Вишнёвая фотоплёнка. Кассета. Март.

Я очнулся в палате. По виду из окна можно было понять, что уже поздний вечер. Палата была размером в небольшую комнату, а запах стойких лекарств и резиновых перчаток пробивался в нос сразу же с первым вздохом. Я был здесь один, свет не горел, лишь настольная лампа на батарейках освещала тумбу и верхнюю половину койки, на которой я лежал. Пока я был в отключке, мне приснился момент, который наверняка был на последней кассете, которую мы отсняли. Мы все сидели за кухонным столом. Помню, тогда ещё отключили электричество из-за грозовых штормов, поэтому мы по всему дому расставили свечки. В тот день мы молча трапезничали, хотя вообще-то это абсолютно не похоже на нас. Во сне я подметил пару нежно-розовых цветков лотоса, что для нашего края было довольно странным явлением. Я так и не понял, откуда они взялись. Мы продолжали есть ужин. На сколько мне помнится, главным блюдом был стейк с тушеными овощами, который кроме меня, почему-то, никто не ел. Стол в принципе был довольно скудным, чего обычно нельзя сказать про наши общие ужины. Я отрезал небольшой кусочек стейка и, положив его в рот, зарыдал. Это был продолжительный момент, который медленно нагнетался и в моменте испарился с моего разума в виде солёных капель из глаз. Во сне я прекрасно понимал, что этого момента не было на кассете, и возможно, сейчас бы я смог изменить прошлое. Но это просто сон. В палату зашли медсестра, врач и Сана. Минатодзаки выглядела очень сонной и уставшей. Это можно было предугадать, вспомнив, как она всегда опекалась мной и моими проблемами. — Здравствуйте, как ваше самочувствие? — не услышав моего ответа, врач продолжил, — Сейчас вам вколят препарат на травяной основе, чтобы мы могли проверить, как работает ваш мозг в спокойном состоянии. Я лишь молча кивнул, продолжая смотреть на Сану. — Как мы выяснили, у вас был большой стресс на протяжении месяца. Я посмотрел вашу медицинскую карту и отметил для себя ваш курс лечения с психологом. Скорее всего, он был недействителен вашей мозговой структуре, поэтому мы вынуждены наблюдать за вами около трёх месяцев, чтобы утвердится в правильном лечении. Врач улыбнулся, положив бумаги на сидение возле койки. Он пару раз проверил мой пульс: на запястье и у шеи, осмотрел правильность нанесения иглы в вену (я не понял зачем, ну или просто хотел отвергнуть версию что медсестра – стажёр) и, проверив указания на кардиологическом мониторе, вышел, оставляя нас с Саной вместе. Она подвинула стул ближе ко мне и присела. Повисло тяжёлое молчание. Либо мы не знали как правильно подобрать слова, либо не было уже таких слов, чтобы описать то, что происходило. Все слова уже были кем-то разобраны. — Я звонила Дахён. Завтра-послезавтра она будет здесь. Не знаю, к сожалению или к счастью, но она была единственная, кто согласилась. Паршиво. – поправив юбку, она продолжила, — паршиво, что почти никого не осталось рядом. Лишь мы с тобой и парочка хреновых, на мой взгляд, воспоминаний. Кто виноват, что мы остались вдвоём? Никто. Сана резко встала и начала ходить по палате. Когда она какое-то время жила у меня, она часто так делала, когда нервничала. В такие моменты я заваривал ромашковый чай и мы сидели целую ночь, вырезая интересные картинки из журналов. Сейчас же, я совсем ничего не могу сделать для неё. — Хо, просто помни, что говорил Чан: "Прошлое тянет за собой большой груз страданий и последствий. Его нельзя искоренить из твоей головы навсегда. Прошлое — часть тебя, и как бы ты ни хотел, тебе нужно жить не в нём, а в настоящем." Я отвернулся в сторону окна. Уже совсем стемнело, и лишь уличные фонари давали возможность понять, что происходит на улице. Мне было очень страшно вспоминать этот месяц, и если бы существовало зелье забывчивости, я бы выпил его без колебаний. В тот вечер я сказал что-то примитивное, и Сана, прочитав мне напоследок пару её стихов, ушла домой. Я пролежал здесь, как и было прописано в бумагах — три месяца. За это время я познакомился с несколькими интересными людьми из другого отделения. Мы часто собирались вместе за обедом в столовой, и обсуждали довольно различные темы, для которых требуется задействования логической цепочки. У них это получалось на пятёрку. Не знаю, сколько им предстоит ещё пройти для полного выздоровления, но пожелал я им лишь удачи. Я их никогда не считал больными, иногда казалось, что они намного умнее "здоровых" людей. Так и не скажешь, что с отделения принудительного лечения специализированного типа. В общей сложности, я собрал свои вещи, забрал свою медицинскую карту и попрощался с главным врачом. На улице меня ждал студент моего курса Джуён, который ещё за три дня до выписки умолял встретиться и помочь. Как видите, я не отказал. Подъезжая к дому, меня охватило немного непонятное ощущение. Дом был абсолютно пустой. По внешнему виду, я бы мог предположить что Сана, вероятно, поливала здесь только растения в оранжерее. Я положил сумку на диван и открыл окна для проветривания. Быстро выложил все свои новые лекарства и список тех, которые ещё нужно будет докупить, я пошагал обратно к машине Джуёна, чтобы помочь с пакетами. По дороге мы заехали в супермаркет, чтобы купить еды на первое время. Атмосфера была странная. Я будто ощущал облегчение, но меня мучал факт, что Сана после того разговора ни разу больше не позвонила. Лишь написала, что будет присматривать за домом. Вероятно, эти слова не были обещанием. После ужина Джуён уехал, а я остался наедине с собой и своими мыслями. Коробка с кассетами в углу комнаты смотрела на меня жадным взглядом, поглощая меня так, как я жареную рыбу сегодня в кафе неподалеку центра. Долго не думая, я вынес её на улицу, уходя с ней подальше от дома. Не знаю как описать вам то, что я ощущал, ибо нельзя подобрать подобных слов. Будто опустошенность, но какая-то целенаправленная, имеющая за собой причины. Странноватое чувство, честно говоря. Я часто говорю сам с собой, но этим вечером мне совсем не хотелось иметь монолог. Меня не противило от себя, но я не хотел задавать своему разуму одни и те же вопросы. Иного он не ответит. Я поставил коробку на песок, поджигая сигарету спичкой. Закат млел на фоне размытого неба, поэтому солнце виднелось плохо. Пока я наблюдал за бежеватого оттенка коробкой, в моей голове прокручивались слова, сказаны Саной. Я всегда ценил память о ребятах и всегда старался избегать её. Возможно, я просто не хотел сталкиваться с этой проблемой. Я не могу сделать вывод. Сделав ещё одну затяжку, я зажёг новую спичку и кинул в коробку. Я не был огорчён. Это был момент, когда все чувства и страдания горят вместе в одной коробке, которая столько лет пылилась на чердаке. Я не исключаю вероятность, что завтра я буду биться в сумасшедших конвульсиях, узнав о том, что сделал. Но сейчас, под воздействием успокоительных, я мог рассуждать по нужде. Я эту нужду определил. В итоге я понял, что память и воспоминания это разные вещи, влекущие за собой страшные последствия. Я не могу вечно быть прикованным к своей памяти, как бы я этого не хотел. Я буду помнить, но не вспоминать. [Он лишь докурил свою сигарету, оставив окурок рядом с коробкой «памяти». Вспомнив те слова поздно вечером, он допьет свой кофе с корицей и ляжет спать, под телевизионное шоу в своей гостиной. Хороших тебе снов, Хо.]

