И приходи, обсудим

Телефон завибрировал в кармане, как только он вышел из машины. Первое возникшее недовольство, что жена решила потревожить его в рабочее время, сменилось удивлением — номер был записан в контактах совсем недавно. «Комик» мигал на экране пару секунд, потом сбросил звонок, подумал недолго, дав ему время захватить с заднего сиденья деловой портфель, и почему-то решил всё же перезвонить. — Утро доброе, не отвлекаю? — сказал Антон из динамика, видимо, заметив отсутствие гудков. — Привет, нет, — Арсений прижал гаджет плечом к уху, убрал в карман пальто ключи от автомобиля, — я рад тебе. Собеседник выдохнул так облегчённо, что его чуть не снесло этой волной тоже, потом улыбнулся, судя по изменению интонации: — Отлично. Ты сейчас в чём? — Повтори? — он резко остановился в шаге от двери в здание. Вторник, будний день, девять утра. Вокруг сновали коллеги, а кое-кому приспичило вывести его из равновесия. Мужчина мысленно молился, что вопрос прозвучал только в воображении, что на самом деле любовник позвонил по другому поводу или имел в виду что-то иное. Однако ошибся. Тот поменял формулировку, но не суть фразы: — Что на тебе надето сейчас? Жар сначала окрасил скулы, затем спустился по позвоночнику мурашками к зоне паха. Тело отказывалось продолжать путь в зал заседаний, просилось в нежные руки, потому он так и продолжал стоять на улице. После паузы, проглотив возбуждение, как ком в горле, ответил глухо: — Полагаешь, это телефонный разговор? Спорить не моглось, поддерживать игру прилюдно не хотелось. Оставалось только аккуратно намекнуть на неуместность флирта, который сработал одновременно слишком сильно и не сработал вообще. На другом конце рассмеялись. — Если тебе проще прислать фото, чем описать, то пришли, — Антон подождал, прервётся ли вызов, не получил реакцию. — Я просто вот смотрю на прогноз погоды, и фраза «ощущается как десять градусов» мне ни о чём не говорит. — Тишина того смутила, бодрость в голосе погасла. — Ты ещё тут? Арсений, осознав, что додумал реплику не в ту сторону, сложился пополам от смеха прямо на плечо подошедшему поздороваться Сергею Борисовичу, который растерянно похлопал его по лопатке и отстранился. — Иди, я догоню, — шепнул он коллеге, затем вернул внимание на терпеливо ожидавшего ответа абонента. — Тёплой толстовки вполне хватит, если ты не собрался гулять у реки. Свитер тоже пойдёт, но мелкой вязки, чтоб ветер не пропускал, и желательно потеплее, чем те джемперочки, которые ты обычно носишь. Если хочешь надеть футболку, то найди плотное осеннее пальто. — Да уж, — ласково откликнулся парень, — такой обстоятельный ответ определённо стоил звонка. Благодарю, пойду обыскивать шкаф. Возбуждение схлынуло, уступив место заботе. Мужчина вовремя вспомнил, что вечером они пересекутся, потому уточнил: — Поймать у метро какого-нибудь? Морально он уже принял отказ, тем не менее, скрипнув, вероятно, дверцей шкафа, Антон сказал иное: — У тебя «Белорусская» по дороге? — Да. — «Если сделать небольшой круг в пятнадцать минут, то по дороге. Уверен, это считается». — Тогда к семи примерно подъеду. — Договорились, — улыбка осветила его лицо. Солнце, спрятанное тучами, наверняка позавидовало бы такой яркости. — Ещё раз спасибо за помощь, дня хорошего, — проговорил собеседник и положил трубку. День действительно уже сейчас показался хорошим, ведь начался с приятных эмоций. Начался с молодого человека, который нашёл дурацкий, оттого умиливший повод выйти на связь. Звонок не смутил, поскольку был не вмешательством в жизнь, а частью того самого «другого», о котором Арсений периодически думал, которое выходило за рамки их общения как клиента и проститутки. Вечер обещался стать не менее прекрасным. Сергей опустился на ненавистное кресло, достал коробочку с наушниками, телефон, уставился на спину впереди сидевшей женщины, толком её не видя, потому что думал о другом. Он точно слышал смех. Самый настоящий. Его приятель, не дотягивавший до звания друга, который не повеселел даже под градусом, в голос хохотал из-за того, что сказал тому неизвестный собеседник. Второй факт логически вытекал из первого: виновницей перемен в коллеге была не пассия, поскольку никакой, даже очень качественный секс не менял людей настолько, хотя он толком не смог бы объяснить, в чём состояли эти перемены. Арсений Сергеевич по-прежнему мало разговаривал, прятал переписки и держал дистанцию, однако двигался, разговаривал, смотрел теперь как-то расслабленно, спокойно, а ещё в радужках того иногда плясало нечто игривое, собственно, и вызвавшее когда-то мысли о любовнице. Сегодня же мужчина убедился, что ошибся, и запутался окончательно. Угасший после встречи в баре интерес вспыхнул с новой силой.

