Успей всё сказать мне

      Как бы остервенело ни сражалась Люмин в Золотой Палате, доспехи Формы Духа всё равно калечили Чайльда сильнее. Пусть Путешественница и была единственной, кто владел едва ли не всеми стихийными приёмами даже без Глаза Бога, но нанести ему настоящий вред не хватало то ли сил, то ли жестокости. Она горела идеей честного поединка, каждый раз просила не поддаваться, смело вступая в открытое противостояние, а Чайльд попросту не мог ей отказать, снова и снова соглашаясь на спарринг, используя свою силу и проклятье — Глаз Порчи. И каждый раз он упрямо молчал о том, что пытался выстоять сразу против двух соперников, один из которых атаковал снаружи, а второй, куда более опасный и изощрённый в способах причинения боли, — изнутри.       Не зря говорят, что враг твоего врага — твой друг, так что Люмин, сама того не желая, словно объединяла усилия с Формой Духа. Отбиваясь от каждую секунду летящих в него молний, водяных брызг и колючих потоков холодного воздуха, Чайльд едва не стонал от бессилия: Глаз Порчи одалживал ему свою огромную мощь, но возвращать требовал с процентами и по капле выкачивал из Предвестника жизнь.       Он не мог на это повлиять, не мог остановить. Оставалось только терпеть, сжав зубы, и ждать, пока Форма Духа решит, что на этот раз с него хватит, и исчезнет, оставив на теле свои следы.       Тонкие тёмно-фиолетовые, где-то почти чёрные шрамы-зигзаги ползли по ребрам, плечам и спине. Их острые кончики словно протыкали насквозь вены и артерии, заставляли тело гореть в агонии, как если бы тысячи маленьких молний раз за разом попали в него и проникли под кожу. Он и правда был громоотводом, но только для Люмин: если бы вся звериная жестокость, с которой Глаз Порчи уничтожал его, каждую неделю обрушивалась на Путешественницу… Чайльд не был уверен, что она выдержала бы такое.       Следы за несколько дней заживали, а потом пропадали без следа, но прежде заставляли их обладателя хорошенько помучиться: Чайльд почти не мог спать, лишь иногда забывался беспокойной дремотой, а тело горело изнутри, как будто кровь разогрели до состояния раскалённой магмы.       Но Люмин определенно не была слабым соперником, и на этот раз некоторые её атаки были исполнены невесть откуда взявшегося коварства. Чайльд едва успевал уворачиваться и отвечать ей уколами водных клинков. Со стороны можно было подумать, что они бились не на жизнь, а на смерть. Если бы не их уговор не ставить под угрозу жизни друг друга, Чайльд сейчас легко поверил бы в это и сам. Но этот красивый и опасный танец в главном зале Золотой Палаты не мог продолжаться вечно.       Ещё не было полуночи, когда карета вновь превратилась в тыкву: доспехи пропали, и от громовержца Тартальи остался только полуживой израненный Чайльд, с глухим ударом упавший на пол Золотой Палаты. Он успел увидеть, как вымокшая до нитки Люмин бросилась к нему, и потерял сознание.

—

      Жар обдавал всё тело, накатывая тяжёлыми волнами. Пот застилал глаза. Как только становилось легче, подступал новый приступ лихорадки, и всё снова начинало гореть, словно кто-то подкидывал растопки в тлеющий костёр, а ветер раздувал его до неукротимого пламени, разогревал до несовместимых с жизнью температур в жерле вулкана. Хотелось разодрать ногтями кожу, порвать свежие швы, чтобы через них вместе с раскалённой, как масло, кровью вытекло это адское пекло.       Тонкое одеяло сверху давило многотонной тяжестью, свободное пространство вокруг всё сужалось и доводило до клаустрофобии. В висках стучало, а на обратной стороне век проступали яркие алые, фиолетовые и жёлтые пятна, складываясь в уродливые нечеловеческие гримасы. Мыслей не было, в сознании всплывали то чёрно-белые, то буйствующие красками жуткие образы, с которыми не мог совладать утомлённый паникой и беспомощностью мозг. Чайльд пытался дышать, но получалось только жадно и рвано хватать ртом воздух, которого всё равно не хватало. Было больно, словно он вдыхал раскалённый песок, царапавший гортань и забивавший лёгкие изнутри.       Временами ему словно удавалось выныривать на поверхность, и он по кускам выхватывал реальность из непрекращающейся череды кошмаров.

