную кожу на щиколотке. Он ходит, не снимая его, уже больше месяца. Я сниму ее в тот день, когда мысли о побеге оставят Феликса, и он сможет спокойно подняться наверх, чтобы жить со мной в моем доме. Возможно, этого никогда не случится. Но я, как дурак, надеялся и искренне в это верил.       — Перестань… извращенец…       Феликс почти стонал, совершенно не сопротивляясь. Лежал навзничь на постели и сладко всхлипывал. Я увлекся, выцеловывая его маленькие пальчики на ногах. Слезы счастья жгли мне веки. Если Бог существует на свете, он любит меня и слышит мои молитвы.

***

      Еще неделя ушла на то, чтобы выбить из Ликса совместный вечер. Он не хотел обниматься со мной в темноте. Оно и понятно. Я завалю его, и он сам раздвинет ноги. Между нами искрит, нам нравится одно и то же. Феликс сам говорил, что при реальной встрече нам непременно будет весело. Кто бы сомневался. Такое совпадение кинков нечасто встретишь. Я хочу его жестко оттрахать, он всем телом жаждет этого. Если бы не мои дебильные чувства, я давно бы уже ебал своего милого пленника. Рыдая на члене ему было бы некогда строить из себя суку и крутить мне яйца. Я слишком мягкотелый. Вот что с людьми делает любовь.       — Любишь японские фильмы? — вопрос риторический. Собственно, я был в курсе, что Ликс любит. И выбрал дораму с участием его любимого актера. Того, кому мой милый мальчик посвятил одну из самых красивых песен в своем творчестве.       — Я не буду это смотреть! — Феликс фыркнул как котенок, его бледное лицо пошло пятнами. Какая неожиданная реакция.       Я выбрал крутой рейтинговый детектив из восьми серий. Сюжет завязывается вокруг двух абсолютно непохожих героев — инвалид-мизантроп и придурковатый милашка ведут расследование. Сериал легкий, но крайне динамичный. Юного, вечно попадающего в неприятности недотепу играет милый сердцу Ликса и действительно талантливый Суго Тайсё.       — Столько времени прошло, а ты всё еще не можешь смотреть ему в лицо?       Щелчок пульта и на экране вспыхнули начальные титры. Я приглушил свет и плюхнулся на кровать рядом с Феликсом, но не прижимаясь к нему слишком явно. Он напряжен и недоволен. Пусть слегка расслабится, посмотрит на свою бывшую любовь. Интересно, насколько захватывающим ему видится троп — охуевший от собственной важности айдол встречает гениального, но простого в жизни актера и безответно влюбляется, как идиот?       Феликс демонстративно отполз на другой конец кровати и съежился там в комок нервов, готовый огрызаться на каждую попытку поползновения. Мне было смешно и слегка сосало под ложечкой от понимания, что стоит мне только немного поднажать, и Феликс сдастся. Он, наверное, думает, я не замечаю, как сильно ему хочется отпустить себя. Как изнывает его тело в завязке жесткого воздержания. Он не трогает себя даже в душе, а ночью ворочается и подолгу не может уснуть. С утра его мучает стояк, и ссать он ходит, чертыхаясь.       Первые двадцать минут Феликс сидел нахохлившись, как воробей на ветке. Мы перебрасывались ничего не значащими фразами. Обсуждали лихо закрученный сюжет. Хоть Ликс и артачился, однако смотрел с интересом. События развивались цепью загадок, полунамеков и тайн. К концу первой серии Феликс расслабился и, вытянувшись на постели, вновь болтал ногой.       — Не шуми, мешаешь.       Цепь звенела, а Ликс даже не парился.       — Так сними ее, — он протянул мне ногу, нагло усмехаясь. Неосторожное движение и заедет мне пяткой в рожу.       — Не заслужил, — я отпихнул его.       — Ах да, как же, как же, — хохотнул он. — Я должен вести себя хорошо, тогда сработает твое дай, чтобы получить? Ты у нас собачник, как я мог забыть. Система дрессировки кнут/пряник в действии.       — Ты можешь получить, что хочешь, — спокойно ответил я.       — Тогда освободи меня, — фыркнул Феликс.       — Зачем тебе свобода? Вернешься к хозяевам? Песик. Побежишь, поджав хвост, вымаливать прощение за то, что пропустил свой тур? Всем насрать. Тебе нашли замену меньше чем за месяц. Твои песни принадлежат компании, деньги и недвижимость — семье, с которой ты оборвал все связи, как только достиг совершеннолетия и смог сам подписывать контракты, продавая себя в рабство.       — Замолчи! — Феликс сел на колени. Его глаза вспыхнули, кулаки непроизвольно сжимались. Казалось, он вот-вот кинется на меня. Я ждал его и уже готов был распахнуть объятия навстречу.       — Что ты вообще знаешь о свободе? Ты раб. Был и останешься. Сперва твою жопу пользовали взрослые ублюдки при деньгах, а потом велели зашиться и строить из себя святую невинность на потеху озабоченным фанатам. Когда я нашел тебя в сети, ты фантазировал о жести, поскольку обычные фантазии тебе уже даже не вставляют. Додрочился до такой степени, что мечтаешь быть заебаным вусмерть, лишь бы прекратить все порывы тела, которыми не можешь управлять. Ты и тут блядский невольник собственной дырки. Какая тебе нахрен свобода? Ты знать не знаешь, что это.       — Заткнись! — его голос резонировал в самом низу голосового регистра.       Восхитительный звук. Полный, сочный, идущий от сердца. Забитый и измученный во время дрочки Феликс кричит, напрягая голосовые связки в высокой тональности. А мне бы хотелось услышать его стонущим подо мной на самых низких вибрациях своей глотки.       — Заставь меня замолчать, — ухмыльнулся я. — Можешь мне врезать.       — Извращенец, — его глаза сузились.       Я знаю, о чем он подумал. Желание расхуячить мне ебало прямым текстом было написано у него на лбу. Буквально бегущей строкой. Он боялся не того, что я могу ему ответить на агрессию. Согнуть его в бараний рог. А своей реакции на это. Мы оба знаем, что у него встанет, и поэтому он терпит до последнего, не давая себе волю.       — Ты сам не лучше, — я пожал плечами. — Капризная сука. С тобой возни на пять минут и потечешь как миленький.       К злости на его милом личике почти тут же добавилась боль. Я мог смотреть на это вечно. Как в волшебном калейдоскопе меняются эмоции, складываясь в причудливую картину. Всегда прекрасную, пронзительно-цепляющую.       — То-то я смотрю, ты возишься уже которую неделю, — усмехнулся он, явно желая пожалеть о сказанном. Малыш — мастер провокаций.       Не стану скрывать, я ждал этого. Когда он кинется на меня или даст повод наброситься на него самому. Он нарывался, и я сделал то, что он хотел: полез к нему, начал хватать за руки, тянуть к себе и попытался завалить.       — Сюда иди, хватит дергаться. Не беси меня.       В его хрупком теле столько напряжения. Он весь из огня. То, как он сопротивляется, молча, сцепив зубы, не давая волю слезам, невозможно наблюдать спокойно. В считанные минуты я озверел, пока пытался подмять под себя бешено бьющегося в яростной агонии Ликса. Он бил меня ногами и брыкался так, словно от моих прикосновений его жгло кислотой. Всем своим извивающимся телом Феликс слал мне невербальные сигналы, значение которых я знал, но никак не мог пересилить себя. Мы боролись на постели как смертельные враги. Словно одному из нас предстояло умереть тут, в полумраке бетонного замкнутого пространства.       — Тряпка! — Ликса сорвало. Он хрипло рассмеялся, слегка придушенный моим локтем. Я придавил его к постели, пытаясь удержать. — Ударь меня!       — Знал, что ты попросишь…       Я, как мог, пытался этого избежать — бить по лицу со всей дури, оставляя мгновенные вспышки кровоподтеков на скулах. Но, ударив его всего один раз, увидев, как безвольно запрокидывается его голова, а сам он выгибается мне навстречу, будто одержимый бесами, отрывает спину от постели и гнется дугой, уже не смог остановиться. Сев на него сверху, я бил его, не соизмеряя силу удара. В челюсть, в живот, в солнечное сплетение. Он пытался защититься, выставив вперед руки, закрывая лицо. Но я отбрасывал их с такой силой, что казалось, вывихну одним движением. Прекратить это я смог только тогда, когда он заплакал от бессилия и больше уже не сопротивлялся. Его всхлипы перемежались стонами. Приторно сладкими, словно в порнухе. Я разорвал на нем футболку, содрал ее совсем. Слез с него и начал сдергивать брюки, раздевая его полностью.       — Ублюдок…       Его стоны взрывались в моей голове сахарными бомбами инсулиновой зависимости. Получая свою дозу тягучей липкой смерти от передоза удовольствия, я с трудом соображал. Он сам раздвинул ноги, когда я накинулся на него и начал целовать ему грудь. Абсолютно голый, избитый, придавленный к постели он разрешающе раскинул ноги, но при этом вцепился мне в волосы, оттаскивая от себя, не давая ласкать, мешая и отпихивая. Его цепкие пальцы впивались так сильно. Он шипел и извивался, схватив меня за волосы, отчаянно сопротивляясь пронзительно-мокрым ласкам сосков. Я вылизывал их широкими мазками, очерчивая ореолы круговыми движениями. Они мгновенно затвердели и набухли. От этих принудительных жадных ласк Феликса трусило так, что у него стучали зубы. Хуже этого может быть только одно. Я быстро скользнул вниз, намереваясь взять у него в рот, но он последним рывком сознательного сопротивления остановил меня. Дернул за волосы, отрывая, наконец, мою голову от себя, заставляя взглянуть ему в лицо.       — Не надо… пожалуйста… не там…— его хватило только на это. Он выбился из сил и почти сдался.       — Почему? Ты же хочешь. Используй меня для своего удовольствия. Используй мои руки, мой язык, мой рот и член так, как тебе нравится. Я ничего за это не попрошу. Я твоя вещь.       Он застонал и отвернулся, отталкивая меня. Я знаю, почему он такой. Понимаю, что когда его насильно заставляют испытывать порочные удовольствия, он снимает с себя чувство вины и стыда за то, что ему так нравится быть оттраханным другим парнем. Как девка. С раздвинутыми ногами, вывернутого в постыдной позе просящей сучки. Принуждение облегчает принятие. Ты ни в чем не виноват. С этим можно жить, потому что это не твоя зона ответственности. Поэтому я не стал его уговаривать, а просто применил силу. Рывком перевернув его на живот, заломил руки за спину и поставил в позу, заставляя поднять бедра и выставить задницу. Он только глухо замычал, когда я ткнул его лицом в разодранную постель и придавил так, что он легко мог задохнуться. Его согнутые в коленях ноги сами разъезжались. Их даже не понадобилось раздвигать насильно. Хотя мне бы очень хотелось, чтобы он сжимал их, не позволяя так просто достигнуть желаемого.       — Молодец, — я ударил его по заднице, и он едва не завалился на бок. — Хороший мальчик…       Сил терпеть больше не было. Исходя слюной, я накинулся на него и сразу стал вылизывать. Феликс выл и подмахивал, двигаясь бедрами мне навстречу. Я вгрызался, слюнявил его дырку, пытался проникнуть внутрь, толкнуться языком поглубже, перемежая мокрые ласки с укусами нежной кожи у самого входа. Дразнил, зная, насколько чувствительно это местечко, насколько сильно он любит играть с ним, даже больше, чем со своим членом. Все его откровения о предпочтениях в сексе я запомнил так хорошо, что мог бы сдать экзамен на предмет того, что и как он любит. Он не пытался сжаться, а наоборот, расслабился, раскрылся слишком быстро. Его тугое отверстие стало мягким, податливым буквально за несколько минут, пока я трахал его языком. Внизу он тек как сука. В тусклом свете экрана я вполне мог видеть, как пульсировала его истерзанная, зацелованная дырка. Ее вывернутые мокрые края уже не смыкались. Его еще несколько минут назад безвольно болтавшийся член сейчас болезненно распух, налившись кровью, яйца поджались. Ничего я не хотел так сильно, как отсосать ему в тот момент. Облизать его всего с головы до ног. Феликса трясло от дикого возбуждения и ужаса от того, что его сейчас изнасилуют. Он наверняка боялся, что я вставлю ему слишком грубо, без должной подготовки. Испорчу, нанесу непоправимый вред здоровью. Боялся и хотел этого. Я знал, чего он ждет, но не собирался оправдывать ожидания. Отпустив его руки, я отстранился и, выпрямившись, сел на колени.       Почувствовав, что его больше не держат, Феликс сразу же отполз от меня. Развернулся, глядя своими янтарными кошачьими глазами, полными слез. Иногда, чтобы приготовить блюдо правильно, его нужно протомить. Держать горячим длительное время, но не жарить. Мясо однозначно будет нежнее, если процесс томления пройдет по всем правилам. Феликс жался к спинке кровати, скрючившись и подобрав под себя ноги. Безумно красивый, испуганный и обнаженный.       Я медленно поднялся с постели, позволяя ему пожирать себя глазами. Как он не пытался прятать взгляд, но всё же откровенно пялился на мой вставший член в штанах. Ткань была слишком мягкая и почти ничего не скрывала. Мои размеры соответствуют росту. И я прекрасно помню, как Ликси писал о том, что восемнадцать — это уже перебор для его бедной жопы. Но если ему попадется больше двадцати, он сдохнет от счастья на таком елдаке. Азиаты размерами не блещут. Но на мой счет он мог не волноваться. Когда я ему вставлю, он забудет обо всём и будет абсолютно счастлив.       Уйти, оставив его там одного, было безумно сложно. Но я смог, несмотря на то, что член дико болел, а сердце ныло. Так надо. Так будет лучше…