***

Антон, увидев знакомый автомобиль у автобусной остановки рядом с выходом из метро, ускорил шаг, приветливо размахивая рукой, забрался на переднее сиденье, подправил то под свой рост, скинул в ноги рюкзак. Разглядывая голые, усеянные мурашками от холода предплечья, открытые футболкой, Арсений не спешил трогаться с места, однако его негодование в упор не замечали. Эмоцию пришлось озвучить: — Пальто где? — Да и так нормально, — пожал плечами парень, затем повернул на него голову. Тот выдерживал злой взгляд с титаническим равнодушием дольше минуты, пока вдруг не дёрнул уголком рта. Маска треснула, улыбка засияла в полную силу. — Зараза, всю схему мне сломал! Я ждал другую реакцию. — Пальто, говорю, где? — процедил мужчина, получил в ответ указующий жест на рюкзак и только тогда наконец завёл двигатель. Расслабленность потихоньку возвращалась, он хмыкнул. — Какая по плану должна была быть реакция, если не секрет? Пассажир потянулся, хрустнув позвонками, откинулся на спинку: — Обида на то, что я не считаюсь с твоими рекомендациями. В крайнем случае — молчаливая грусть или злоба, — его сосредоточенное на дороге лицо обвели пальцем. — Я не рассчитывал только на осуждение.

***

Они опустошили бутылку до середины, когда парень вдруг сменил отвлечённую тему беседы на нечто, того явно волновавшее, судя по тону: — Много у тебя друзей? — С десяток, а что? Арсений, сидевшей на стуле в домашней одежде напротив второго, занявшего кровать, отставил вино в сторону, показывая, что слушал со всей внимательностью. Антон допил содержимое своего стакана, передал тот ему, не попросив жестом добавку, затем нахмурился: — А близких? Таких, которым ты мог бы рассказать про меня, — закусив губу, помолчал, затем уточнил: — По пьяни, например. — Я, что, похож на… «…человека, который делится личным с посторонними» договорить не дали, перебив: — Похож, поэтому и спросил. Проходили уже. — Нет таких. Он поморщился не из-за чужой доброй насмешки или факта, что круг общения состоял фактически из знакомых, а из-за того, что не помнил толком их прошлую встречу. Видимо, тогда произошёл не только секс. — Хорошо, — ему одобрительно кивнули. — Мне не хотелось бы, чтобы ты… распространялся. — Я тебе не инфекция, ладно? — поморщился снова, уже в ответ. — Своя голова на плечах есть. Антон рассмеялся, щёлкнул пальцами, будто озвучил щелчок, случившийся в мозге, полез в телефон, записал, видимо, шутку, затем поймал осуждающий взгляд и без просьбы выключил гаджет. Арсений осмотрел того и исправил интонацию с негодующей на покорную. Как сказал бы дрессировщик, выгнулся и прогнулся обратно: — Мог просто попросить, чтоб я не говорил о тебе. — Мы разве уже дошли до этапа, когда моего «хочу» тоже достаточно? Заметив ненавязчиво брошенное «тоже», опознанное как нейропрограммирование, мужчина закинул ноги на чужие бёдра и улыбнулся: — Можем проверить, если придумаешь желание. — Это флирт или мне показалось? — изумлённо поднял бровь парень, в остальном не выказав ни грамма удивления. Тот как бы сказал на самом деле: «Я понял, что это флирт, засчитал его как попытку, но не могу не подколоть, надеясь пробить тебя на смущение». С него сняли носки, накрыли стопы широкой ладонью, сощурились в ожидании, а он, всё осознававший, видевший, перед ответным словесным броском тем не менее покраснел: — Если ты сейчас скажешь, что это было плохо, получишь пяткой в челюсть. Партнёр перехватил шутливое намерение, поймав его щиколотку, сам поднёс ногу к губам, поцеловал в круглую косточку лодыжки, вернул конечность на место. Мужчина понял, что отвлёкся на жест, когда