Остры ли на деле губы?

эти губы причиняют самую сильную боль ... ... в моих глазах только красные-красные губы моей мечты

***

      Красные стрелки и красные губы, и те накрашены, выведены остро, как и слова порой вылетают из этих ярких уст, — о, Исаги был очарователен также, как гейши очаровывают своей фарфоровой красотой утомленного серыми буднями мужчину. Кимоно еле держится, так и норовит сползти с плеч мягко, словно шелк меж пальцев, но он не замечает, расслабляет пояс, и открываются взору тонкие ключицы с шеей, чистой и бархатной на вид. Кайзер видит даже, как бьется маленькая жилка, и так к ней хочется припасть губами, ощутить под ними пульсирующую жизнь, а лучше — вцепиться и поцарапать зубами. Михаэль откладывает сухую помаду и кисть, пройдясь в последний раз по полным губам. В нем такое сильное желание свой труд размазать по щекам и подбородку, испачкать губы губами и языком слизать остатки, но он держится, любуется, а Исаги улыбается, и каждый взмах его ресниц выдает довольствие вниманием. — Ты очень красивый, — делится будто сокровенным, хотя никогда этого не скрывал, говорил всегда прямо, потому что для него Йоичи был красивым, а прятать правду нет смысла. Да и говоря откровенно, смысла нет ни в чем, но в этом прелесть жизни. Нет смысла, а становится приятно даже самому себе, когда эти слова срываются с губ. Если искать во всем смысл, кропотливо, в жажде узнать, может, истину, то существование в этом мире бы не казалось настолько желанным. Но может, смысл для Кайзера — присутствие рядом Исаги, и только тогда жизнь стала приятнее? — М-м-м… Да? Михаэль гладит его щеки, а на вопросительную интонацию качает легонько головой. Это не незнание и неверие, просто Исаги любит его изводить, дразнить, и он прекрасно осведомлен, какой азарт в нем просыпается — этими губами, этими глазами, стрелками и белоснежными щеками. Неспроста же он подошел и предложил: «Накрасишь меня, Михаиру, в стиле о-сирой?» Йоичи знает, что одним простым вопросом, для Кайзера в этом мире остается только он, и ни в чем он не получит отказа. — Тебе нравится? — Исаги ведет плечом и юката сползает уже окончательно. Кайзер не выдерживает, наклоняется, чтобы оставить на нем поцелуй, легкий, щекотный, как если бы он провел пером. Касается уха, когда отвечает, а от теплого дыхания пробегают мурашки по телу: — Очень. «Под твоими руками все завянет, у всего заберешь жизнь, но отчего же я — расцветаю?» — думает Исаги, гадает, но забывает в готовности отдаться полностью, всю свою душу, этим рукам. Йоичи обнимает его за шею, притягивая его ближе. Знает, что неудобно, знает, что обоим уже хочется большего, потому обнимает, чувствуя, как кончиком носа ведут под челюстью, а губы за ухом касаются чувствительного места, чтобы действовал, дал ощутить крепкие, но нежные руки, больше сухих губ и влажного языка, ощутить все тело на себе тяжестью и жаром, что сейчас внизу живота. — Почему же не действуешь? Тянет синие пряди, хватает их в кулак до приятной боли. Волосы у Кайзера шелковистые, и пахнет от них фиалками — у Исаги кружит голову от него, или от дурмана, жара и близости. Цветочным ароматом веет от волос, но — синие розы на шее с шипами и лозами, кожа веют, он покрывает красным совсем чуть-чуть, возжелая запомнить нежность терний — хрупкость их и покорность, острые иглы уже затуплены о собственные чувства. Запечатлены поцелуи его ярких губ, но зубы мимолетно дразнятся и царапаются. Больше. Быстрее. Не заставляй меня ждать. — Не дашь мне даже насмотреться? — Не знал, что ты такой медлительный. Михаэль не ведется, дотрагивается до шеи, а на синем красный сочетается идеально. А может, они идеальны? Идеально дополняют, делают даже еще лучше; кто может усмирить, поддеть и заставить сходить с ума — только они друг у друга. Но задумываться о идеальном, когда идеал каждый свой, слишком возвышенно и требует больше времени. А Кайзер просто знает — они ощущаются безупречно в жизни друг друга, думать здесь нечего, а на остальное — плевать. Они станут у других помехой на их идеальном пути, в их, казалось, идеальном мире. Стереть красный след, размазать резкие линии, что делают губы опасными в своей выразительности — те точно клинки, о них не сложно порезаться. И он режется своими губами и языком, а краска потечет — и будет то кровь. Целует страстно, глубоко, испивает весь воздух, чтобы задыхался от него, чтобы искал спасения, дышит им и наслаждается, искушает, как запретный плод, как ядовитую ягоду, не побоявшись умереть… умереть… Исаги стонет в терзающий его рот, языком сталкивается с языком Кайзера, а тот мажет губы красным, попадает помада на подбородок, но изголодало продолжает целовать, посасывать кончик языка, дразнясь и играясь, измазавшись в краске, едкой такой же, как и его высказывания. Его пытаются оторвать от себя с силой, от уже пульсирующих губ, за синие пряди дергают, но он только прокусывает губу назло, тут же слизывая капельку крови, словно извиняясь. Но Кайзер доволен, не