Феликс

──────── *** ────────

      Свобода — это видеть небо — слова, написанные мной в блокноте, который дал Хёнджин, крутились в голове практически с первого дня нахождения в глухом подвале без окон, когда я думал о том, как выйду оттуда. Мое самое первое желание. Я загадывал его каждый раз, плача в подушку безмолвной ночью. Видеть небо…       Надежды таяли как снег под июльским солнцем. Стоило признать, что мои ожидания не оправдались. К началу сентября я всё еще был взаперти, числился пропавшим, и о моих поисках всё реже упоминали в эфире. От постоянного потока ненужной информации с экрана я быстро устал. По телеку трындели одно и то же — заезженную пластинку о сожалениях по поводу моего исчезновения. Это напоминало мне пышный некролог по кому-то другому. Человеку, которым я когда-то был, но перестал им являться в одночасье. Актеры иногда упоминают этот эффект перенастройки — весьма частое явление в их профессии. Когда им требуется за короткий период времени воплотить совершенно противоположных героев. Сегодня ты знаменитый красавчик-чеболь, а завтра бомж-бессеребреник, философствующий, сидя на голом асфальте. Это всегда накладывает некий отпечаток отторжения на их психику. Невольно теряешься и эмоционально каменеешь, не зная, что должен испытывать.       Проведя почти два месяца в подвале Хёнджина, я был растерян и точно так же не знал, что чувствовать. Единственное, чего мне искренне хотелось, в чем я твердо был уверен, это в том, что в тот день, когда увижу чистое небо над своей головой, буду действительно счастлив.       Хёнджин разукрасил меня выше всяких похвал. Как будто я не человек, а снаряд для тренировочного боя. Первые пару дней после избиения я не мог смотреть на себя в зеркало. Мне было дурно. Лицо опухло и перекосило. На животе, боках и груди расцвели жуткие гематомы. Акварельными пятнами черно-сиреневой гаммы.       Глядя на себя в зеркало, я испытывал дикую тошноту. У меня болело всё тело, руки тряслись, но это всё было абсолютно незначительным в сравнении с градусом возбуждения, достигшим совершенно неприличных значений. Я перестал сдерживать себя и самозабвенно подрочил в душе первым же утром следующего дня. Сразу после детального изучения всех повреждений на собственном теле. Мне было насрать, смотрит Хёнджин или нет. Пусть смотрит, чего он там не видел. Корчась от боли, я трахал себя пальцами, раздирая изнутри, но не получая столь желанной разрядки. Дойдя до ручки, изнывая от фрустрации, я перестал мучить себя сзади и всего лишь слегка передернул, сжав член достаточно сильно для того, чтобы кончить, забрызгав кафель в душевой. Как пятнадцатилетний, честное слово…       Хёнджин принес мне еду и одежду. Внимательно осмотрел синяки и обработал их мазью, оставив ее мне с указаниями еще как следует всё промазать перед сном. Он не говорил о случившемся. Не извинялся и, казалось, не был зол. Хёнджин оставил меня в покое и не прикасался больше. А вскоре я заметил, что разговоры и посещения с его стороны сошли практически на нет. Наше общение внезапно ограничилось утренними визитами с выдачей мне еды и одежды на весь день. Я думал, Хёнджин использует нашу стычку для того, чтобы раскрутить противостояние на новый виток и трахнуть меня, но это оказалось вовсе не так. Он и в тот день не стал меня насиловать. Хотя я был готов и хотел этого. Когда он ушел, я до утра рыдал от разочарования и внутреннего конфликта. И эти слезы были слезами обиды брошенного мальчика…       Каким-то шестым чувством я понимал, что всё это продуманные этапы элементарной манипуляции, игры в ближе-дальше. Но осознание этого не помогало справиться с симптомами зависимости и ломкой. Я привык, что не один. Что Хёнджин крутится вокруг меня, лижет мне пятки, болтает без умолку, слушает мои угрозы и брань, смотрит в глаза, лапает, лезет со своими больными чувствами, пугает своей одержимостью… Лишившись этого, я на какое-то время ощутил покой. Но очень скоро легкость бытия стала невыносимой. В один прекрасный день я осознал, что скучаю. Синяки прошли, к камерам я привык, а самоудовлетворение вошло в мой будничный повседневный ритуал. Но от того, что Хёнджин отводил глаза, держал дистанцию и приходил всё реже, мне было физически больно. Я несколько раз пытался прямым текстом спросить: что случилось? Почему он игнорирует меня? Если таким образом пытается вывести на эмоции, то не дождется. Я вполне счастлив тем, что избавился, наконец, от его назойливого общества и наглых рук! Кому я лгу? Разве только себе самому. В глубине души я знал, что хочу закатить ему сцену, припереть к стене и потребовать объяснений. Я что, перестал быть ему интересен? Какого черта он не выебал меня как суку, когда я уже был под ним? У него в штанах явно есть чем похвастаться. Он настолько привык дрочить, что, нагнув живого человека, которого так сильно вожделел, внезапно растерялся? Все эти мысли роем зудели в моей голове. Истерика подкатывала к горлу тошнотой, и я не знал, как выбраться из замкнутого круга болезненной привязанности к единственному человеку, которого мог видеть в течение последних недель. Так начался мой новый период в творчестве. Не в силах больше выносить внутреннюю борьбу с самим собой, запутавшись в собственных чувствах, я вновь стал сочинять. Неожиданное решение целого вороха проблем родилось само собой. Я уже пробовал, когда сходил с ума от злости и метался в своей одиночной камере, расстроенный тем, что меня толком не ищут. Но тогда мои мысли рваными вспышками на темном небосклоне освещали лишь отдельные участки пути. Теперь же у меня загорелось так, что он весь лежал передо мной, как на ладони — путь к выходу из затянувшегося кризиса. Маленький, но бойкий ручеек, несущий меня к полному, щедрому руслу бурлящего потока. Слова легко ложились на бумагу, строчки складывались будто сами собой. Верный признак вдохновения. Я писал день и ночь, с головой уйдя в новую для себя тему — признание собственных чувств и желание разделить их с другим человеком.       — Ликси, малыш, вставай, — чья-то теплая ладонь гладила меня по волосам. Сквозь сон я мог бы подумать, что это мама нежно будит меня ранним утром. Но в детстве никто со мной не нежничал, и спутать свою холодную, зацикленную на деньгах мать с кем-то другим я не мог. К тому же голос был мужской, и я его отлично знал. — Ты проспал весь день, пора просыпаться.       Пожалуй, это вполне тянуло на прекрасный сон. Хёнджин сидел на коленях у постели и смотрел своим волшебным взглядом. Таким же пылающим, как и всегда. Чистым, безумным. Меня мгновенно охватил огонь, едва лишь я снова впустил этот чертов взгляд в душу. Спросонья вся моя защита спала. Я готов был кинуться своему тюремщику на шею и слезно целовать его лицо просто за то, что спустя две недели тотального игнора он пришел и трогает меня. Живой, теплый, такой же сумасшедший, каким я видел его в мокрых снах.       — Что-то случилось? — я попытался резко сесть, но он схватил меня за плечи, не позволяя дергаться.       Явно используя этот момент, чтобы полапать меня, мало что соображающего после сна. От его сильных рук на себе я, блядь, поплыл как течная сука. Осталось высунуть язык и радостно вилять хвостом. Хозяин погладил хорошего песика, потрепал по холке. Счастья полные штаны.       — Всё хорошо, — Хёнджин касался так жадно, словно тоже все эти дни сходил с ума. Невольно подумав об этом, я почувствовал такую радость и внутреннее торжество, как будто я король, вернувшийся к подданным из долгого изгнания. Меня признавали и возносили. Снова так, как мне положено по статусу. — Я кое-что принес тебе. Уверен, ты это оценишь.       Он достал из большого бумажного пакета весьма странный набор: объемную теплую кофту, мягкие кроссовки и тонкий кожаный ошейник с поводком. Я непонимающе хлопал глазами, пока Хёнджин усаживал меня поудобнее и делал то, чего я совсем не ожидал. Снимал с моей ноги браслет с цепью.       — Что происходит? — в груди нарастало цунами невысказанных эмоций. Я боялся строить догадки. Мне вдруг стало страшно от малейших изменений.       — Это сюрприз. Потерпи.       Хёнджин растер щиколотку там, где жуткой полосой стертой кожи алел след от моих оков. Ощущение его прикосновений — магия огня. Мне хотелось смеяться и плакать от пронзительной сладкой истомы, разливающейся по телу просто от тепла его рук. Он достал из пакета носки и натянул их на каждую мою ногу по очереди. Потом поднялся, сел рядом на постели и притянул меня к себе в объятия.       — Давай-ка наденем это, — он осторожно убрал мои волосы с плеч. Его руки легли мне на горло…       В тот момент, когда он надевал и застегивал на мне ошейник, я впервые захотел поцеловать его. Это желание обрушилось смертельным штормом возбуждения, снося всё на своем пути. Целовать кого-то — действие сакральное. Даже секс не имеет такого значения, как поцелуй, сливающий души в одно целое. Именно после этого человек ощущает потребность в другом, как в воздухе. После того, как разделит с ним дыхание.       — Имей ввиду, сбежать ты не сможешь, — щелчок карабина и к ошейнику был пристегнут длинный кожаный поводок. Другой его конец Хёнджин намотал на свое запястье, связав нас как хозяина и собаку. — Вставай, Ликси. Надевай кроссовки и кофту. Нам пора идти.       От этих слов, могу поклясться, я едва не потерял сознание. Меня трясло. Встав с кровати, я понял, что ноги меня почти не держат. Я обувался так долго, словно забыл, как это делать. Хёнджин помог мне накинуть кофту. Закутал в нее и успокаивающе погладил по спине.       — Идём…       Рывок поводка и тупая боль в сдавленной шее. Хёнджин двинулся к выходу, таща меня за собой. Я шел, с трудом переставляя ноги. Ходить два месяца босиком и потом обуться — это как повесить на ноги деревянные колодки и пытаться танцевать. Схватившись обеими руками за поводок, я пытался уменьшить натяжение. От легкого удушья закружилась голова. Приблизившись к двери и увидев, как Хёнджин ее открывает, чтобы вывести меня из подвала, я перестал чувствовать любые неудобства и страх. Всё физическое, телесное, болезненное отошло на второй план перед полным и абсолютным духовным очищением от осознания того, что я выйду, наконец, из этой жуткой бетонной комнаты. С того момента человек во мне если не умер, то забился далеко на задворки сознания. Могу честно сказать, в ту ночь я был животным. Преданным, ласковым псом. Которого хозяин вывел на прогулку.       Дверь оказалась двойной железной сейфовой моделью. Открыть ее мог только Хёнджин. В его доме всё было оборудовано под личную биометрию. Он использовал собственную систему, заточенную под отпечатки пальцев и сетчатку глаз. Я при всём желании не смог бы открыть ни одной двери в его, как выяснилось, огромном доме. Разве только отрезав ему пальцы и вырезав глаза. Кроме того, большая часть помещения находилась под землей. На двух уровнях цоколя. Мы петляли по длинным запутанным коридорам довольно долго, прежде чем вышли к лифту, в котором на сенсорной панели имелись кнопки пяти этажей. Два подземных, два наземных и крыша. Хёнджин нажал на самый верхний. Когда лифт закрылся и мягко качнулся, отрываясь от земли, я едва не разрыдался как ребенок, понимая, что мы сейчас выйдем на крышу…       Радость — страшное чувство. Она ошеломляет. Но это трудно понять в повседневной гонке за материальным. Стоя на вершине мира, имея все блага цивилизации, перестаешь ценить то, что действительно может вызвать в душе переворот. На это способны лишь фундаментальные вещи. Глоток кислорода после душного подвала. Ветер, целующий влажное от слез лицо. И бескрайнее ночное небо высоко над головой в неоновом мареве отдаленных городских огней.       Хёнджин вывел меня на крышу и позволил стоять, задыхаясь от счастья, пьянеть, вдыхая свежий воздух с реки, слушать шум деревьев в огромном парке совсем рядом с домом. Впервые за два месяца я увидел звезды, и мое бедное сердце мгновенно разбилось на сотни осколков. Я был так многого лишен. Всё это время…       — Не плачь, — Хёнджин обнял меня со спины, и я вцепился в него, заходясь от рыданий. Его объятия и утешения нисколько не исправляли ситуацию.       Я потерял способность трезво мыслить, высвобождая свою боль. Звуки города, шепот листвы, мутный свет луны. Задрав голову, я пожирал глазами небо, омывая слезами это прекрасное видение. Пытаясь запомнить его навсегда. Скорее всего, это разовая акция. Хёнджин не настолько идиот, чтобы выпустить меня после всего. Мы вернемся в подвал и, скорее всего, он мне выставит условия оплаты за эту прогулку. В тот момент я готов бы встать на колени и отсосать ему прямо там за такой шикарный подарок.       — С днем рождения, Бокки…       Хёнджин наклонился к моему уху и коснулся губами. Жар его дыхания проникал через ушную раковину прямо в мозг. Я как завороженный смотрел на небо и не сопротивлялся, когда Хёнджин поцеловал меня возле ушка, потом в щеку, в скулу, в шею… Я чувствовал даже сквозь одежду, как он весь дрожит, слышал, как сбивается его дыхание, становясь в горле хриплыми стонами. Он развернул меня к себе одним резким движением и начал жадно целовать. Горячо, мокро, охуенно… Я откинул голову, из-за нашей разницы в росте мне было не очень удобно целоваться с таким высоким парнем. Но зато я мог видеть небо. Хёнджин завладел моим ртом и уже не выпускал. Пил и пил меня, как умирающий от жажды. Вылизывал нёбо, проталкивая свой язык почти мне в глотку. Я задыхался, но мне на это было наплевать. Если нужно дать ему тут, на крыше, просто за то, чтобы подольше остаться на свежем воздухе, я согласен. Пусть берет меня так, как хочет. Я сам под него лягу и не стану возражать.       — Феликс… — Хёнджин стонал в поцелуй. Его голос тонул во нашем общем влажном дыхании. — Я люблю тебя, малыш…       Я обвил руками его шею и повис на нем, целуясь отчаянно и сладко. Чтобы только удержать его в этом моменте, в этом месте и времени. Никогда до этого поцелуи на холодном сентябрьском ветру, соленые от слез, расцветающие ожогами на сердце, не казались мне такими восхитительно необходимыми. Я не успевал за Хёнджином, он слишком напирал, но это было неважно. Всё тогда потеряло свою ценность, кроме бескрайних звезд и ночной тишины. Хёнджин сжимал меня отчаянно, до боли. Его руки шарили по моему телу, гладили, забирались под одежду. Он словно хотел успеть всё и сразу. Боялся, что я оттолкну его, и пользовался моментом на всю катушку. Его голодные поцелуи распаляли, воспламеняли кровь. Истерзав мои губы, он накинулся на шею. Впивался, посасывая кожу, рвал ворот футболки, стараясь обнажить ключицы и разрисовать их метками собственности — несдержанно-кровавыми засосами. Я млел, откинув голову, наблюдал медленно качающийся над нами небосвод и не прятал слез. Так хорошо мне было и так больно…       Хёнджин подхватил меня на руки, заставляя обнять его ногами за талию. И продолжал мучительно ласкать, вновь вовлекая в обжигающий плен своего рта. Стоило мне лишь ненадолго оторваться ради глотка воздуха, как он требовательно искал мои губы, облизывал шею и шептал бесконечное: Люблю тебя… так сильно, малыш… люблю тебя, Ликси… люблю, люблю, люблю…       — Сделаем это здесь? — схватив за волосы, я оторвал Хёнджина от себя и заглянул в мутные, пьяные от чувств глаза. — Трахни меня. Я хочу тебя. Можешь быть грубым.       — Не хочешь возвращаться в дом? — Догадливый дьявол… Хёнджин лизнул меня в уголок рта и смотрел так, словно видит насквозь.       — Не хочу, — я не мог солгать. Да и не было в этом смысла. — Не заставляй меня. Умоляю. Я всё сделаю. Буду слушаться, делать всё, что скажешь. Только…       — …Не тащить тебя назад в подвал?       В тот момент я осознал то, что давно уже было очевидным. Как я раньше не мог этого понять? Мы с Хёнджином одинаковы. Одного поля ягоды. Птицы одного полета. Я смотрел на своего астрального близнеца, впервые ясно понимая безупречную логику безумия. В огненной реке нет брода, но нам он и не нужен. Мы сохраняем ледяную ясность расчетливой цепкости даже в затмении чувств. Хёнджин любит меня. Я это видел. Нет никакой реальной возможности скрыть это чувство, если оно есть. Но мыслил он при этом как человек, четко понимающий, чего хочет, какую цель проследует. Его целью было мое полное подчинение, и он готов ради этого использовать любые методы. Целовать мне ноги и избивать в мясо. Все средства хороши.       — Я не оставлю тебя, — мой голос дрожал. — Только позволь мне хотя бы иногда…       — Позволю, — Хёнджин прервал меня поцелуем. Долгим, мучительно-нежным. Я не сдержался и застонал. Это мгновенно отозвалось в теле Хёнджина бешеным сердцебиением, приливом крови к члену и явным напряжением в паху. — Если сегодня ты будешь хорошо себя вести.       Мои стоны стали громче. Головокружение абсолютного, почти наркотического счастья захлестнуло меня. Я никогда не вел себя так. Не шептал пошлостей, не просил, не льнул, не лез целоваться, настырно потираясь всем телом о партнера. Не хныкал, жалобно шепча:       — Буду… сегодня и всегда… я буду хорошим мальчиком и только твоим… Джинни…       Торг состоялся. Хёнджин умело провернул сделку, заставив меня демпинговать, и взял желаемое практически даром, на радость нам обоим. Я продался за глоток воздуха и клочок неба, за возможность свободно дышать, а не страдать клаустрофобией в тесном подвале.       Не желая слезать с рук, я нагло лип к Хёнджину, пока он нес меня в свою спальню, чтобы окончательно скрепить договоренности как положено — кровью и семенем.