перед глазами пощёлкали, и растерянно моргнул. — У тебя лицо выключилось минуту назад, — хмыкнул второй. — Инсульта нет? Улыбнись-ка. — Ты со своими шуточками… Порыв повторить угрозу опять перехватили. Антон уставился на него с чем-то очень живым и горячим в радужках, но не похожим на насмешку или страсть, и начал выцеловывать обнажённую стопу. Будь прикосновения мягче, ему стало бы щекотно, однако те казались идеально выверенными, потом на изгибе подъёма губы сменились языком, а нечитаемый взгляд остался тем же. Другой ногой Арсений провёл по худому бедру, дошёл до ширинки, где его встретило возбуждение. Для человека своей профессии любовник как-то слишком легко заводился — и это был несомненный плюс. — Мы отвратительны, — проворчал он, прикрывая веки. — Неправда. По крайней мере с моего ракурса очень красиво. Открыв один глаз и сев прямо, мужчина цокнул: — Прекрати мне самооценку латать, а. — Ноги верни, — рыкнул Антон, потом, получив затребованное, ухмыльнулся. — Я не виноват, что она у тебя не адекватная и любой мой комментарий звучит, как попытка её чинить. — Брось, — пришлось открыть и другой глаз, чтобы оба закатить, — ты же контролируешь каждое своё слово. Сложно, что ли, градус комплиментарности убавить по просьбе нанимателя? — Встань. Арсений покорился вполне осознанно, с интересом даже, и получил глухой из-за ткани штанов, но ощутимый удар по ягодице, от которого вскрикнул: — За что! Суровое лицо парня выдержало не дольше десяти секунд, потом, уже во второй раз за день, треснуло от улыбки. Его приобняли за талию и усадили на колено, как ребёнка: — Прекрати так делать, ну. Я не могу играть в игру, где не соблюдаются правила. У тебя могла быть всего одна логичная реакция, откуда другая вылезла? Сердце кольнула не обвинительная интонация, не сама фраза, а смысл, который та несла. — Не можешь играть — не играй. Какие проблемы? — огрызнулся он с неуместной злобой. — И за что мне прилетело всё же? — За препирательства. — Не было такого, — уверил Арсений, положив руку на сердце. В ответ звонко рассмеялись. Антон мог говорить что угодно, реакцией при этом показывая довольно явно: тому нравилась его непредсказуемость больше, чем внешность. Собеседник задумался, после паузы принялся объяснять: — Честно говоря, я уже сейчас фильтрую комплименты. Обычно люди предпочитают постоянно слышать, какие они страстные, красивые, умные, сексуальные… — Тот осмотрел его оценивающе, качнул головой. — Мне иногда кажется, что ты рычишь как раз из-за того, что и так всё знаешь. Значит, самооценка-то в порядке, а вот я, наоборот, не знаю, как с этим работать. — Антон, — посерьёзнел и он, тронул чужой подбородок, — я разве говорю с тобой, как со шлюхой? — Нет… — откликнулись осторожно. — Тогда почему ты пытаешься общаться со мной, как шлюха? — Потому что я и есть шлюха, радость моя, — смиренно улыбнулся молодой человек. Тело дрогнуло от отвращения. Мужчина выпрямился, одним рваным жестом смахнул костюм в дорожную сумку, надел на указательный палец ключи от машины, перестав чувствовать в крови алкоголь, и двинулся к двери. Антон преградил ему путь в прихожую, раскрыл руки, однако вместо объятия получил шипение: — Пропусти. — Что я такого… — Пропусти, сказал, — прошипел Арсений злее. Парень опустил голову, потом руки, обхватил себя за локти, будто пытался согреться. Он со спины накинул на того осеннее пальто, как на длинную вешалку. — Собирайся, доброшу куда-нибудь. — Я верну тебе… — начал было купленный человек, но сам заткнулся, когда услышал его цоканье. — Не надо мне ничего возвращать. Ты свою часть сделки