—

      В чувство постепенно привела сильная жажда и неприятное пощипывание на лице, словно вышел на мороз в Снежной. Но вместо зимнего румянца на лице красовались кровоподтёк на скуле и рассечённая губа. Чайльд с трудом сосредоточил мутный взгляд на склонившейся над ним девушке. Люмин хмурилась, цепко держала за локоть тонкими пальцами и плотно накладывала повязку, не замечая, что он в сознании.       Чайльд медленно сжал пальцы в кулак, не вполне отдавая себе отчёт в том, что делать этого не стоило. Руку моментально обожгла боль, словно ниже плеча полоснули острым ножом. Люмин подняла глаза, посмотрела строго и колюче, устало сдула светлую прядь со лба.       — Не дёргайся, иначе продолжишь истекать кровью, — ровно произнесла девушка, продолжая накладывать повязку. — Я рассчитывала закончить, пока ты не пришёл в себя, но теперь придётся немного потерпеть.

—

      Кошмары преследовали, настигали и сжимали горло, наступали на грудь, лишая возможности дышать. Казалось, их череда никогда не закончится. Чайльд открывал глаза, пытался рассмотреть мутные очертания комнаты, но не успевал отдышаться, как веки снова наливались свинцом и его утягивало в полудрему. Он не понимал времени, слабо различал реальность и сон: и там, и тут была Путешественница, испачканная то ли в своей, то ли в его крови, взволнованно пытавшаяся привести его в чувство.       Кровь медленно пропитывала бинты. Похоже, что в организме её осталось непозволительно мало, так что плыло перед глазами и кружилась голова, хотя Чайльд больше не двигался. И без того всё тело горело адским пламенем, а каждая мышца гудела от недавнего напряжения. Едва он попробовал вдохнуть полной грудью, как боль вспыхнула с новой силой, будто он снова упал на мраморную плитку с нескольких метров. Ребра словно проткнули грудную клетку насквозь, и Чайльд не сдержал сдавленного стона.       Люмин, услышав его, бросила беспокойный взгляд исподлобья и шумно сглотнула, но промолчала. Только с нажимом коснулась плеча, показывая, чтобы он даже не пытался встать. А Чайльд и не пытался — знал, что затея провальная.       Взгляд не фокусировался, перед глазами плыли мерцающие кольца и точки; ему было нечем дышать, в груди просто не хватало места для кислорода, потому что во все альвеолы забился терпкий горький запах травы и хвои. Он стоял в глотке плотным комком, так что Чайльд тщетно пытался вдохнуть хоть каплю свежего воздуха.       — Где мы? — выдохнул наконец он, разглядывая Путешественницу, и ощутил горький привкус мази на языке.       Он прищурился, пытаясь получше вглядеться в окружающую обстановку. Комната, хоть и была светлой и просторной, хоть и выглядела безопасно, но не внушала доверия. Золотисто-коричневые тона интерьера напоминали хорошо знакомый стиль Ли Юэ, однако это помещение он точно видел впервые. И даже вид на милую зелёную лужайку из полузашторенного окна не напоминал ни одно из мест, где Чайльд мог оказаться раньше. Оставалось надеяться, что он не слишком сильно ударился головой и память не подводила его.       — Меньше знаешь — крепче спишь, — Люмин аккуратно завязала краешек бинта, и, несмотря на внешнюю отстраненность и спокойный голос, её пальцы отчего-то подрагивали.       Спорить сил не было. Чайльд вздохнул и показал глазами на графин с водой на низком столике. Люмин поняла. Молча налила в стакан воды и помогла ему сделать несколько глотков, придерживая голову. Стало немного легче, в горле больше не бушевала песчаная буря. Только сердце вопросительно билось чаще, пытаясь понять, почему Люмин так молчалива и холодна с ним.       — Спасибо, — он тяжело опустил голову на подушку и тут же провалился в забытье.