***

      Там было светло. У Хёнджина прекрасный вкус. Позднее, проведя больше времени в его доме, я это понял. Спальня находилась в западной части и занимала почти половину второго этажа. Из-за масштабного остекления двух сторон помещения, образующих угол, казалось, что яркий лунный свет льется отовсюду. Отличное архитектурное решение для дома, построенного в лесополосе. За окнами только деревья, река и небо. А в спальне много воздуха и света даже ночью. И почти нет неоновых отблесков города. Именно тогда я понял, где мы. Район Кандонгу, Олимпийский парк. Тихое место, неприметная постройка.       Стоя посреди комнаты у самого края широкой постели, я вопросительно смотрел на Хёнджина, который, казалось, не торопился толкнуть меня на матрас и раздеть так же яростно, как делал это раньше. Словно прочтя мои мысли, он усмехнулся.       — Раздевайся, малыш. И на колени…       Всё верно. Кровать еще нужно заслужить. Шкодливые псы спят на коврике, а не под боком хозяина. А тех, кто может укусить, сажают на цепь. В клетку. В подвал… На висках выступил холодный пот при одной только мысли об этом. Я начал нервно стягивать с себя тряпки, стараясь обнажиться как можно быстрее. Хёнджин ничего не говорил. Просто жрал меня глазами и разминал шею. В его напряженной фигуре явственно читалась близость срыва. Терпеть так долго, имея в полной власти человека, которого хочешь. Извращение. Но как же я его понимал…       Когда на мне не осталось ничего, кроме ошейника с поводком, конец которого Хёнджин медленно наматывал на руку, я опустился на колени и поднял глаза. Стоп-слов у нас не будет. Я это понял сразу, как получил хлесткий удар по лицу, пощечину, прочищающую мозги и разбивающую губы в кровь. Хёнджин завел меня с одного удара. Схватил за подбородок, сжав так, что заныла челюсть, и повернул к себе мое лицо.       — Открой рот.       Большим пальцем он надавил на нижнюю губу, усиливая кровотечение, разрывая тонкую треснувшую кожу. Черт… Захотелось выть в голос от сладкой боли и резко полыхнувшего вожделения. Я прильнул к его ногам, вцепился в брюки, словно неосознанно желая их стянуть. Хёнджин расстегнул ширинку, освобождая член, и позволил мне несколько безумно долгих секунд разглядывать толстый упругий ствол с крупной головкой. Открыв рот, я высунул язык, ощущая восхитительный привкус собственной крови. Прекрасно… Лучше этого было только ощущение рвотного удушья в тот момент, когда член заполнил рот и толкнулся в глотку.       — Расслабься и заглатывай, — Хёнджин схватил меня за волосы, не давая возможности увернуться от насильственного вторжения.       Я кашлял и давился, пытался расслабить горло, но получалось плохо. Хёнджин давал мне передышку, вынимая на несколько секунд, но потом снова проскальзывал своей дубиной мне в рот. Он не вставлял даже наполовину, а у меня уже брызгало из глаз фонтаном удушающих слез. Стараясь изо всех сил, я брал, сколько мог. Глотка онемела от постоянных толчков твердого члена в нежное мокрое нутро. Очень скоро я был весь в слюнях и слезах, а от рвотного рефлекса не осталось и следа. Хёнджин ритмично трахал меня в горло, не сбавляя темп. Я так давно не брал в рот, что от этих рваных сладких фрикций впал в транс. Хёнджин пользовал меня, и я тек по нему, ощущая себя ковриком у его ног. Обезличенным рандомным телом для ебли. Если бы я мог говорить, то без остановки просил бы его накачать меня во все дырки до отключки.       — Молодец, малыш, — шептал Хёнджин.       От напряжения во всем теле он обливался потом. Сияющие капли стекали по вискам, скулам, собирались на подбородке и тяжело падали вниз. Прямо на мое перепачканное слюной лицо. Я прикрыл глаза, наслаждаясь абсолютным ощущением собственной ничтожности и сглатывая горячую сперму, которой Хёнджин щедро кормил меня. Я это заслужил и был безмерно благодарен…       Больше из-за эмоций, чем по какой-то физической причине, к тому времени, как Хёнджин кончил и отстранился, я совсем выбился из сил. Хватая ртом воздух, я растянулся на полу, но полежать и отдохнуть не получилось. Хёнджин поднял меня и отнес в постель.       Лежа на спине, я смотрел, как Хёнджин раздевается. Словно в замедленной съемке, его бледное прокачанное тело заливало лунным светом. Неосознанно я протянул руку, желая коснуться. Хёнджин поймал мою ладонь и, наклонившись, поднес к губам. Странный парень. Безумно горячий и несдержанно-нежный. От того, как жарко и мягко его губы касались моей руки с тыльной стороны, затем с внутренней, я наполнялся желанием, постепенно приходя в себя. Хёнджин целовал предплечье, продвигаясь выше, нависая надо мной. Его поцелуи блуждали сладкими вспышками огня по моим плечам, ключицам, шее. Он цеплял зубами мой ошейник, словно тот ему мешал. Немного подумав, снял его, отбросив в сторону. Хотя я честно думал и в какой-то степени надеялся, что меня выебут или связанным, или пристегнутым к спинке кровати.       — Не рассчитывай сбежать, — шепнул Хёнджин. — С моего члена не соскочишь, а как закончим, ходить ты точно не сможешь.       В ответ я только застонал, выгибаясь. Поцелуи и горячее дыхание, влажные звуки и томный шепот заполнили меня до краев. Хёнджин лег сверху, развел мне ноги, и от тяжести его тела я задохнулся, счастливо давясь слюной. Ограниченный в движении, придавленный к постели, я целовался, желая показать, как сильно мне не терпится. Член Хёнджина терся о мой, размазывая естественную смазку нас обоих по животу. У него большой, и это охуеть как страшно. Я хотел бы сесть на него сверху, но сегодня он навряд ли мне это позволит. Сегодня он явно намерен иметь меня как послушную марионетку.

Хёнджин

──────── *** ────────

      Два месяца ежедневной сердечной боли и свинцовой тяжести в яйцах, и Феликс наконец-то хрипло, низко стонал подо мной, сбивчиво шепча: Поцелуй меня… Самый красивый, желанный мальчик на свете. Я буду причинять ему боль и любить до смерти, воплощая все его мечты. Его кожа пахнет жженым сахаром, его истерзанные в кровь губы сладкие как грех. Невозможно оторваться. Я целовал его, казалось, бесконечно, но в то же время ничтожно мало. Мне никогда не будет достаточно. Я это знаю.       Ему нравится, когда прикусывают мочку уха. От поцелуев в шею он весь дрожит и невольно ведет плечами, съеживаясь от ощущений. Его руки покрываются мурашками удовольствия, стоит лишь начать облизывать выступающие косточки ключиц. Он весь напрягается, вытягивается по струнке, когда касаешься его сосков — темных упругих кусочков плоти, быстро наливающихся кровью от малейшей ласки. Он почти не может выносить слишком острое удовольствие от продолжительных игр с ними. До такой степени, что начинает плакать и отталкивать, пытаясь прекратить эту сладкую пытку. Но остановиться нет никакой возможности. Мучить его слишком восхитительно…       — Хёнджин… перестань… не трогай…       Феликс метался на постели, зареванный, доведенный до отчаяния. Лаская, но не трахая и не давая кончить, я запытал его до помешательства. Он уже не боялся меня, говорил всё, что взбрело в голову, и был так бездумно искренен.       — Не смей мне что-то запрещать, — я прикусил ему сосок, оставляя роскошный след зубов на коже, ровненько по границам ореолы.       Я целовал его, спускаясь к животу, ласкал пальцами мокрую дырку, специально избегая прикосновений к члену. Мне хотелось, чтобы он кончил с моим хуем в своей заднице и никак иначе. Но до этого было еще далеко. Чтобы вставить ему, нужны литры смазки и приличная растяжка. Недостаток подготовки непременно отразится на его маленьком хрупком теле, а этого я, несмотря на сжигающую меня страсть, не мог допустить. Поэтому терзал его соски, целовал животик, гладил ноги и доводил до исступления, в пылу которого он не заметит боли от вторжения.       Пьяный от его карамельной кожи, я с трудом оторвался от него и сел на колени между раздвинутых ног. Феликс послушно терпел, пока я доставал из тумбочки смазку. И даже не хныкал, когда проталкивал в него пальцы, вводил неглубоко и раздвигал их на манер ножниц, чтобы он привык и впустил меня целиком. Это безумно тяжело — видеть, как изнывает в твоих руках тот, кого ты любишь. Как закатывает глаза, кусает губы, как дрожат его колени, член истекает смазкой, а между ног всё блестит от склизкой горячей влаги.       Феликс чуть не кончил, пока я растягивал и дрочил его дырку. Он был вполне способен это сделать, поскольку я легко доставал до простаты и измучил его этой долгой дрочкой на грани. Он был нужен мне открытым и мокрым внутри. Перевернув его на бок, я скользнул к нему, прижался грудью к влажной от пота спине и, целуя его в ухо, шептал отвлекающие глупости. Какой он сладкий и милый, как я люблю его, схожу с ума, как сильно хочу ему вставить и драть, как последнюю суку. Он терся об меня и стонал, всхлипывал, капризно морща лоб. Я помогал себе рукой, направляя член к раскрытому, растраханному входу. Когда головка проскользнула внутрь, Феликс сжался, обхватывая меня так, что я застонал от боли и укусил его в шею под ушком.       — Расслабься… Будешь сжиматься, я тебя порву, малыш… Будь паинькой. Терпи.       Феликс задохнулся. Его всего затрясло. Я вставлял ему миллиметр за миллиметром. Болезненно и долго. Отвлекая, как только мог. Двигаться внутри было почти невозможно. Слишком тесно, слишком хорошо. Я был так возбужден, что мог бы спустить, даже не двигаясь. От одной только силы сжатия. Войдя наполовину, я уперся в простату, и Феликс дернулся, немного расслабляясь. Его накрыло волной удовольствия, снимающего боль. Он закатил глаза и пустил слюни. Крутил головой, ища меня, как слепой котенок. Я поймал его, взял за подбородок и повернул к себе лицом, чтобы поцеловать, трахнуть его сладкий ротик языком и окончательно успокоить. Целуясь и постанывая, он забылся. Я обнимал его одной рукой, поглаживая грудь и играясь с сосками. Второй держал за бедра, чтобы не дать отодвинуться, насаживая его на свой член. Я не смог сделать даже пары толчков, как он кончил в первый раз, доведенный до ручки, совершенно измученный.       Его тело такое чувствительное, я заметил это еще тогда, в душевой. Он кончает от анала так легко, словно ему это привычно. В тот момент я подумал о том, сколько раз до этого он давал кому-то, сколько человек могли его трахать как красивую куклу. И испытал дикую боль. От жалости, ревности и злости.       Мне стоило быть нежнее, но та ночь была первой для меня. Как тот, кто хорош в теории, но на практике полный профан, я совершил массу ошибок, дорвавшись, наконец, до реальности после долгих лет бесплодных мечтаний. Я жалел Феликса и был осторожен только в самом начале, наивно полагая, что, растянув его под свои размеры, смогу отпустить себя и безоглядно предаваться страсти без каких-либо последствий. Ошибка начинающих и всех, кто думает, что секс — это не наркота, он не вызывает зависимость и не проникает в кровь химическим составом вожделения, отравляя весь организм. На самом деле контроль необходим на всём этапе. Потому что сладкая слабость твоего любовника, отдающегося в забытьи, скулящего о большем — сильнее, глубже, грубее… ударь меня, придуши, вырви мне сердце, убей меня, чтобы я перестал чувствовать себя обнаженным сердцем, существом без кожи, трепетным, нервным слабаком… — это самый обманчивый и самый сильный наркотик на свете. Попробовав раз, соскочить не удастся. Привыкание мгновенное, а последствия ужасны. Я трахал живого человека, любимого, самого драгоценного, как животное. Долбил его, словно бесчувственную куклу, раздирая изнутри его тело и свою душу. Феликс рыдал и просил еще, даже когда не мог уже больше кончать. Говорят, изнасилование — это не про секс, это про власть. Так и есть. От секса там осталось очень мало в тот момент, когда Феликс полностью принял мою власть над собой. Этот мальчик безмерно виктимный, а это сносит бошки таким, как я — одержимым фанатикам, безгранично преданным и по-звериному жестоким. Подобные связи кончаются смертью. Как финальным аккордом симфонии боли. Прекрасной только для нас двоих…

