Поле цветов

— Лучше не курить пару дней, легкие жечь будет, — это первое, что этот ебучий мудак говорит, когда Валентино заходит на собственный этаж с желанием только отдохнуть или сдохнуть где-то под пути к его мягкому траходрому. Вокс будто бы поджидает его, сидя на диване в полумраке с бутылкой вина. Он бы был романтиком, если бы не воспринимал себя каким-то дурацким злодеем. Валентино фильмы и книги с такими пропускал. Вокса бы, личную домашнюю сволочь, тоже бы пропускал, да он сам притаскивается и торчит рядом. Каждый раз не в то время, особенно в последние блядские месяцы. Приходил и торчал на диване, пока Валентино омерзительно выкашливал в просторной ванной комнате блядские цветы. Приходил и потом болтал о своей рабочей хуйне, будто бы ничего не слышал, а ведь он не мог не слышать. Вокс просто идеально притворялся глухим, слепым и безбожно тупым, когда ему было это необходимо. Когда Валентино вырывал из горла ебучий аконит. Ему пришлось в первые дни разбираться, что за уродливая фиолетовая дрянь застряла в его легких. Уродливая дрянь, ничем не лучше Вокс, всё ему подстать. В первые дни просто внутри всё чесалось. Хотелось разорвать себе грудную клетку, хотелось разогнуть ребра, вскрыть себе лёгкие и вытащить всю эту хуйню из себя. И завыть от отчаяния. Валентино действительно пытался расцарапать себя, пытался продраться сквозь кожу, оставляя уродливые полосы от когтей. У Вокса те были помощнее, он бы мог помочь хотя бы. Но Вокс старательно делал вид, что ничего не происходит, что Валентино кашляет от кучи курева, что всё нормально. Вокс отлично это делал. Валентино косился на него и злился только сильнее, а потом сгибался, чувствуя, что каждый раз, как их взгляды пересекаются, цветы растут быстрее, становятся ярче, распускаются. Они вырывались через вечно регенерирующие лёгкие, оплетали рёбра. Валентино даже сдохнуть нормально не мог, чтобы это прошло совсем. Он трясся в ебучей лихорадке на своей постели и почему-то думал, что могло бы стать легче, если бы его дрожащее тело обнимали не собственные руки, а чужие. Вокс бы подошёл для этого, если бы не был таким отвратительным мудаком. Валентино вообще не хотел столько думать про Вокс. Не должен был столько думать про Вокса. От этих мыслей он чувствовал, как цветы тянутся по кровеносной системе, как они протискиваются во венам и закупоривают артерии. Он блять чувствовал, как нежные ядовитые лепестки щекочут изнутри кожу. Ублюдочный цветок был ещё и ядовитым. Вокс был тварью. Валентино чувствовал, что аритмия его убьёт. Или он когда-нибудь наебнётся, потому что все его конечности были вялыми и отказывались слушаться. Он не смог даже нормально вырвать цветок, когда тот прорвался через порезанную кожу. Это был тупой эксперимент, Валентино просто пытался узнать, насколько их много в нём. Вырвутся ли они, если сделать длинный разрез вдоль предплечья. Цветок вырвался, будто родился. Покрытый кровью и болью, уродливый, неуместно фиолетовый. Ебучая цветовая гамма для Ада. Неправильная, неправильнее был только синий. Он подумал об этом, а следующий выкашлянный бутон отливал знакомым оттенком. Слишком, сука, знакомым. Ужасно хотелось посмотреть Воксу в глаза и выдать ему эту хуйню, пусть делает, что хочет. Поставить в его кабинете перед его мониторами вазу с кровавой водой и цветами. Полюбуйся, специально для тебя собрал. Но это значило бы признать, что вся проблема в Воксе. И в том, что Валентино, блять, умеет чувствовать что-то, кроме желания и похоти. Что-то совсем тонкое и хрупкое, нежное, как лепестки, что-то, что заставляет чувствовать себя нуждающимся. Во внимании, поддержке и прочей бессмысленной ерунде от одного конкретного гандона. Валентино таким не был. Он просто немного приболел какой-то адской заразой. Зараза не была слишком раздражающей, даже