Бездарность.

А я недавно бросил в печку все свои тетрадки Видишь пепел? Там словечки в стройном беспорядке! Монеточка — Нимфоманка.

В какой-то книге вычитал: «Некоторые учатся писать, другие рождены для этого.» или услышал чёрт знает, где. А может и не так слова звучат, кто там вспомнит? Главное, суть. И смысл их — раскалённое железо, клеймо, которое впечатывают на лбу. С болью, сгоревшей кожей и запахом подпалённого мяса. С мерзостью исключительной. И это почти потешно, как люди смотрят в зеркала и видят лишь её, метку, которая чуть ли не всю твою личностью определяет (Боже, откинь в сторону всю глубину своей безмерной личностью, что же мы там могли не разглядеть под слоем пыли и боли?), «Бездарность», вот что ты есть, был и будешь. Это твоя вечная трагедия, исписанные листы бумаги, разлитые краски и годы потрачены за зря, чтобы в итоге увидеть лишь пустые слова своих собственных творений, всё в этом созвучие, которые смешиваются в ужасное, слишком тяжёлое для любых душ месиво. Оно кровоточит и болит, оно кричит и вырывается. Взгляни, чем ты стал в этой вечной погоне в поиске блеска света. Полуночный монстр, боящийся солнца, потому что когти никогда не дотянуться до неба, только если порвут его на лоскуты. Твой опыт, любовь и чувства, всё это становится ничем перед великими мира сего. Перед теми, кто сияет, кто благословлён музой, которая, увидев тебя корчит своё великолепное лицо в неприкрытом отвращение. В руках этих любимцев богов краска превращается в журчанье реки, завыванья ветра и настоящую, жгучую любовь. Ничего не стоит влюбится в прекрасную незнакомку с полотна, в её по-кошачьему хитрые зелёные глаза и изящные суставы пальчиков, чем оглянуться вокруг и действительно полюбить кого-то. Потому что её улыбки на холсте — неизменная реальность. Ты веришь этой чудодейственной краске в разы больше, чем собственным изумрудам-глаз. Или всё-таки дело в руках, что эту краску по бумаге размазывали? Неуклюжие и чёрствые слова складываются в строчки, которые собираются в строфы и всё это в памяти, мы всё это запомнили, как грязную правду. Пушкин писал: Нет, весь я не умру — душа в заветной лире Мой прах переживет и тленья убежит — И славен буду я, доколь в подлунном мире Жив будет хоть один пиит. Гений, талант. А я просто завистливая сволочь. В моих правах приносить лишь бесконечные извинения. И прав же оказался плут. Его поэму, образец, кладут в основу. Второе рождения великолепия русского языка. На меня пришлась его вторая погибель, я сам вкладываю себе в руки оружие и бью-бью-бью, пока не задохнётся. А вот где задыхается? Во мне или в ком-то? И всё-таки, о чём думал этот повеса, исписывая бумага, исчерчивая её. Правда ли верил в своё неизменное величие? Скажите на милость, почему в его случае талант и лавры на голову, а в моём прозябание в себе самом? Возможно, лишь в самом низу, можно понять, насколько высок склон, сверху вид смазывается и земли не видно, ты узнаешь, насколько болезненно падение — лишь упав. Откуда ему было знать, что значит взгляд на вершину горы, если он родился на ней, омываемый холодными ветрами и убаюканный хрустальной голубизной неба. А стоит ли того вообще взобраться в эту ввысь? Что я там увижу? Счастье или разочарование? О, вопрос, требующий новых размышлений, нового запала. А что есть у меня? Пепел. Да и пусть горят эти бездарные рукописи, вместе со всем, вместе с моей тлеющей душой и мыслью. Пламя не подозревает, что оно сжирает. К чертям годы, прожитые ради этих клочков бумаги, ради капли моей, моей собственной правды, посмевшей поселиться на этих страницах. Огонь потрескивает, демоны хохочут прямо из своего ада, потому что я и вправду забавное зрелище, как собака, гоняющаяся за своим хвостом. «Дуреха, его никак не поймать!» — хватая за кожаный ошейник и немного поднимая, засмеётся добрый хозяин. Кто же потянет меня? Или я и без того задохнусь в этом дыму, застелившим мне и глаза, и сердце? Я смеюсь и плачу. Во мне ни-че-го. Как в пустой в вазе, из которой выкинули засохшие цветы нелюбимого любовника. И даже о том, чтобы засушить в гербарий их не позаботились. И вовсе не важно, насколько смех выходит сломанным, и сколько рыданий из груди вырывается. Бумаги горят (черновики и конечная версия одинаково весело пожираются пламенем), забирая куски меня. Просто вот так, вырывая из меня что-то с мерзким звуком, но это уже почти не больно. В этом никакой проблемы. Лишь бы на могильной плите написали: «Писание моё есть весь я». Действительно, я прогорел дотла.