***

      Сбывшимся сном стала моя жизнь с того самого дня, как я открыл глаза похмельным утром после пьяной ночи страстного секса. Феликс стонал от боли и капризно отпихивал меня, костеря на чем свет стоит.       — Отвали, — на попытки поцеловать его мой такой послушный ночью котенок при свете дня бил меня ладошкой по лицу, слабо сопротивляясь. — Извращенец…       — Тебе плохо? Дай посмотрю, — я хотел развернуть его и осмотреть на предмет повреждений или внутренних разрывов, но он только пинался и не желал выставлять свою сладкую задницу на обозрение.       — Чего ты там посмотришь? — фыркал он. — Заебал меня, больной ублюдок. Все кишки болят. Я сдохну нахуй. Не лезь ко мне больше со своей дубиной. Отвали, говорю…       Он не мог толком дергаться. Его мышцы сковало в спазме болезненного напряжения. Всю ночь он гнул спину, исправно подмахивая, и, как следствие, сорвал поясницу. Я перевернул его на живот, и он перекатился, как беспомощный тюлень.       — Хёнджин, прекрати, — больше для виду нудел он, уткнувшись в подушку и обняв ее руками.       — Раздвинь ноги, — шепнул я ему, наблюдая, как вспыхивают и алеют его щеки. Феликс такой сладкий, что когда-нибудь я сожру его сырым без соли и не буду чувствовать за собой никакой вины. Его невозможно не хотеть.       — Больной! — едва слышно буркнул он в подушку, при этом охотно раздвигая ноги так широко, как только мог.       Я никогда не отрицал своей болезни. Моя одержимость не лечится. Наблюдая в сером утреннем свете многочисленные следы нашего секса на теле Феликса, я чувствовал только возбуждение. У меня встал на истерзанного мной человека. На трупную синеву кровоподтеков и жуткую стертую кожу промежности. Раздвинув половинки ягодиц, я с удовольствием наблюдал вывернутые края ануса, опухшие, покрытые сукровицей и слизью. Мне до зубного скрежета хотелось вылизать его, но вместо этого я взял себя в руки и произнес:       — Лежи, я сделаю нам ванну…       — Нам? — Феликс повернул голову и взглянул на меня влажным взглядом, в котором, клянусь, я видел отражение языков собственного пламени, огня безумия, пожиравшего нас обоих. Не знаю, было это изначально или перекинулось, как случайная искра жарким днем на сухие ветки. Ясно одно — мы оба сгорим.       Не ответив, я развернулся и вышел из спальни, оставив его одного на постели. В смежной ванной комнате было всё, чтобы спокойно наслаждаться водными процедурами вдвоем. После тесной убогой подвальной душевой Феликс однозначно оценит удобство и комфорт моего дома. Как он называл это? Метод кнута и пряника? Отчасти это так.       — Странно чувствовать себя не привязанным…       В горячей ароматной ванне Феликс практически лежал, откинувшись мне на грудь, и задумчиво пялился в потолок. Мы забрались в воду вместе, и нам было вполне комфортно. Места достаточно, а всякое стеснение практически исчезло между нами.       — Знаю, ты любишь скованность и ограничения. Я могу связывать тебя, оставляя одного или отлучаясь по делам. Могу поставить клетку в спальне специально для тебя. Там ты будешь проводить свободное время. А трахать тебя связанным я собираюсь часто. Так что это странное ощущение будет недолгим.       Феликс рассмеялся, но этот смех был нервным. Ему понравились идеи. Скорее всего, все до единой.       — Когда ты ушел, я лежал один и думал, почему ты не запер меня или хотя бы не пристегнул к постели? Не надел ошейник. Он лежал на полу и смотрелся так неправильно, так чужеродно.       На длинных черных ресницах Ликса собирались мелкие капельки воды. Его обесцвеченные волосы отросли, и корни темнели ровной полосой на проборе. Я наклонился и поцеловал его во влажную макушку.       — Не питай иллюзий, детка, — шепнул я. — Я люблю тебя. Всё сделаю, что попросишь. Но выйти отсюда, оставить меня по своей воле ты не сможешь. В этом доме тебе не открыть ни единой двери, не выйти дальше того пространства, что я для тебя отведу. И кроме того, хочешь ты или нет, я чипирую тебя. Это не больно и никакого дискомфорта не доставит. Но я буду знать, где ты в каждую минуту времени. Мне не будет покоя без этого. Ты меня понимаешь?       Феликс вздрогнул и поднял глаза. Посмотрел на меня мутным от похоти взглядом, и я, даже дав себе слово не трогать его сегодня, на миг подумал просто трахнуть его между сжатых бедер. Не вставлять на полную, а удовлетвориться суррогатом ебли, дрочкой с живым человеком. Иначе возбуждение сожрет меня изнутри, как болезнь. Я и так в терминальной стадии. Феликс делает меня озабоченным извратом, как он верно заметил.       Феликс привстал, разбрызгивая сияющие капли, и, развернувшись, сел ко мне лицом, оседлав меня в воде.       — Понимаю, — он улыбнулся. — Я хочу писать песни и иногда выходить наружу. Дышать. Это всё, что мне нужно.       Эти простые слова укололи меня, пронзили в самое сердце. Я безумно влюблен. Но Феликс — вовсе нет. Он подчиняется принуждению и хочет всего лишь свободно дышать. Моя страсть не нужна ему, но я согласен и на это. Я никогда не мыслил, что смогу быть достоин кого-то настолько прекрасного. Поэтому запру его здесь как скотину. Признавая свою беспомощность, расписываясь в собственном ничтожестве. В невозможности привлечь его как-либо иначе.       Обвив руками мою шею, Феликс склонился ко мне, выпрашивая поцелуя. И я дал ему то, что он хочет. Прижал к себе, расплескивая воду, обнимал его, гладил по спине, спускаясь к ягодицам. И целовал сперва в губы, которые он позволял терзать до тех пор, пока мог терпеть, а когда прервался, вырвавшись из влажного удушливого плена, я просто скользнул губами по его скуле, спустился к шее и стал добавлять ему свежих кусачих засосов на кожу возле ключиц. Он обнимал обеими руками мою голову и сладко хныкал, подталкивая меня ниже, к груди и соскам. Чтобы после, выгибаясь, начать отталкивать, царапать мои плечи и скулить: не надо…

***

      Спальня, кухня, гостиная второго этажа, два санузла, терраса и крыша. После двух месяцев в подвале Феликс был счастлив как ребенок. Носился босиком по коридорам и торчал на террасе даже в дождь. Ему запрещалось спускаться на первый этаж, посещать мои рабочие помещения и пользоваться средствами связи. Впрочем, запрет он нарушить не мог. Всё было закрыто и защищено. Но Феликс и не стремился к бунту. Пребывание взаперти подкосило его и морально, и физически. Он мало ел и двигался, сидя в четырех стенах прикованным к кровати. Теперь же я скармливал ему деликатесы и ежедневно устраивал секс-марафоны. Он не был и на десятую долю таким же выносливым, как я, но в остальном легко давал мне фору. Его чувственность была запредельной. Трахаться он обожал и не слезал с члена иной раз до тех пор, пока не терял сознание. Как он умудрялся долгие годы обходиться без партнера, будучи айдолом, я не знал. Но откуда пошло его желание подчиняться и как он приобрел свои наклонности в сексе, ясно как божий день. Его растлили, как я и подозревал. Он честно рассказал об этом в одну из теплых ночей в конце сентября.       Мы выбрались на крышу, где, расстелив футон, лежали рядом, глядя на звезды.       — Моя мать говорила, что я был очень красивым ребенком…       — Я видел твои детские фотки, — я заправил прядку волос за ушко Ликсу, и он поежился от этой мимолетной ласки.       Ему так нравится смотреть на небо. Он лежал, закинув руки за голову, и все звезды бескрайней Вселенной утопали в его глазах.       — Ей постоянно говорили, что красота — это божий дар. Нельзя просто так позволить ему пропасть. Ребенок должен выступать. Делиться своим даром с окружающими. Сперва меня водили на кастинги рекламы, потом мне удалось получить портфолио в модельном агентстве, где меня снимали для каталогов детской одежды. А потом я подрос и стал настолько привлекательным, что только ленивый не хотел залезть мне в трусы. Каждый просмотр оканчивался тем, что моей матери предлагали огромные суммы за секс со мной и ее молчание.       Феликс замолчал. На его чистом открытом лице не было даже тени эмоций. Все сказанное не вызывало в нем ни боли, ни сожалений. И именно это показалось мне самым ужасным. То, что он сросся с этим, принял и растворил в себе своего симбиота. Липкую черную жижу, гудроновый ужас, навеки ставший его неотъемлемой частью. Поэтому он жив. Поэтому добрался до самой вершины, в то время как многие, прошедшие тот же путь, сгинули в пучине зависимостей и самоубийств.       — Она продала тебя?       Я знал ответ, но меня всё равно передернуло от услышанного.       — Моя мать очень алчный человек. И в этом смысле я пошел в нее. Деньги — это то, что никогда не оставляло меня равнодушным. Я всегда хотел больше. И получал это. Да. Меня продали. Очень влиятельному человеку. Он сделал меня знаменитым, — Феликс повернулся ко мне. — Ты знаешь его. В GreatHit у него контрольный пакет. Эта компания — его детище.       Феликс не называл имен, но слухи о том, что основатель и главный председатель самого крупного медиа-холдинга Кореи проталкивает айдолов своей компании не за спасибо, ходили давно. Круговая порука в верхах и педофильское лобби на всех уровнях власти покрывает богатых и знаменитых, работая слаженно и четко. Никому не позволяя марать их имена в прессе или интернете. Их даже не произносят.       — Знаешь, как называется эта звезда? — вытянув руку, я указал на яркую точку высоко над нами. Аккурат в основании фигуры из звезд, напоминающей ромб с хвостиком или огромного воздушного змея. — Арктур. Самая яркая среди звезд северного полушария. Ярче Арктура только Сириус, Канопус и Альфа Центавра. Но они находятся на южном полушарии неба, и здесь мы не можем видеть их в полную силу. А некоторые не можем видеть вовсе.       — Почему? — Феликс удивленно поднял брови. — Небо везде одинаково… Или нет?       Пробелы в образовании мальчика, который, будучи подростком, начал зарабатывать огромные деньги — белые пятна на карте украденного детства. Я улыбнулся и покачал головой.       — Нет… Арктур еще называют Альфой Волопаса. И ее можно увидеть из любой обитаемой точки земли. Она в сто десять раз ярче солнца…       Каждый новый день той волшебной осени сближал меня с моей воплощенной мечтой из плоти и крови. Каждая ночь разбивала мне сердце пронзительной жестокой нежностью наших совокуплений.       — Феликс!       Сияющие янтарные глаза смотрели с вызовом. В последнее время ему нравилось играть. Он немного набрал вес и стал активным. У него лихорадочный период. Малыш мало спал, постоянно что-то записывал в блокноте и провоцировал меня.       — Что? — он обошел диван, используя его как преграду. Мы замерли в разных концах просторной гостиной.       — Я сказал, иди сюда, — похлопав себя по бедру, я подзывал его, словно собаку. — Почему я должен повторять дважды?       — Поймай меня, раз такой умный, — хохотнул он и сорвался с места.       Он давно распоясался, видя и чувствуя, как сильно я им одержим. Затевая игры, он знал, что будет пойман, что куда бы он не бежал, все дороги в этом доме ведут в спальню, и его это полностью устраивало. Так же, как и меня.       Его смех-колокольчик звенел по коридорам, пока мы неслись, не вписываясь в повороты, как шумные великовозрастные дети. Я поймал его почти у самого порога спальни и, схватив сзади, оторвал от земли. Феликс захлебнулся хохотом, вовсе не шуточно вырываясь.       — Пусти меня! Я не хочу!       — Чего не хочешь?       Тащить в постель брыкающегося перевозбужденного мальчишку — то еще удовольствие. Феликс выкручивался, вынуждая применять силу. Он это обожает, я знаю. Агрессия и боль. Так плохо сочетающиеся с всепоглощающей любовью, которой я заполнен до краев. С каждым разом мне всё труднее поднимать на него руку, швырять, как куклу, и хлестать наотмашь по лицу.       — Ты делаешь мне больно!       — Но тебе это нравится…       Я толкнул его на кровать, и он плюхнулся навзничь, покорно вскинув руки. В его правой ладошке под кожей между большим и указательным пальцами вживлен микрочип слежения, информация с которого считывается всеми устройствами в доме. Координаты и точная траектория передвижения приходит мне на смартфон.       Склонившись над ним, я секунду смотрел в его глаза, прежде чем впиться поцелуем в шею и придавить к постели, навалившись всем телом.       — Пусти! Мне не нравится, — простонал он, упираясь обеими руками в мои плечи. Сегодня он будет капризничать и хочет, чтобы его воспитывали долго и упорно.       — Врать не хорошо, малыш, — рывком я сдернул с него мягкие пижамные штаны, обнажая напрягшийся, полувставший член. Феликс заводится с полоборота. Сожми посильнее, ударь, выкрути руки, и он сладко стонет. Маленькая сучка… — Что это такое? Ммм?       Моя ладонь скользнула ему между ног, накрыв влажный от смазки орган. Феликс сразу же по инерции толкнулся мне в руку, нагло подгоняя меня, не желая больше ждать. Он не любит долгие прелюдии и медленные занятия любовью, предпочитая быстрый грубый секс. Теряясь в бесконтрольных фрикциях, он отключает голову, впадая в транс.       — Лежи смирно, — я схватил его другой рукой за горло, и он, откинув голову, закатил глаза от удовольствия.       Как охуенно, что из-за разницы наших пропорций он весь доступен и открыт для меня. Душить его, прикусывать соски и дрочить ему хоть спереди, хоть сзади я мог одновременно. Ловить и впитывать его реакции — самая восхитительная часть. Как дергается кадык под моей ладонью, и от несильного давления на горле Феликс мечется, хватая ртом воздух. Как бегут мурашки по плечам, и всё его тело потряхивает, стоит лишь сильнее засосать чувствительный торчащий сосок. Как быстро твердеет и наливается кровью член, когда обхватываешь его пальцами и скользишь по стволу, сжимая и ослабляя хватку попеременно. Но лучше всего малыш реагирует, когда, собрав с головки тягучие капли естественной смазки, размазываешь ее по пальцам и сразу же ныряешь вниз, к уже изнывающей, жаждущей дырке. От проникновения его сразу срывает на несдержанные хриплые крики. Два пальца в задницу на три фаланги до упора и слегка согнуть, как будто подцепляешь живого человека на крючок. Всё. Он пойман. Достаточно легонько потереть или надавить на сладкий упругий бугорок внутри, как член Феликса дернется от внутреннего импульса, и из отверстия уретры толчками начнет выходить секрет простаты…       Феликс цеплялся дрожащими пальчиками за мою руку, сжимающую его горло, и я знал, чего он хочет. Чтобы я схватил его челюсть и протолкнул в ротик свои пальцы, которые он тут же начал бы облизывать, постанывая. Малыш хочет всё и сразу. Хочет меня всего… От этих мыслей мне стало дурно. Я едва не расплакался. Лихорадочно целуя его живот, я мазнул языком впадинку пупка и поймал ртом член. Облизал, щедро лаская широкими размашистыми движениями, и вобрал поглубже, стараясь с ходу заглотить.       От того, как Феликс выгибался мне навстречу, разводил ноги и низко, гортанно выл, почти мычал с моими пальцами во рту, я мог бы кончить сам без стимуляции. Я с самого начала знал, что мы перейдем эту грань привычных тропов собственных извращенных привычек и нужд. И рано или поздно станем одной животной сутью, стремясь лишь к слиянию посредством простой человеческой ебли без прикрас.       Я заставил его кончить мне в глотку, жестко дроча ему сзади и отсасывая. Феликс перестал соображать, подчиняясь на инстинктах, абсолютно зависимый, сексуальный наркоман. Кончив, он превращался в тряпку, послушный, жадный, управляемый.       — Иди ко мне… поцелуй меня…       Его шепот и трясущиеся руки… Удовлетворив его первый раз, я не делал перерывов и сразу гнался за вторым. Поэтому не велся на сопливые разводки. Не давая опомниться, раздевал его и раздевался сам. Смазка всегда была у нас под рукой. Без нее полноценный секс невозможен. Попытавшись вставить без подготовки, я порвал бы Феликса изнутри и снаружи.       — Хочу сверху, — он хныкал, пока я переворачивал его на живот. Уже в который раз Феликс ныл о том, что хочет попробовать сесть на мой член самостоятельно.       — Сверху ты порвешься, — заломив ему руки привычным движением, я согнул его в удобную позу, чтобы как следует смазать и засадить ему на всю длину.