когда у него зачесалась глазница, даже когда цветы проникли в его череп и решили выбиваться изо рта, носа, а потом прошли сквозь глазное яблоко, добивая его окончательной слепотой. Слева. Конечно они выбрали левый глаз, Валентино ненавидел его, когда пытался обрезать гладкий стебель. Он задыхался в ту ночь сильнее, чем обычно. Он точно умер в ту ночь от удушья, чтобы проснуться через несколько дней на полу в ванной, окруженный сдохшими цветами. Вокс скептично осмотрел его в тот же день и предъявил за пропущенные рабочие дни, будто его ничего в жизни после смерти и не волновало. Валентино чувствовал себя слишком вымотанным, чтобы язвить ему в ответ. И слишком уставшим. А ещё он совсем не хотел обрывать то короткое касание, которое Вокс соизволил ему выделить, положив руку на плечо. Вокс просто дернул его ниже, чтобы смотреть в глаза, но отпечаток его ладони остался выжженным клеймом, за которое Валентино хватался всю следующую неделю, пока цветы снова оплетали все его органы. Опять эта история. Он же умер, он даже почувствовал небольшое облегчение. Это не было выходом. Выход был совсем немного неприятный. — Обычно после таких операций теряется сама возможность наличия эмоциональной привязанности, — док в какой-то омерзительной дыре вещал монотонным голосом, будто вообще не испытывал эмоций. Валентино совсем немного хотелось, чтобы вокруг него, отвалившего кучу денег за все это, хоть немного побегали. Он тут умирал и страдал, в конце концов, можно было быть более участливым. Хоть кто-то мог бы. Хотя бы Вокс. Да пошёл он нахуй, даже не на хуй Валентино, обойдется, переживёт, пусть дрочит в своем чулане, раз ему только это нравится. Валентино, конечно, подписал всю хуйню и лёг на грязный стол в каком-то подозрительном подвали с едва ли отмытым кафелем. Пахло спиртом и хлоркой, а ещё немного кровью. И цветами. Кажется, он даже уснул до того, как ему вскрыли наконец грудную клетку в поисках источника заражения. Даже если источник заражения в итоге сидел на диване с бутылкой, украденной из личного бара Валентино, хотя ему даже не нравилось вино. Сидел и запрещал прямо сейчас курить, будто имел на это хоть какое-то право. — Откуда тебе вообще это знать, — Валентино затянулся, прошествовал к своему дивану и деловито сел подальше от Вокса. И зачем только припёрся сюда, кто его просил. В груди действительно жгло, неприятно, где-то там под слоем бинтом было больно. Не так, как больно от цветов, но всё равно неприятно. — По опыту, — Вокс не отрывал взгляда от выключенного телевизора напротив дивана. Их отражение там было размазанным и слишком тёмным. Он придвинулся совсем немного и протянул бутылку. Отказываться было глупо, Валентино фыркнул и приложился к ней, стоило только Воксу отпустить. — Легче? — Специалист нашёлся, это вино, с ним всегда легче, — Валентино выдохнул, неловко сжимая бутылку в руках. Ему хотелось остаться одному. Или не оставаться. Он не мог понять, а ещё не мог понять, что такое важное повисло в воздухе. Вокс пододвинулся ещё ближе. Валентино фыркнул. Дело было в том, что док напиздел ему, или в усталости, но ему почему-то всё ещё чертовски хотелось прижаться к этому отвратительному мудаку. Раз сидит здесь так близко, то пусть страдает. Валентино сократил расстояние между ними до минимума и скрючился, чтобы пристроиться головой на чужом плече. В нем всё плескалось раздражение от этого. Достаточно, чтобы так просто спросить: — Так тебе после кого вырезали? Радиодемон постарался? Вокс фыркнул, а потом глухо рассмеялся, расслаивающейся на помехи звуковой дорожкой. Он всегда так смеялся, если это было близко к какому-то нервному срыву, слишком надорванно и жалко было. Он деловито выхватил из рук Валентино вино, но пить не стал, только медленно выдохнул и покачал головой: — После тебя.