—

      Когда ты спишь, можно проснуться. Когда бодрствуешь, можно посчитать овец и заснуть. Из пограничного состояния полубреда между беспокойным сном и мучительным пробуждением выбраться самостоятельно не представлялось невозможным.       Если только кто-то не сидел у постели и не обтирал его тело тряпочкой, смоченной в чем-то холодном, что мягко пахло полынью и стеклянными колокольчиками. Если только кто-то не прикладывал ко лбу ледяную руку и не баюкал тихонько, пытаясь успокоить и приласкать. Если только кто-то не прижимал за плечи к постели, чтобы не дать навредить себе ещё сильнее.       У Чайльда этот кто-то был. Он открыл глаза и наконец увидел перед собой не страшную маску, а человеческое лицо. Пускай и слегка побледневшее, но удивительно спокойное и безумно красивое.       Люмин склонялась над ним, всем своим весом прижав его к кровати, чтобы ограничить движения. Разглядев его прояснившийся взгляд, она вздохнула с облегчением, но отпускать не спешила.       — Посмотри на меня. Скажи, что будешь спокойно лежать и не станешь пытаться снять повязки, — не терпящим возражений тоном потребовала она.       Чайльд кивнул, и Люмин осторожно отпустила его плечи. Следы останутся, но ещё парочку синяков он уж переживёт как-нибудь.       — Помнишь что-нибудь?       — Отрывками, — уклончиво ответил Чайльд.       — Ладно, обсудим потом, — она кивнула. — Сейчас тебе нужно поесть, и уж извини, если задеваю твое мужское достоинство, но покормлю тебя сама.       Люмин выпорхнула из комнаты и вернулась с глубокой тарелкой аппетитно выглядящей курицы с рисом.       — Не хочу ставить под сомнение твои способности, но ты просто не справишься с палочками левой рукой, — отстраненно пояснила она.       Люмин снова сидела на краю его постели и кормила его разогретой вкусной курицей, и Чайльд мог бы получать от этого некоторое странное удовольствие, но Люмин словно была не здесь. Она просто не обращала на Чайльда внимания, отведя взгляд в сторону и крепко о чем-то задумавшись. Он никогда не видел её обиженной или разозлённой на него, но сейчас не мог не задаваться вопросом: что он сделал не так? Что заставляло Путешественницу наказывать его подчёркнутым безразличием? В ее выражении лица и тоне голоса читалась одна и та же холодная вежливость, которую используют для малознакомых, но полезных людей.       Чайльд ведь отлично помнил, как поединок закончился, как пропали доспехи, как он, абсолютно обессиленный, упал на пол и совершенно точно больше не мог причинить ей вреда. Да, Форма Духа делала из него машину для убийств, но Чайльд мог контролировать себя и скорее поставил бы под угрозу свою жизнь, чем Люмин. Хуже всего было то, что он понятия не имел, в чем провинился.       После того, как Люмин устроил размер съеденной им порции, Чайльд предпринял ещё одну жалкую попытку наладить разговор и узнать, что случилось.       — И всё-таки… Где мы?       — Я дома, а ты, считай, в гостях, — нехотя отозвалась Люмин.       — В Ли Юэ?       — В Плавучей Обители, — буднично пояснила та. — Это отдельное подпространство, оно связано с Тейватом только входом. Сложно объяснить… Здесь есть ещё Изумрудный Пик и Остров Прохлады, там всё немного иначе, их не спутаешь с Ли Юэ.       Мысли плавились, тянулись как густая карамель. Чайльд слышал и понимал все слова по отдельности, но в целом очень смутно представлял, о чём говорила Люмин. Что за Плавучая Обитель? Как что-то может быть связано с Тейватом только входом, и где в таком случае отсюда выход? Расспрашивать дальше было уже стыдно — Чайльд отлично осознавал, что сейчас едва ли был способен поддержать конструктивный диалог и обработать новую информацию. Но всё-таки…       — Моя леди проведёт мне экскурсию? — робко спросил он, уже готовый к резкому отказу.       — Когда будешь в состоянии хотя бы для короткой прогулки, — кивнула Люмин.       «А до этого ещё долго», — мысленно закончил за неё Чайльд. Пока сил хватало лишь на то, чтобы полулежать на подушках и приставать к Путешественнице с расспросами.       — Отдыхай, я в соседней комнате, — бросила она и быстро вышла из комнаты, не оглянувшись.       От заполнившего всю комнату запаха её лечебной мази в голове было тяжело и мутно, а отвлекаться было больше не на что, кроме изучения новых бинтов и повязок на собственном теле: на плече, на левой руке ниже локтя, на ребрах справа, где из-под бинта по телу расползались тонкие ниточки молний — следы Глаза Порчи. Чайльд на секунду пришёл в ужас от только что пришедшего осознания: Люмин видела их.       Она не могла не заметить тёмные лиловые вкрапления на ране, смешивавшиеся с кровью, словно сама скверна насквозь пропитала его тело, и её было видно сквозь кожу. В лучшем случае она была напугана увиденным, в худшем — уже приравняла его к самому опасному чудовищу, принявшему человеческий облик, чтобы обмануть её. Чайльд успел лишь задуматься о том, что придётся потрудиться, объясняя всё это Путешественнице, но, утомлённый коротким бодрствованием, почти сразу провалился в сон.

—

      — Ты кричал. Напугал и меня, и Паймон, — она снова уселась рядом, смочила тряпочку в глубокой чашке с прозрачным голубоватым отваром и промокнула пот с его лба. — Что-то приснилось?       — Я не помню, — честно признался Чайльд, — ничего, наверное.       Люмин нахмурилась, и у него всё замерло внутри. Она только начала оттаивать, как одна-единственная складочка между бровей тут же отбросила их обратно к вечной мерзлоте. Некоторое время Путешественница напряжённо молчала.       — Тогда сразу перейду к вопросам посложнее, — растягивая слова, произнесла она. — Откуда это у тебя? — Люмин указала пальчиком на шрамы-молнии, прочерчивая один из них пальчиком в воздухе, но не касаясь. — Это я тебя так?       — Если я отвечу «да», ты ведь не поверишь? — аккуратно уточнил Чайльд.       — Так оно и есть, — удовлетворённо покивала девушка, но её лицо помрачнело. — Ты не первый мой противник в страшных доспехах, Чайльд, и не последний. Рассказывай.       Она не боялась. Она почти касалась нанесённых Формой Духа увечий, но не боялась. Казалось, даже готова была услышать любой ответ и всё равно его не боялась.       — Эти штуки оставляет Глаз Порчи, когда я его применяю, — он на секунду задумался. — Они безобидные, завтра побледнеют, а через пару дней совсем исчезнут.       Почти не соврал: глобально ведь эти электро-паутинки ни на что не влияют, разве что приходится потерпеть не самое приятное состояние денёк-другой, но Глаз Порчи способен делать с ним гораздо более страшные вещи — например, медленно убивать при каждом использовании Формы Духа.       — Но это из-за них ты так мучаешься? — переспросила Люмин и посмотрела на него настолько театрально честными глазами, что Чайльд понял: не поверила.       — Моя леди, мы сражались около получаса, а потом я упал на каменный пол с нескольких метров, так что…       — Чайльд, — спокойно перебила она. — Не ври. Мой Клинок Молнии не способен оставить такую глубокую рваную рану, а из-за падения на абсолютно гладкий пол у тебя только синяки и остались, даже не сломано ничего.       Ему было нечего ответить. Люмин нерешительно протянула руку и, отведя взгляд, погладила его по голове, словно убеждала рассказать ей всё, словно не злилась за попытку обмана. Её плечи предательски дрогнули. В дыхании послышался стыдливый всхлип, и Путешественница отдернула руку, словно обжегшись.       — От пары царапин не лежат в бессознательном состоянии по двое суток, Чайльд, — в её голосе звучали слёзы обиды, хотя он слышал, как старается Путешественница сдерживать своё негодование. — От этого не впадают в бред и не задыхаются во сне, будто рыба на суше, понимаешь? Зачем ты врёшь мне? Неужели я не заслужила твоего доверия?!       