Феликс

──────── *** ────────

      Два месяца в подвале и два последующих наверху — буквально небо и земля в чувствах и отношениях. До ноября я пробыл в абсолютной эйфории первого полноценного секса во взрослом возрасте. Хёнджин имел определенные склонности к садизму, но это больше выражалось в тотальном контроле и психологическом давлении. Он не видел во мне раба или ребенка. Я был ему по-настоящему дорог. Хёнджин и вправду собачник. Его любовь к питомцу безгранична. И он боготворит того, кто будет ему предан. Так он видел любовь, и я смог взглянуть на нее его глазами.       Мы так много времени проводили в постели, что сочинять я мог не часто. Но всё же у меня скопилось множество исписанных листов и целая кипа неструктурированных текстов. Мне нужен был компьютер, но я не просил Хёнджина об этом, думая, что это бесполезно. Он сам принес мне в один прекрасный день последнюю модель планшета без доступа к сети.       — Наведи порядок в записях, — Хёнджин поцеловал меня в макушку, обнимая со спины.       — Не переживай, я не стану пытаться связаться с кем-то и просить меня спасти, — впервые за долгое время держа в руках что-то кроме старорежимного бумажного блокнота, я невольно прослезился.       — Ты не сможешь, — Хёнджин поцеловал меня в ушко, пуская стаю мурашек по спине. — Доступ к локальной сети заблокирован. При попытке подключения я сразу буду знать об этом и накажу тебя даже за то, чего ты не совершишь.       От постоянного физического контакта тело стало чувствительным, развратным до предела. Я возбуждался от простейших действий. Все мои мысли были заняты тем, как сильно я… хочу этого человека.       — Превентивные меры всегда лучше экстренных, — положив планшет на стол, я протянул к Хёнджину руки, чтобы обнять его за шею. Он тут же подхватил меня, поднял со стула и прижал к себе. — Накажи заранее. Лиши меня соблазна быть плохим.       Хёнджин смеялся, но этот смех был полон боли. Я знаю, о чем он думает. Ему страшно. Так же, как и мне. Ведь когда получаешь что-то, то должен заплатить. Ничто не длится вечно, а терять всегда больнее, если это то, что тебе дорого…       Ноябрь прошел, и наступила зима. В порывистом влажном ветре ощущалось холодное дыхание моря. Его близость давала о себе знать долгими гудками кораблей в порту. Я с нетерпением ждал снега. Увидеть его медленно опускающимся из бездонной черноты небосвода, было моей навязчивой мечтой последних дней.       Хёнджин надолго уходил в другую часть дома и, по всей видимости, работал. Но сколько бы я не спрашивал его о том, что он делает, ответа не получал. Всё то время, что был один, я тратил на собственное творчество. В период с конца октября мне удалось написать столько, сколько не выходило иной раз за год. С подобной продуктивностью уже к новому году был бы готов материал на новый альбом. Жаль, что все написанное будет только в стол. Хёнджин — единственный фанат, который теперь мог меня слушать. От этого в душе наливалось свинцовой тяжестью разочарование. И я, как мог, справлялся с этим, повторяя себе, что еще не всё потеряно, что всё может случиться. Жизнь непредсказуема.       Обо мне забыли. СМИ перестали упоминать мое имя, на звездном Олимпе зажигались новые. Ли Феликс больше не был знаменитостью. Когда-то мне казалось это невообразимым. А сейчас я даже не мог сказать, волнует меня этот факт или нет. Так проходит слава мира. И я почти не сожалел об этом. Настолько похищение и заключение внутренне изменило меня. Времени прошло не так много, однако перелом в душе был глобальным. Даже выйдя из этого дома по мановению волшебной палочки, я уже не буду прежним. Не верну того странного дерзкого мальчика, которым был до встречи с Хёнджином. Теперь я его пес, и моя верность не подлежит сомнению.       — Сегодня обещали снег…       Хёнджин целовал меня, а я крутился у него на коленях и сбивчиво шептал то, о чем хотел попросить.       — Хочешь на улицу? — уткнувшись мне в шею, мурлыкнул он.       Мы сидели на мягком диване поздно вечером в гостиной. Хёнджин уже сжимал мою задницу, мял ягодицы, нырнув ладонью в брюки. Наглаживал до красноты, так, как ему нравилось.       — Пойдем хоть на полчасика? — я внаглую лез целовать его ухо, зная, как он плывет от моих приставаний.       Когда я активен или нарываюсь, Хёнджин сходит с ума и готов практически на всё. Любая ласка с моей стороны воспринимается им как дар. Я это вижу, чувствую, и мне от этого буквально сносит крышу.       — Идём.       Рывком встав с дивана, он подкинул меня на себе. Я тут же обхватил его ногами за талию, а руками за шею. Повис на нем и спрятал лицо у него на груди. Только Хёнджин так носил меня, словно я самый драгоценный груз на свете. Со мною на руках он зашел в гардеробную, взял нам куртки и по пути прихватил футон. Пока мы шли к лифту, я, как всегда перед выходом на свежий воздух, дрожал от радости и предвкушения. Это чувство уже никогда не оставит меня. До конца моих дней я как собака буду радоваться прогулке. Клянусь всем, что у меня есть, это самое прекрасное чувство на свете…       Несмотря на холод, нам было тепло. Хёнджин сидел, обнимая меня со спины, а я устроился между его ног, откинувшись ему на грудь. Мне нравилось, когда он буквально обвивал меня всеми конечностями, создавая колыбель из своего тела, материнский кокон железного кольца своих рук. Жар его тела, градус желания, смущающая сила чувств. Я давно потерял себя в Хёнджине и ощущал себя целостным только в единении с ним. В каком-то смысле он был моим первым. Тем, кто смог коснуться сердца, пусть и ценой разрушения моей личности.       — Ты привел свои записи в порядок? — тихий шепот обжег мне ухо. Хёнджин склонился, и его волосы коснулись моей щеки.       — Ага, — кивнул я. — Давно столько не писал. Знаешь, наверное, только на заре своей карьеры. Воодушевленный и злой, я творил с таким жаром, что мне всё было нипочем.       — Злой?       — Не получая признания в самом начале, я по сто раз на дню хотел всё бросить. Злость подстегивала меня работать. Я не знал, что слава обрушивается на тебя одним днем, и смысл фразы проснуться знаменитым тогда мне был незнаком.       — Это путь к выгоранию, малыш, — Хёнджин поцеловал меня в висок.       — Вот я и выгорел…       Задрав голову, я смотрел наверх, но кроме черных облаков, затянувших небо от горизонта до горизонта, не видел ничего.       — Не переживай, — шепнул мне Хёнджин. — Мы просидим тут хоть до самого утра. Но дождемся снега. Я тоже хочу посмотреть на первый снегопад с тобой…       Я знаю, что это значит. Любимый миллионами, я ощущал себя несчастным. Любимый одним своим собственным больным извращенцем, я перестал о чем-либо мечтать. Мои волнения свелись к тому, чтобы не отморозить зад в ожидании снегопада. Простой и легкой становится жизнь, когда у тебя отбирают свободу.       Повернув лицо к Хёнджину, я потянулся за поцелуем и сразу получил его. Теплые губы накрыли мои, и я по привычке прикрыл глаза, растворяясь в ощущениях. Мы медленно и сладко целовались под бескрайним зимним небом, с которого тихо опускались первые колючие снежинки. Открыв глаза, я обнаружил сверкающие ледяные осколки в волосах Хёнджина. Их несмелое сияние было слишком нежным. Они таяли в еще недостаточно остывшем воздухе. Но мягкую поступь зимы уже невозможно было остановить. Очень скоро всё вокруг укроет белым одеялом сна, окутавшего землю на долгие три месяца.