Спустя 2 месяца

Сегодня второе ноября. Я решил убрать это место, так как давно сюда не приходил. Около двадцати лет оно было в таком ужасном состоянии, и вот, наконец-то я нашел в себе силы поухаживать за этим местом впервые после последнего визита. Немного убрав засохшие цветы и почистив фотокарточки, я присел на асфальт. Цветы сейчас дорогие, но каждому я принес по двум цветкам, как и нужно в этот день. Не получилось лишь с некоторыми угощениями, которые раскупают за неделю. Я просто немного забылся. Также мне удалось принести пару наших с парнями фотографий, и намного лучше будет, если я оставлю их на нашем общем месте. Возможно, я должен был быть сейчас вместе с ними, но увы, люди и события расположились по-другому, не по моему желанию. Я никогда не забуду тот день, и ту ужасную стычку машин. Но я знаю, что они рядом со мной и видят всё, что происходит в моей голове. Двадцать лет назад я потерял их в автокатастрофе на окраине Сеула. Машина выехала из лесной тропы и врезалась в наш автобус. Я сидел на заднем сидении один, отделавшись тазобедренной травмой и сотрясением мозга. Как мне позже сообщил врач, Чан, Хёнджин, Феликс, Джисон и Сынмин погибли на месте. Чонина и Бина не спасли, было утрачено слишком много крови. Вы не представляете сколько успокоительных мне вкалывали в течение той недели. Настолько чувство вины и жажды всё исправить было сильным, что я бился в истерике, умоляя доктора вернуть меня на день назад. Это было так глупо. Лишь сейчас понимаю, что я был жалким, маленьким человеком, не в состоянии что-то сделать. Они ведь уже были мертвы. Посадив на каждую могилу по цветку камелии, я полил их водой с бутылки и сам отпил пару глотков. На улице было пасмурно, но, несмотря на это, на кладбище было много людей, которые пришли помянуть своих близких. Я долгое время всматривался в фото парней, которые были выгравированы у них на надгробиях. Невзначай я стал думать, что прошло совсем мало времени. Хоть я и понимал, что время слишком обманчиво уводит самые лучшие моменты нашей жизни. А на вопрос: "закончила ли Сана свою книгу?", я вам отвечу. В тот самый вечер она дописала свою книгу. Дописала, и с пустыми мыслями повесилась в собственной квартире. Как сообщил позже следователь, она оставила 368 листов воспоминаний на своём столе, пронумеровав каждую до последней. Не спрашивайте, как я это пережил. Я не пережил. Также, как не смог пережить их смерть.