Она бросила последнюю фразу в сердцах и спрятала лицо в ладонях. Люмин беззвучно плакала, а у него разрывалось сердце от желания утешить её и сжить со свету человека, который посмел её обидеть. К сожалению, этим человеком был он сам. Он со своим проклятым эгоистичным героизмом.       Люмин была права во всём, и Чайльду было нечего возразить, нечем хотя бы немного оправдать себя. Он никогда не задумывался о том, что Люмин нужно было знать, что происходит с ним из-за Формы Духа, и только сейчас понимал, как жестоко и неправильно было оставлять в неведении человека, который внезапно узнал, что его партнёр по спаррингу рискует жизнью каждый раз, соглашаясь на бой. По сути это не нарушало их уговора: согласно ему, нельзя было покушаться только на жизнь другого, насчёт своей такого правила не было. Чайльд почувствовал себя адвокатом дьявола.       Не то чтобы ему была слишком дорога собственная жизнь, но не хотелось бы умереть на руках у Люмин сразу после тренировочного боя. Она ведь никогда бы не простила себя, если бы такое случилось. И ему самому не хотелось бы портить эту милую полянку перед её домом уродливой каменной табличкой в память о непутёвом фатуисте.       — Ты права, эти штуки причиняют мне боль, — глухо произнёс он, потупив взгляд. — Это не такая высокая цена за силу, которой я обладаю в этих доспехах. Прости, что не сказал сразу.       — Прости?! Ты говоришь мне «прости»?! — сквозь слёзы возмутилась Люмин. — Ты мог умереть абсолютно каждый раз, Чайльд! Ты чуть не погиб! Клянусь, я бы убила тебя сейчас, если бы не потратила так много сил, чтобы спасти тебя…       Это было наглым блефом. Доброта и чувство справедливости Люмин не позволят ей и пальцем его тронуть, пока он не поправится. А жаль. Наверняка ей было бы гораздо легче, ударь она его сейчас или запусти в него Ладонью Вихря или ещё чем похуже. Ради этого Чайльд бы как-нибудь потерпел, но Люмин никогда не выбрала бы добровольно что-то, что будет делать ему больно. Даже в поединках просила не поддаваться, но сама осторожничала, старалась больше защищаться, боялась причинить ему вред даже в безжалостной Форме Духа.       Он искренне хотел бы, чтобы Люмин хотя бы дала ему пощечину, однако в этой ситуации был совершенно не в праве давать ей советы, поэтому всё, что оставалось, — молча злиться на себя, глядя, как Люмин плачет от обиды и комкает в руках краешек платья.       С каждой упавшей с лица девушки слезинкой Чайльд всё сильнее ощущал ненависть к тому себе из прошлого, который счел отличным решением ничего не рассказать Путешественнице о своём главном оружии. Это было неправильно, дико нечестно по отношению к той, которая только что вытирала тыльной стороной ладони мокрые дорожки на щеках, а через пару секунд уже принялась поправлять ему подушку и осторожно наносить новый слой мази на подсохшие ссадины на лице.       — Ты все еще можешь передумать и убить меня, — вырвалось у Чайльда, — я всё равно не смогу тебе помешать.       «И не захочу тебе мешать», — мысленно добавил он. Люмин бы не оценила, произнеси он это вслух.       — Да ни за что! — совсем не в шутку разозлилась Люмин. — Ты так легко от меня не избавишься. Оклемаешься немного и пойдёшь со мной Плавучую Обитель осматривать. Заодно поможешь мне дом обставить и что-нибудь по мелочи, что Пухляш скажет, понял?       — Понял, — ухмыльнулся Чайльд: казалось, добровольно отказываться от его компании никто не собирался.       Отчаянно хотелось поговорить, дотронуться, взять за руку — хоть как-то обозначить свою привязанность и раскаяние. Игнорируя ноющую боль в пораненном плече, он потянулся к девушке, но, как только коснулся её пальцев, Люмин ловко перехватила его руку и уложила её обратно.       — Нет уж, лежи и страдай, — мстительно прошипела она, но уже мягче. — Имей в виду, я тебя пока не простила и все еще никуда не ушла только потому, что тебе может снова стать хуже.       С самым строгим и безучастным видом Путешественница поднялась с его постели, села за письменный стол в углу, закинув ногу на ногу, открыла книгу и принялась за чтение, то и дело поглядывая на Чайльда.       Чайльд больше не мог заснуть и развлекал себя как мог. Его обзор на вид из окна был ограничен краешком зелёного газона и дорожкой, ведущей куда-то к краю острова. Ровно четырежды за это время по дорожке неторопливо прошлась черно-белая кошка, высматривающая зазевавшихся синичек. Ветер, залетающий в окно, уже восемь раз заставил взлететь легкие занавески в комнате. Люмин бросила в его сторону целых двадцать четыре внимательных взгляда и перевернула всего три страницы в книге. Чтение у неё явно продвигалось медленно.       Он смотрел на Путешественницу не отрываясь, и, когда она в двадцать пятый раз подняла глаза от книги, их взгляды пересеклись. Чайльд робко улыбнулся. Путешественница, которую словно застали врасплох, едва заметно покраснела, нахмурилась и рывком перевернула страницу. Теперь она сосредоточенно смотрела только в книгу. Чайльд улыбнулся чуть увереннее. Люмин захлопнула книгу и почти выбежала из комнаты.

—

      Чайльд понятия не имел, сколько прошло времени, но Люмин вернулась, когда за окном уже наступили густые сумерки, и молча сделала ему перевязку, отчего-то стыдливо не поднимая глаз. Спасибо Глазу Порчи за быструю регенерацию: то, что на обычном человеке, заживало бы не меньше месяца, на ком-то вроде него затягивалось за несколько дней, за неделю — в худшем случае. Чайльд чувствовал себя гораздо более живым, чем когда Люмин уходила.       Она больше не злилась и не плакала, просто ничего не говорила, и это было ещё хуже, чем если бы она продолжала сердиться и накричала на него снова.       Когда дело в Люмин, ни о какой гордости не могло быть и речи: она просто была гораздо важнее, и весы всегда склонялись в одну сторону. Но Чайльд просто не знал, как заговорить с ней снова. Что он мог сказать ей теперь, когда Люмин узнала, что ни один их честный поединок не обошёлся без его лжи? Оправдания потеряли всякий смысл в тот момент, когда в её глазах, кроме боли и обиды, Чайльд увидел разочарование.       Закончив менять повязки, Люмин не ушла — осталась сидеть рядом, задумчиво перебирая пальцами по его плечу. Без книги, без болтливой Паймон, кружащей рядом, без укоров и обеспокоенных вздохов, просто сидела, не глядя Чайльду в глаза и не издавая ни звука.       — Можно… С тобой поболтать? — впервые вместо галантного флирта он, кажется, стеснялся произнести хоть слово.       Люмин тут же подняла голову. Одарив его внимательным взглядом, она очень медленно и еле заметно кивнула, как будто сомневаясь в необходимости диалога в принципе. И это было понятно: она уже донесла всё, что хотела, и дальше выяснять отношения, наверное, не собиралась.       — Я хотел бы извиниться за…       — Я же сказала, что не собираюсь тебя бросать или что-то такое, — неожиданно резко перебила Люмин.       В её голосе сквозило раздражение. Оно заставило Чайльда смутиться на секунду, но он быстро нашёлся. Никто не ждал, что она тут же бросится к нему на шею, как только он сделает первый шаг.       — Я хочу извиниться не потому, что боюсь, что иначе ты от меня избавишься, — терпеливо возразил он, — а потому, что виноват перед тобой. Никакие благие намерения не оправдывают мое молчание о том, что следовало рассказать в самом начале. Я знаю, что тебя расстраивает то, что нашими постоянными поединками я ставил свою жизнь под угрозу. Поэтому прошу прощения.       — И обещаешь больше не лгать, даже если думаешь, что это «ради моего же блага»? — подсказала Люмин.       