выполнил — явился, время провёл. Не твоя проблема, что я не хочу сейчас здесь находиться. — Поедем тогда… — не оборачиваясь, замямлил собеседник, и снова не успел закончить фразу. — По домам. Стоило повернуть ключ, как его поймали за плечо, развернули к себе: — Мы ещё увидимся? — не получив ответ, Антон совсем робко огладил щёку костяшкой. — Поговори со мной, красавица, не обязательно вот так всё бросать. — Это же тоже притворство, да? — поморщился Арсений, затем убрал прикосновение, пока не поддался. — Что вызывает такое отвращение? — Серо-зелёные радужки бегали по лицу в поисках объяснений. — Я? Чужие мимика, интонация, язык тела выдавали боль, усиливавшую его собственную, и обе они не укладывались в голове. Тем не менее он нашёл что сказать: — Нет, то, кем ты себя считаешь. И то, кем считаешь меня. — Он кивнул вглубь номера. — И вообще всё вот это, — затем обвёл пальцем эмоцию, которую демонстрировали, брезгливо скривился. — Перестань имитировать расстройство, у тебя и так достаточно клиентов. Жду в машине.

***

Антон молча сел к нему на пассажирское место, молча вынес пять минут неспешной езды к метро, молча открыл дверь, потом захлопнул обратно, вернув салону полумрак, и закусил нижнюю губу, глядя перед собой. — Если ищешь аргумент, почему нам следует вернуться, то не надо, — холодно бросил Арсений. — Ищу, как взять с тебя обещание о встрече, не сделав хуже. Отвернувшись, водитель тоже уставился на дорогу: — Тут нельзя парковаться. Иди, хорошего вечера. Он не мог понять, почему определял чужое загнанное дыхание как проявление страха, чего второй мог бояться или зачем создавал впечатление, что боялся. Слушал, слушал, а главного не замечал — что теперь не верил партнёру ни на грамм. Тот дёрнулся вбок, к нему, был остановлен выставленным предплечьем. Мужчина откликнулся на резкость порыва, а не на само намерение, однако вкупе всё происходящее выглядело до жути невежливо по отношению к парню, который, что-то шепча, склонял к нему голову, пока не пощекотал кудрями щёку, затем зачастил: — Объясни мне, красавица моя. Объясни, пожалуйста. Я не понимаю, как с тобой взаимодействовать, как исправлять ситуацию, потому что в принципе не понимаю, на что именно ты среагировал. Его трясло, и это чувствовали на таком расстоянии. Слова хлынули напрямую из раненного сердца, как кровь из открытой раны: — На факт, что с твоей точки зрения я просто мужик, которому хочется новенького. Хочется чувствовать себя более красивым, желанным, забавным даже, пожалуй, чем есть на самом деле. Я и так не самый образцовый человек, а ты каждой милой фразочкой делаешь из меня похотливое животное. — Арсений зажмурился. — И особенно бесит, что ты прав в своём мнении, потому что фразочки работают. — Я не считаю тебя животным. — Но дрессируешь при этом, — парировал он, в ответ услышал тяжёлый вздох. — Давай называть это помощью с привыканием. Сказал же уже, ты не похож на тех, с кем приходится обычно… — Тогда перестань общаться со мной, как с ними! Перестань делать то, что не хочешь, только потому, что это якобы нужно мне! Щёку боднули лбом, затем кожа ощутила, как парень нахмурился: — Я не понимаю. — Чего именно?! — Мужчина откровенно орал на того, кто почему-то не спешил испуганно отшатываться. — Что разжевать ещё подробнее?! — Из него и так вытащили больше, чем имелось в душе. Выворачивать было попросту нечего, оттого необъяснимая боль разрасталась до истерики. — Ты покупаешь проститутку, а потом просишь её перестать быть проституткой, — растерянно откликнулся собеседник. — Изначально тебе нужна была конфиденциальность, да, понимаю, но