чувствует себя виноватым, дает маленькую надежду — глотнуть воздуха. Смотрит на размазанный контур губ, блестящие, с ранкой на нижней, и поддается вперед, чтобы вновь схватить их в плен, искусать и обласкать — от сильного желания и вида этого красного пухлого рта уже давно тесно в штанах, а низ живота тянет. Йоичи знает наперед, видит по потемневшим глазам, резво поднимается, толкая его в сторону кресла, и Михаэль падает в его мягкость. Они оба тяжело дышат, у обоих грудь лихорадочно поднимается, как у только спасенного утопающего. Исаги делает глубокий вдох, встряхивает иссиня-черными волосами, и от резкого движения легкое кимоно падает к ногам. — Ты не можешь вовремя остановиться, верно? — улыбается почти невинно, стреляя своими синими глазами. Кайзер разводит ноги приглашающе. Он опускается на колени медленно, подложив ткань кимоно, втягивает большой палец в рот, когда Михаэль дотрагивается до его когда-то строго очерченных алым губ. Ладонью ползет по бедрам, сжимает ощутимый стояк, а другой — обхватывает щиколотку. Йоичи нажимает на возбуждение, не забывая языком ласкать подушечку пальца. Кажется, что даже его тонкие плечи зарумянились, а соски затвердели. Михаэль давит на зубы и раскрывает его рот. Вжикает молния брюк. Исаги кусается не сильно, но ощутимо, сомкнув зубы на пальце. Кайзер хмельно на это улыбается, довольно так, будто наслаждается небольшой болью. И глаза его уже заволокло дымкой, только горят в них огонек страстного желания, а огонек этот освещает путь, который приведет его… Куда? Он проводит по нижней губе, на которой маленькая ранка, а Йоичи хоть и хмурится из-за неприятного ощущения, но поддается вперед, тянется к нему, держась за колени и удобнее устраиваясь между разведенных бедер, облизывается и ловит взгляд на своих губах. Он обхватывает ладонью твердый ствол, двигается вверх-вниз, и касается губами, не сводя с лица Кайзера глаз, видит, как приоткрывается его рот и как он следит за движениями. Йоичи высовывает язык и, слизав еле заметный красный отпечаток помады, ведет до самой головки, дразнит блестящее от предэякулята отверстие уретры самым кончиком. Рука Михаэля дергается, но он только сжимает подлокотник кресла. Розовая головка погружается в горячий рот, идеально ложится на шершавый язык. Медленно Исаги берет больше, втягивает щеки и двигает головой. Михаэль все-таки кладет руку на его макушку, ласково поглаживает и перебирает пряди, и Йоичи млеет от его заботы и под его вниманием заводится еще сильнее, скрещивает бедра, но себя не трогает, знает, что Кайзер любит делать все сам, и заглатывает член, головка проезжается по нёбу, тот выдыхает и сжимает волосы в кулак, давя на голову. На глазах появляются слезы, они скапливаются на ресницах, а за белилами на щеках краснеет румянец. Он смаргивает слезы, часто моргает, когда Кайзер двигает бедрами и вбивается в него, держа его и не давая отстраниться; от этого стрелки размазываются и слезы окрашиваются в красный. Исаги давится и задыхается, но приятно, так, как он и хотел, упирается носом в лобок и с наслаждением слушает вдохи и шепот с одобрением. Кайзер его хвалит и говорит, как он хорош, прекрасен, красив сейчас, какой он молодец и как старается для него. Да, Ками-сама, да, если Михаэль так считает… Если даже у него сводит челюсть, текут слезы со слюнями, слипаются ресницы, все стрелки размазаны, а белый тон смылся и остался пятнами. Ему только от Кайзера и нужна похвала, только от него нужны комплименты, эти слова; только для него он старается, для него готов хоть каждый раз красить губы помадой, зная, как ему они нравятся. Это чертовски возбуждает — делать приятно любимому человеку. Исаги тазом упирается в кресло, трется возбужденной плотью, пытаясь так сделать себе немного легче, но даже не думает дотрагиваться. Кайзер потом его похвалит и за это. Яички поджимаются, живот Кайзера напрягается, и Исаги понимает — предел. Хватка на затылке ослабевает, он выпускает с влажным и пошлым звуком член изо рта, ниточка густой слюны тянется, но тут же обрывается, и подставляет губы, пачкая их и щеку с подбородком в семени. Михаэль кончает с тихим стоном, а когда Йоичи выжимает из него последнюю каплю, с удовольствием откидывается на спинку кресла, переводя дух. Он смотрит, смотрит с таким благоговением на его лицо, на белесую жидкость на его красных и припухших губах, следит, как Исаги массирует челюсть, а потом большим пальцем вытирает уголок рта и слизывает сперму. Наплевав на все это, Кайзер, видя, как извелся Исаги, подхватывает его и поднимается сам, и тот с радостью обхватывает его талию ногами, хватаясь за плечи, прижимается к нему и целует, хихикая, когда сквозь поцелуй Михаэль чертыхается и ногой отбрасывает кимоно. Спиной оказавшись на мягкой кровати, не прикрывается, не скрывается, под жадным взглядом нежится, пока Кайзер избавляется от одежды, выглядя чуть ли не настоящим хищником. Только с ним такой, и друг с другом — идеальные и распускающиеся лепестки.