***

      — Позволь мне быть сверху! Хотя бы раз!       По пути в спальню, раскрасневшись после улицы, я вновь завел старую пластинку. Хёнджин не любил самодеятельности и даже сесть на свой член не позволял. Конечно, это, скорее всего, будет дико болезненно. Даже после серьезной растяжки, каждый раз когда он вставлял, я думал, что отдам богу душу.       — Нам обоим будет больно, — Хёнджин толкнул меня на кровать.       — Мы оба любим боль, — я усмехнулся.       Хёнджин раздевал меня, стягивая носки, а затем и мягкие пижамные штаны. Белья я не носил, поскольку его мне не полагалось.       — Какой ты настырный, — он хмыкнул, поймал меня за ногу и быстро чмокнул в пятку, заставляя рассмеяться.       Я смотрел, как он стягивает с себя футболку, и уже не скрывал свои плотоядные мысли.       — Когда я впервые увидел тебя полуголым тогда в душевой, то решил, что у тебя шикарное тело…       — Я знаю. Ты пялился и тек. Это было очевидно. — Хёнджин тряхнул волосами.       Насмешливый блеск его глаз такой говорящий. Сегодня мы должны радикально сменить наш обычный маршрут, начавшийся легкой тематикой и перешедший в ваниль. Я это чуял нутром.       — Хёнджин, ты ведь элементарно боишься дать мне слегка поуправлять процессом? Признайся. Твои оговорки про боль просто смешны. Мы избивали друг друга до крови и гематом, и оба при этом чуть не кончили…       — Не знаю, как ты, а я в тот вечер, когда мы подрались, дрочил полночи, — полностью обнаженный Хёнджин приблизился к тумбочке возле кровати и достал из верхнего ящика стандартный набор: кожаный поводок, чтобы связать руки, и смазку. Кинув их на постель, взглянул на меня и улыбнулся. — Я действительно боюсь… Даже понимая, что это невозможно… Что ты привяжешь меня к кровати и сбежишь…       Он медленно лег на спину рядом со мной. Я сидел на коленях, кусая губы от этого зрелища: Хёнджин покорно вытягивался передо мной, заводя руки за голову. Так что я легко мог перекинуть поводок, связать ему запястья и притянуть их к перекладине на спинке кровати.       — Не сбегу, — в тот момент я не лгал. Не зная, что ждет нас завтра, был абсолютно искренен и об ином уже не помышлял. Меня всё устраивало. Наклонившись к Хёнджину, я поцеловал его, впервые ощущая полную свободу действий в постели со своим похитителем. — Мы всегда будем вместе. Обещаю…       Это обещание каленым железом легло мне на сердце. Дав его честно, не кривя душой, я подписал контракт с дьяволом, вечно стоящим за спиной и ловящим нас на слове. Говорят, нельзя болтать лишнего. Вас могут услышать высшие силы, и тогда любой бред непременно сбудется.       Я давно уже разглядел каждую черточку красивого лица Хёнджина. Он замирал, когда я касался губами едва заметной родинки под правым глазом. Милой отметины, похожей на слезинку. Наклонившись, я покрывал поцелуями его лицо, ощущая, как он тянется навстречу, пытается поймать мои губы своими.       — Лежи смирно, — выдох в губы и уйдя от поцелуя, я выпрямился и взял в руки поводок. Эту фразу Хёнджин постоянно говорил мне. Вернув ее ему, я ощущал, как всё внутри переворачивается от подступающего возбуждения.       Накинув первую петлю на запястье, я начал быстро привязывать его правую руку к перекладине.       — Свяжешь их отдельно? — Хёнджин внимательно наблюдал за мной.       — Да. Не хочу, чтобы ты держал руки вместе. Хочу, чтоб был распят на постели… подо мной…       Хёнджин рвано выдохнул, его дыхание участилось.       — Бокки…       Он звал меня так очень редко. В моменты особой нежности или желая сильнее сблизиться. Пока я привязывал его вторую руку, Хёнджин тянулся ко мне, заигрывал, пытался поцеловать в бок и потереться щекой о бедро. То, что он не мог самостоятельно меня трогать, было для него пыткой.       Я привязал Хёнджина именно так, как хотел. Он выглядел так, словно вскинул руки под дулом пистолета, сдаваясь мне полностью. Взяв в руки смазку, я выдавил немного себе в ладонь и начал осторожно размазывать ее по члену Хёнджина. И без того уже налитый кровью, тяжелый и плотный под моей ладонью он начал увеличиваться в размерах.       — Тебе кто-нибудь говорил, что ты красив? Природа так щедро тебя одарила, Джинни. Ты мог бы стать моделью.       Его член дернулся в моей руке. На постепенно темнеющей головке выступила капля естественной смазки.       — С моей прыщавой рожей это вряд ли, — он цедил слова сквозь зубы. Было трудно отвлекаться от приятного.       Хёнджин быстро возбуждался. Либидо у него отменное.       — Можешь мне поверить. Ты один из самых красивых людей, что я знаю. И ты красив везде. Твое тело идеально.       Добившись того, что у Хёнджина полностью встал, я сел на него сверху, оседлав его бедра и повернувшись к нему спиной. Его мокрый от смазки член покачивался как раз между моих ягодиц, так что я мог тереться об него задницей, зажимать между булок, дразня своего подопытного любовника.       — Ликси, — Хёнджин позвал меня, и я обернулся, бросая на него взгляд из-за плеча. — Ты сел ко мне спиной, потому что не хочешь смотреть мне в лицо?       — Хочу, чтоб ты смотрел, как я себя растягиваю, — я снова вылил смазку себе на руку. — Так зрелище будет горячим. Ведь обзор в этом положении просто отличный.       Я не видел, как глаза Хёнджина вспыхивают, как он кусает свои губы в предвкушении, но слышал, как он задыхается от невозможности коснуться меня, помочь, поучаствовать. Мне никогда не удавалось трахнуть себя пальцами достаточно глубоко. Но растянуть, раскрыться, чтобы можно было относительно безболезненно вставить, я мог. Скользнув ладонью себе между ягодиц, медленно ввел сразу два пальца, смазывая себя снаружи, слегка поглаживая края у входа. Хёнджин двинул бедрами, потираясь членом о мой зад. Это будет долго. Мучительно и невыносимо для нас обоих. Но нам это понравится…       Двигаясь медленно и осторожно, я позволял Хёнджину из первого ряда любоваться отменным зрелищем собственной влажной от пота спины, изогнутой поясницы и похотливой задницы, которую я смачно трахал пальцами буквально в нескольких сантиметрах от его члена. Я заливал себя смазкой, проталкивал ее внутрь в таком количестве, что она очень скоро стала вытекать из раскрытого отверстия и пачкать всё вокруг. Мои бедра, промежность и Хёнджина, уже с трудом сохраняющего спокойствие подо мной. Он шумно дышал и периодически звал меня.       — Ликси, малыш, ты такой развратный мальчик… Тебе наверняка нужно что-то побольше в твою сладкую дырку… Твои маленькие пальчики она заглатывает слишком жадно…       Черт… От его голоса, от того, как он терся об меня своим горячим членом, от самой ситуации, в которой я позволял ему видеть себя таким раскрытым и жаждущим, мне было слишком хорошо. Я хотел поскорее сесть на него, опуститься до конца и ощутить, как он весь помещается во мне. Не в силах больше терпеть, я обхватил его член ладонью и направил ко входу, попытавшись протолкнуть хотя бы головку. Хёнджин не двигался. Я не видел его лица, но могу сказать, что он внимательно наблюдал, затаив дыхание, как я насаживаюсь на него, как растянутые податливые края туго обхватывают его член. Охуенно и болезненно. Я застонал в голос, едва лишь смог впихнуть в себя совсем немного.       — Боже… — у меня дрожали руки. Я уперся ими в накаченные твердые ляжки Хёнджина под собой и попытался раскачаться, проталкивая его член чуть глубже.       — Малыш, перевернись, — слабо простонал Хёнджин. — Под таким углом тебе будет больнее.       Он прав, чертовски прав. Оставив эту затею, я приподнялся, ощущая блаженное освобождение в тот момент, когда здоровая упругая дубина выскользнула из меня. За одно это ощущение легкости стоило насадиться, пусть не до конца. Чтобы после адской боли испытать восторг. Я сменил положение, сев на Хёнджина как положено — к нему лицом. Так угол проникновения действительно был намного удобнее. Член упирался четко мне в зад, я мог легко двигаться, и не было нужды использовать руки. Головка скользила между ягодиц прямо ко входу. Прекрасно. Я толкнулся назад, насаживаясь осторожно и неглубоко, и с первого раза смог принять совсем немного. Но этого вполне хватило, чтобы у меня искры посыпались из глаз. Растягивать и смазывать себя можно сколько угодно. Но с огромным членом в заднице ты всё равно будешь подвергнут средневековой пытке, изощренной и болезненной.       — Блядь…       Упав на грудь Хёнджина, я замер, пытаясь отдышаться. Он помогал мне, слегка потрахивая неглубоко, по миллиметру расширяя и проталкиваясь внутрь.       — Ты слишком узкий, котенок, — Хёнджин испытывал боль ничуть не меньшую чем я.       Натуральные генитальные пытки безумным давлением внутри моего несчастного тела. Если не хватит смазки или мы оба будем слишком резки, то Хёнджин может порвать мне зад, а себе уздечку. Извращенное удовольствие только для избранных, таких отмороженных, как мы.       — Я привыкну, подожди немного…       Кому я лгал? Мне не терпелось начать двигаться, и я упорно толкался назад, принимая в себя с каждым толчком все больше и больше. Еще немного и член упрется мне в простату. Внутри просто не останется места, на которое бы не давил здоровый, увитый венами, толстый, горячий…       — Ах, черт… — меня подбросило ударом плетки удовольствия резкого как вспышка.       Хёнджин грязно выругался сквозь зубы. От моих слишком порывистых движений ему было больно.       — Надо было жестче тебя драть, малыш. Ты до сих пор пиздец какой узкий… Сука…       Я к тому времени уже не мог сказать что-либо членораздельное. От разрывающей, тянущей боли и хлесткого наслаждения с каждым толчком меня сносило нахер, вышибало мозг. Разгоняясь на члене Хёнджина, я не связал бы и двух слов. В животе горела расплавленная магма похоти. Подчиняясь древним, как мир инстинктам, я гнал себя, уничтожая свое тело, обезумев от желания. Хёнджин стонал подо мной, а вскоре начал кричать, и я не знал, когда наши голоса слились в один вопль, заполнивший спальню, дом, весь мир для нас обоих. Но, господи, я был готов оглохнуть ради этого…

***

      Десятого декабря я проснулся один и не сразу понял, почему ничего не слышу. Как в замедленной съемке я сел в постели и наблюдал, как взрывом выбивает дверь в спальню. Первые мгновения штурма мне казались кадрами какого-то фильма. Люди в форме спецназа с закрытыми лицами ворвались внутрь, направляя на меня оружие. Зачем они целились в меня, я не понимал. Только хлопал ресницами и растерянно искал Хёнджина. Его нигде не было. Чуть позже я узнал, что его взяли в холле первого этажа, где он находился в тот момент. Какой-то человек без опознавательных нашивок на форме вошел в комнату и дал знак остальным опустить оружие. Он приблизился к постели, что-то спрашивая. Я лишь закрыл голову руками и съежился в комок, притягивая ноги к животу. Потом мне говорили, что я кричал, звал Хёнджина, но я не помню звуков собственного голоса. Не помню, что было потом. И не хочу об этом вспоминать. Невидимая рука судьбы вытолкнула меня из утробы в реальность, и я, как мог, пытался скрыться от нее в спасительном эмбриональном положении собственного тела…       Так закончились почти полгода заключения в доме моего сумасшедшего фаната. Это стоило мне карьеры, репутации. Но самое главное — меня самого. Ли Феликс, красавчик-айдол перестал существовать. Остался одинокий малыш Бокки — пес, брошенный своим хозяином.