сейчас этого будто мало. Будто того, что я могу дать, недостаточно для твоих потребностей. — Предплечья покрылись мурашками прежде, чем прозвучал вывод. Оба поняли, к чему второй вёл, раньше, чем была поставлена точка. — Будто тебе нужен не я. Однако проблема заключалась как раз в том, что ему требовался именно Антон. Не абстрактный верхний, не сам секс даже. Эта мысль, наконец дошедшая от сердца до мозга, так испугала, что Арсений отстранил от себя партнёра и перевёл взгляд обратно на дорогу: — Иди, пока метро не закрылось. В гробовой тишине мерно тикали поворотники, капая, как вода, на оголённые нервы, дрожь становилась всё сильнее. Они расставались. Сейчас и, видимо, совсем. Он одновременно желал остаться в одиночестве и боялся того, что случится, когда мысли потеряют слушателя. Когда пропадёт человек, понимавший его демонов лучше кого-либо. Когда исчезнет причина улыбаться и чувствовать себя живым. Когда ему снова станет паршиво. Парень послушно взялся за лямку рюкзака одной ладонью, другую положил на ручку двери и проговорил еле слышно, будто не надеялся получить ответ: — Я хотел бы поцеловать тебя. «На прощание», понятное обоим, повисло в салоне клубком дыма. — Правда хотел бы, — огрызнулся он, обернувшись, — или это формулировка, которая всегда работает? Пассажир покачал головой, разочарованно выдохнул, открыл путь наружу и уже почти вылез, когда с рыком захлопнул дверь. — Это формулировка, которая всегда работает, — процедил тот. — И которая с тобой не является ложью. В лжи же проблема? — Теперь на него смотрели не с мольбой, а с вызовом, граничившим с яростью. — Ты хочешь не просто честных объяснений иногда, но полноценной искренности? Не просто чувствовать, что сводишь с ума, но действительно сводить? «Да! Да, хочу!» Дёрнувшееся за поцелуем тело, вовремя остановленное, сказало всё за него, потому что движение заметили. Мужчина испугался того, как сильно не желал отпускать партнёра, каким необходимым тот успел стать к сентябрю, как глубоко забрался в душу. Поэтому ответил совсем иное: — Можешь ты уже свалить домой наконец? — Не могу! — обессиленно взвыл Антон. — Пытаюсь, но не могу, хотя ты в упор отказываешься это замечать. — Тот выключил аварийный сигнал, отпустил рюкзак, уселся поудобнее. — Разворачивайся, мы едем в отель. — Нет, не… — Кость, — гаркнул второй, — выбор прост: либо я имею тебя на кровати, либо имею прямо здесь, матерясь на низкий потолок. Свидетели нам не нужны, так что разворачивайся. — Положив руку ему на колено, говоривший провёл ту по внутренней стороне бедра до паха. Он не ожидал новой попытки себя тронуть, потому ослабел настолько, что прикрыл веки. Чужой голос зазвучал снова, ближе, твёрже, властнее. — Делай, что говорю. Слушайся. — Хочешь отработать деньги? — Как попытка сопротивляться приказу, заставлявшему кровь кипеть. Внезапное возбуждение смешалось с выпитым вином и облегчением от понимания, что его отказались покинуть, в дурманящий коктейль. Мочку больно прикусили, будто намеревались насильно вернуть в реальность, затем шепнули: — Хочу лишить тебя возможности сидеть на ближайшие сутки вместо словесных объяснений, почему ты кретин. Мужчина не удержал на губах выдох, когда ногу требовательно сжали, усмехнулся: — Бережности не будет? — Не-е-ет, радость моя, — ядовито прошипел партнёр, — либо искренность, либо бережность. Почему мы ещё стоим? Вслепую включив поворотник, Арсений распахнул веки и, пока ехал те же пять минут обратно, не мог перестать думать о ладони на правом бедре, которая никуда не делась. В общей сложности мысли собирались в одно «спасибо».