Архонта ради, он разговаривает с адвокатом дьявола. Не оставила ни одной лазейки, даже если бы он захотел ими воспользоваться.       — И это тоже, — серьезно согласился Чайльд.       Люмин кивнула уже увереннее и, чуть поколебавшись, улеглась рядом с ним на самый краешек и осторожно положила руку ему на грудь. Чайльд на несколько секунд потерял возможность дышать, накрытый с головой, обездвиженный самой огромной волной нежности, которую когда-либо испытывал и прежде даже не мог себе представить. Он слегка сменил положение, чтобы здоровой рукой слегка придерживать Люмин за спину.       Она притихла. Так затихает на несколько секунд перед громким плачем ребёнок, когда мама отошла от кроватки, — уж Чайльду хорошо знакомо это чувство ожидания чего-то не ужасного, но неприятного и неизбежного.       Но ничего неприятного не произошло. Просто жизнь замерла на этом моменте. Просто остановилось время. За окном не было слышно ни шелеста листьев, ни птиц, ни кошачьего мяуканья — только размеренное дыхание Люмин у него под боком. Стало так тихо, что она, наверное, даже убрав руку с его груди, могла бы услышать и посчитать удары его сердца.       — Ты так ничего и не понял, — громкий шёпот Люмин нарушил тишину, и время снова пошло. — Дело не в том, что меня это расстроило или обидело. Думаешь, меня так легко задеть? Меня это напугало, Чайльд.       — Увидела во мне злого дракона?       — Неа, — промычала она. — Я поняла, что ты мог умереть абсолютно каждый раз, и мне стало страшно. Сколько ещё нужно было рисковать, чтобы однажды тебе не повезло? В этот раз было близко. Не хочу даже думать…       — Не думай, — мягко оборвал ее Чайльд. — Я бы тоже боялся тебя потерять, если бы узнал, что в твой список дел входит каждый понедельник ставить свою жизнь под угрозу ради хорошей тренировки, — он усмехнулся.       Боялся — мягко сказано. Чайльд не мог представить себе, что бы чувствовал и как бы себя вёл, узнав от Люмин что-то такое. Наверное, рвал бы и метал. Он был бы в ярости, гораздо больше злясь на себя, чем на неё: как он мог не заметить, не вмешаться, не остановить это. Ему казалось, что она не могла, не имела права такое скрывать. — Я бы, наверное, съел себя изнутри, узнав что-то такое, — вслух подумал Чайльд. — О, теперь до тебя дошло, — Люмин тихонько рассмеялась, — надо же.       Она потянулась ближе и аккуратно поцеловала его в щёку, слегка задев носом ссадину на подбородке. Чайльд закрыл глаза и шумно вдохнул носом. Эта девушка имела больше контроля над его дыханием, чем он сам.       — Награда за сообразительность? — мысленно сосчитав до трех, наконец произнес Чайльд дрогнувшим голосом.       Люмин ни капли не смутилась и смотрела на него во все глаза, улыбалась одновременно загадочно и игриво. И почему она не могла сказать словами то, что хотела сказать поцелуем? Почему всё, что связано с ней, должно быть так сложно?       — Все мысли, которые я думал, уже растворились в воздухе, и, если ты поцелуешь меня снова, вся моя сообразительность тоже исчезнет, — выдохнул он.       — Не поцелую, — хмыкнула она. — Пока что. У тебя же на лице живого места нет, и всё в мази, а она горькая. Не хочу вкус травы во рту.       Вместо ответа Чайльд молча прижался губами к её макушке. Самая целомудренная близость, что была в его жизни, сейчас заставляла его нервничать, словно мальчишку. Строго говоря, рядом с Люмин он и был мальчишкой, просто редко это замечал — всё стремился быть большим и сильным, не хотел показывать, что таким тоже бывает больно и страшно.       Они молчали. То необъятно огромное, что он хотел ей рассказать, с каждой секундой стремительно превращалось в то удивительно крошечное, что нужно было сказать сейчас. Чайльд прекрасно понимал, что ни для кого из них это не секрет, но не решался шагнуть дальше, как не решалась и Люмин. Потому что это означало шагнуть в пропасть, это неизбежно кидало их к той внезапной точке, из которой нельзя было вернуться и на следующий день делать вид, что ничего не произошло.       