Хёнджин

──────── *** ────────

      Этого следовало ожидать. Крис еще в сентябре начал задавать неудобные вопросы по поводу проблем, возникших в работе корейского филиала. Я знал, что рано или поздно он выйдет напрямую на представителей GreatHit и захочет докопаться до истины. Так и произошло. Я мог бы долго заметать следы, но, видя, как Феликс упорно сочиняет, выплескивает на бумагу свою душу, подумал о том, что из-за моего эгоизма погаснет светоч таланта, загнанного в убогий сырой подвал без клочка неба. Пустить всё на самотек было моей идеей. И я пожинал плоды собственных ошибочных решений, с мазохистским ужасом понимая, что больше никогда не смогу приблизиться к Феликсу. Коснуться его руки, заглянуть в глаза…       Он стал свободен.       Меня поместили в холодную глухую одиночную камеру, где почему-то никак не хотели оставлять в покое. Избивали ежедневно, обливая ледяной водой и не давая спать. Пытаясь выбить из меня, зачем и как я похитил известного человека. Чего хотел этим добиться. Они пытались понять, вменяемый я или нет. Как будто это не было ясно с самого начала. Я сумасшедший, и место мне в колумбарии. Смертная казнь — единственное, что спасет Феликса от меня. Я не должен выйти на волю. Это очевидно.       Но всем вокруг это казалось чем угодно, кроме того, чем действительно являлось. До нового года меня продержали на пытках и допросах, стараясь не калечить в связи с тем, что судебные слушания по такому громкому делу обещали быть открытыми. И на них я должен был явиться целым и невредимым. СМИ ломились толпами в следственный изолятор, где меня содержали. Количество психиатров, общавшихся со мной, я даже не считал. Феликса я так и не увидел до самого суда. Ко мне приходил его менеджер. Милашка Пак. Тот самый, что был под подозрением компании в первые дни пропажи своего подопечного. Буравил меня тяжелым взглядом и заявлял, что в GreatHit не хотят скандала. Слишком высокие репутационные риски. Читай между строк — они и так обосрались достаточно. Поэтому, как представитель мистера Ли, он уполномочен просить прокурора о помиловании и направлении меня в психиатрическую лечебницу закрытого типа.       Мистер Ли… Так странно полоснуло лезвием по сердцу это чужое надменное имя. Малыш не мог прийти ко мне в сизо, это просто смешно. Я всё понимаю. Но сердце мое разрывалось.       — А Фел… господин Ли не против, что компания хочет оставить в живых его похитителя? Разве это разумно? — я задумчиво смотрел на румяное личико Пака за защитным стеклом. Он, верно, замерз, пока шел сюда от парковки. На дворе конец января. Морозы в этом году сильнейшие за всё десятилетие.       — Это его инициатива, — дернул плечами Пак. — Мистер Ли желает как можно скорее покончить с этим делом и обо всём забыть. Смертный приговор даст вам возможность на протяжении многих лет подавать апелляции, снова и снова поднимая волну в прессе. Нам это не нужно. Если прокурор согласится и суд пойдет на сделку со следствием, вы поедете в лечебницу и оттуда никаких прошений уже не сможете подать. О вас очень быстро забудут. Все успокоятся. Убытки будут минимальны.       — Передайте господину Ли мою искреннюю благодарность за желание спасти мне жизнь. Без него она мне не нужна. Я бы всё-таки предпочел смерть…

***

      Седьмого февраля в Центральном окружном суде Сеула состоялось слушание дела о похищении айдола медиа-холдинга GreatHit Ли Феликса разработчиком и соучредителем компании Cylentium господином Хваном.       Склонность к затворничеству сыграла со мной злую шутку. Находясь в центре внимания тысяч людей, я терялся и слеп в бесконечных вспышках фотокамер. Моё лицо было теперь на всех экранах, таблоиды окрестили меня маньяком топ-моделью, самым красивым преступником страны. Голова шла кругом от нереальности происходящего. Назначенный мне адвокат ратовал за весь этот цирк, радостно потирая руки, и прямо заявлял, что это дело будет самым громким и успешным в его карьере. Ни один судья не отправит меня на эшафот с такой шумихой. А настроения в обществе ничего, кроме шока, у меня не вызывали. Я ждал общественного порицания, осуждения миллионов. Как похитителю и насильнику мне должны были плевать в спину. Но беснующиеся толпы у подножья мраморной лестницы здания суда при виде меня визжали, как малолетние фанатки рок-звезды. Когда меня вывели из автозака, скованного по рукам и ногам в простой холщовой робе на холодном ветру, толпа взревела так, что у меня внутри всё сжалось от ужаса. Как хлипкая цепь конвоя сдерживала напирающие массы, я не мог понять своим хилым умом. Вне моего понимания было и то, что проклятия и оскорбления в мой адрес звучали слабыми единичными воплями, тонущими в общем гуле восхищения: Похить меня, красавчик! Ты украл мое сердце!       Красивым меня называл только Феликс. Как вышло, что с его легкой руки люди вдруг ослепли и перестали видеть очевидное — я урод и сумасшедший…       Процесс был долгим разбирательством, касавшимся по большей части работы моей компании. Cylentium попала под удар. Патенты на все мои личные разработки Крис через нанятых американских юристов отсудил себе. GreatHit пытались стрясти с ушлых янки грабительские компенсации за несостоявшийся тур их артиста. Но руки коротки тягаться с акулами юриспруденции самой наглой страны на свете, привыкшей нагибать всех и вся.       Главным свидетелем по делу был, собственно, лишь потерпевший. Я не думал, что Феликс явится в суд сам, но втайне надеялся увидеть его еще хоть раз перед смертью или заключением. Мои надежды оправдались в полной мере. Малыш Ли, в отличие от меня, всегда был любимцем толпы. Купался в лучах ее любви, обожаемый всеми. Когда он вошел в зал суда, все замолчали. Никто не проронил ни слова и даже, казалось, не дышал. А я… Я глотал слезы и не мог оторвать глаз от самого прекрасного зрелища на свете. Феликс, в строгом костюме, без макияжа, со своим натуральным темным цветом волос, коротко стриженный, словно ученик средней школы, ослепительно юный, отвечал на вопросы спокойно и вежливо. Не глядя в мою сторону, не замечая, словно меня и не было…       Исходя из его заявлений, позже ставших сенсацией в сми, насилия как такового не было, и я, как его фанат, не причинил ему вреда, кроме того, что держал в заключении. Вопрос о пытках или изнасиловании снимался с обсуждения. Феликс все доводы обвинения опроверг. Мне в вину вменялось похищение человека. Вопрос о моей дееспособности вставал ребром. И я уже тогда, в самый первый день слушания, знал, чем всё закончится. Меня отправят на принудительное лечение. Запрут подальше от людских глаз и благополучно забудут. Так хотел Феликс. А всё, чего хочет этот солнечный мальчик, так или иначе исполняется.

***

      Для меня всё закончилось больничными стенами и одиночной палатой, больше напоминающей тюремную камеру. От бесконечной болтовни врачей было дурно только первые полгода. Потом стало легче. Лечение заключалось в приеме сложной схемы лекарств, назначения которых я не знал, но явно чувствовал снижение либидо и седативный эффект. Овощное состояние и полное отсутствие агрессии. Ничего тяжелого мне не прописали. И это почти сразу показалось мне странным. Я сидел в белоснежной тесной комнате и словно чего-то ждал. Собственной смерти, быть может. Счет времени вел больше по привычке, поэтому могу точно сказать, что это случилось в начале сентября. За неделю до дня рождения Ликси.       Вошедшие ко мне поздним вечером санитары не церемонились. Бить не били, но скрутили очень быстро. Ткнули в шею пистолет для инъекций и всандалили что-то настолько забористое, что я не мог даже пикнуть. Сразу беспомощно повис у них в руках и пустил слюни. Меня потащили из камеры, с которой я уже успел сродниться. Как назло, сознание мое оставалось чистым. Помню, как волокли по коридорам. Лифты, этажи, подземная парковка. Меня кинули в закрытый наглухо кузов минивэна. Без окон. Поэтому я не знал, куда меня везут. Это не показалось мне странным. Сперва я подумал, что GreatHit наконец-то собрали яйца в кулак и дали приказ избавиться от меня, пусть и таким незаконным способом. Но всё оказалось не так, как я думал. Мыслей в моей голове было много, но ни один из жутких сценариев, что я рисовал сам себе, не давал мне надежду увидеть единственного человека, которого любил. Надеяться я запретил себе давно…       В сером бетонном подвале, куда меня притащили спустя пару часов езды по ухабам, я обнаружил мало отличающуюся от собственной камеру. Бетонный мешок без окон. Кровать, стол, два стула и закуток санузла. Пока я сидел там, растирая отбитые бока от долгой тряски на полу кузова автомобиля, и приходил в себя после действия вколотых лекарств, всё это казалось мне до боли знакомым. Сердце бешено билось, ведь оно, как водится, не слушает приказов разума, и запретить ему надеяться нельзя.       Сколько прошло времени, не могу сказать. Возможно, час или два. Единственная дверь в помещение, где я находился, открылась с жестким лязгом. Я не смог сдержать дрожь во всём теле. Встав с кровати, шагнул навстречу и едва не упал. Мне пришлось опереться о стену, чтобы просто устоять на ногах и встретиться взглядом с янтарными глазами, сияющими от слез.       Феликс изменился. Но в то же время остался прежним. Я не видел его целую вечность. А увидев, едва не сошел с ума. Его темные пряди снова сильно отросли. Но он не убирал их, просто откидывал назад и заправлял за ушко. Его медовая кожа стала смуглой. Я слышал краем уха, что он разорвал контракт с GreatHit и уезжал в Австралию записывать новый альбом с каким-то тамошним продюсером. На австралийском побережье мой малыш загорел и к сентябрю стал сладким карамельным медвежонком. Красивый, как ангел, и такой же нереальный.       Я съехал по стене, без сил падая на пол. Феликс приблизился, остановившись надо мной, внимательно разглядывая, склонив голову. Он опустился на корточки рядом и протянул руку. Коснулся дрожащими пальцами моих волос, убирая их со лба.       — Тебе плохо из-за действия лекарств, — спокойно произнес он. — Через несколько часов оно пройдет, и ты сможешь нормально поесть.       Я пытался произнести его имя, напрасно открывая рот, но не смог выдавить из себя ничего, кроме хриплого стона. Феликс улыбнулся, касаясь моих губ подушечками пальцев. Он поднялся и хотел было идти к выходу. Но я из последних сил дернулся и схватил его за руку, не давая уйти. Рывком притянул к себе, заставляя рухнуть на колени рядом с собой, желая обнять его, как единственного, кого я никогда не желал отпускать. Он сам кинулся на меня. Вцепился, обнял за шею, царапая короткими ногтями кожу на загривке.       — Думал, сможешь оставить меня? — Это было последнее, что я вообще ожидал от него услышать. Феликс шипел от злости. Не сдержавшись, со всей дури заехал мне по лицу так, что я едва не выпустил его из рук. — Хрен тебе, а не вышка! Я постарался выбить тебе больничку, чтобы забрать к себе, когда всё утихнет! Сиди теперь здесь, как собака, и спасибо скажи, что я тебя на цепь сажать не буду! Отцепись от меня! Ублюдок!       Феликс с силой отпихнул меня и вскочил на ноги. Он плакал, я могу поклясться. Впрочем, за достоверность увиденного и услышанного в ту ночь я не могу ручаться, так как сам почти ничего уже не видел от мутной пелены слез перед глазами. Пнув меня со злости ногой в живот, он развернулся и вышел, с такой силой хлопнув дверью моей новой тюремной камеры, что я понял одно — он безумно скучал и чудовищно злится. Я могу его понять… да, я это заслужил.       Искренне надеясь на то, что Феликс хорошо продумал способ выместить на мне свою злость, я лежал на полу и скулил от счастья.