***

Антон чуть ли не за грудки втащил его в номер, который не успели убрать, а, может, и не планировали убирать, прямо в верхней одежде повёл дальше по прихожей. Обещанная грубость проявилась ещё на этапе прелюдии: миновав губы, второй вцепился ему в шею без прежней боязни оставить следы — наоборот, казалось, даже с намерением наследить позаметнее. Зубы оставили дорожку красных пятен от линии челюсти до груди, там прикусили сосок, вытащив разом и скулёж, и жест — он потянулся к кудрям. — Не собираюсь мешать, — пояснил, потому что руку поймали до достижения финишной отметки, — просто тоже хочу поучаствовать. Партнёр поднялся до поля зрения, снял футболку через голову и откинул к остальной одежде. Потом улыбнулся на долю секунды — и его ошарашило увиденное в темноте. Это была та же улыбка, что встретилась в диалоге о болтливом журналисте, нёсшая в себе след зарождавшейся влюблённости. Если Антон мог сымитировать ещё и такое, тому следовало присудить награду за актёрское мастерство. Однако Арсений сложил воедино чужую настойчивость сегодня, потребность говорить, пока проблема не будет решена, обычную нежность, мелкую, едва заметную в отличие от остального намеренного флирта, интерес к нему как к человеку, страсть, которую чувствовал сейчас, когда тело готовили к проникновению, которой верил. И удовлетворился сделанным выводом: эмоция была адресована не кому-то постороннему ни в прошлый, ни в этот раз. Потому он разрешил себе реагировать на происходящее так, как телу заблагорассудится, и тут же захлебнулся звуком, вырвавшимся из груди. Горячие губы оторвались от внутренней стороны бедра, второй выпрямился, насколько позволило сидячее положение: — Если это был стон только что, я запрещаю тебе стонать со мной как-то иначе. Если нет, дай мне минуту — нарыть в рюкзаке смазку. — Вместо ответа мужчина свёл ноги, обняв чужую талию и так удержав, парень ухмыльнулся, навис над ним. — Не жалуйся потом, что я не предлагал, — и вошёл, понадеявшись на одну только слюну в качестве лубриканта, на что, само собой, получил шипение. — Больно? — Нет, — выдал Арсений, не подумав, затем исправился: — Да. — Затем ещё раз: — Нормально, не останавливайся. — И этот человек мне про притворство смеет говорить, — недовольно проворчал Антон, покидая тело, после чего вернулся уже с тюбиком. Его собрались было перевернуть на живот, но встретили слабое сопротивление и не стали спорить, разместились на прежнем месте, вторглись, прикрыли веки от удовольствия. Этого показалось недостаточно. «Ты больше не хочешь целовать меня?» Арсений просяще тронул чужую скулу. Чуткий партнёр подался ближе, накрыл губы своими и так больше не отстранялся, даже когда чуть не задохнулся, ускорив темп. Не жалея ни прокуренные лёгкие, ни мышцы, ни его задницу, тот вколачивал в тело заодно с собой мысль «мы не просто клиент и шлюха». Она была в каждом толчке, в каждом жадном глотке воздуха и не менее жадном поцелуе. Тогда-то понимание сформулировалось до конца: не анальный секс сделал Антона притягательным, а сам Антон наполнил секс эмоциями, смыслом. Наполнил его и так, казалось, полную жизнь всем — от злобы с омерзением до нежности со смехом и восхищением. С искренней симпатией, которая сделала его одновременно и импульсивным, и спокойным. Цепляясь за мягкие волосы, звуками выражая то, на что не нашлось бы умения говорить, он чувствовал в чужой дрожи собственную признательность за взаимность. Потому что они оба не смогли сегодня друг друга отпустить: один — мысленно, другой — вслух. Перед сном прижавшись к тёплой груди, ставшей самым безопасным местом на земле, Арсений улыбнулся мысли, что из него изгнали только напряжение и отвращение, оставив всё остальное. Чувство, обнаруженное час назад в машине, никуда не делось и имело привкус горячего молока с кусочком масла, мёдом и щепоткой соды, которое мама делала ему в детстве, и шоколадного печенья в кофейне за углом здания работы, пахло, будто затушенная свечка, светилось внутри малахитовыми оттенками, как прожилки в серых радужках парня. Ему нужен был именно этот человек, а о том, что это противоестественно, почти противозаконно и отвратительно, он подумает когда-нибудь потом.