Самое страшное, что эта точка вела скорее не к счастливому финалу, а к открытой концовке. Чайльду ничего в ней не было ясно. До его отъезда в Снежную оставалось завершить несколько дел, в основном бюрократических, на которые уйдёт не больше месяца. Его репутация в Ли Юэ уничтожена, и были все основания подозревать, что он вряд ли вернется сюда раньше, чем госпожа Царица осуществит свой план по захвату власти над всем Тейватом. О туманных планах Люмин на ближайшее будущее ему и вовсе было известно лишь в общих чертах. И тогда какие обещания они могли дать друг другу сейчас?       — Моя Леди, — глухо позвал он. — Вам известно, что я хочу сказать Вам, не так ли?       — Меня напрягает, когда ты внезапно начинаешь называть меня так, — Люмин нервно усмехнулась. — Могу только догадываться…       Чайльд на секунду крепко зажмурился. Может догадываться… Обязательно было лукавить, когда он наконец решил заговорить об этом? Невозможно было не догадаться о том, что выжжено калёным железом у него на лице и на сердце.       — Я влюблён, давно и глубоко, — выдохнул он, не глядя на девушку. — Я не хочу с тобой прощаться, Люмин. Я никогда не чувствовал ничего такого раньше, и мне так страшно тебя потерять, что я счёл бы за подарок судьбы умереть сейчас, пока этого не произошло.       — Ты влюблен не в меня, а в драму, которую можешь разыгрывать из-за своей влюбленности, — она усмехнулась, не изменяя привычке поддевать Чайльда за излишний пафос в словах и действиях.       Вот поэтому он был влюблён. Кому, кроме этой девушки, пришло бы в голову так ответить на признание в любви? В Люмин гармонично уживались детская непосредственность и скептицизм умудренного опытом взрослого. И совершенно непреодолимая тяга верить в людей. Даже в таких, как Чайльд Тарталья. Это подкупало. Про неё хотелось думать, с ней хотелось говорить, выслушивать её добрые насмешки и нравоучения между делом.       — Как мог человек, воспитанный на приключенческих романах про рыцарей, не быть романтиком? — театрально возмутился Чайльд, подыгрывая образу.       — Архонты, ты нравился мне больше, пока был наполовину без сознания и разговаривал исключительно фразами из двух слов…       Люмин цокнула языком, закатила глаза и захихикала так по-девчачьи очаровательно, что Чайльд не смог сдержать глупую улыбку. Может, это мозг сыграл с ним злую шутку, подстроив всю эту сцену? Легко было представить, что он действительно все еще был без сознания, а Люмин была просто видением, прекрасным, но мимолётным.       Она улыбалась, шутила, что-то ему говорила, преданно смотрела в глаза, а на самом деле, может быть, не прошло и пяти секунд, как часто бывает со снами. Она смеялась своими лучистыми глазами и трогательно складывала брови домиком, спрашивая о чём-то, и Чайльду казалось, что она сама по себе излучала теплое золотистое свечение. Так не могли адепты и архонты — так мог только образ из сна.       — Эй, — образ из сна вполне по-настоящему, сложив губы трубочкой, легонько подул ему в лицо, — ты здесь вообще?       Чайльд не сразу понял, что произошло. Он проснулся, а видение так и не рассеялось. К тому, что Люмин, лежащая в его объятиях и прижимающаяся щекой к плечу, реальна, невозможно было подготовиться.       Она приподнялась на локте, осторожно переместила ладонь с его груди на шею и легонько поцеловала в самый уголок губ. Это подействовало отрезвляюще.       — Это чтобы ты снова включил сообразительность, — Люмин невинно улыбнулась, словно только что расправилась с горсткой хиличурлов, а не перевернула чей-то мир с ног на голову.       «Это вестник Бездны под прикрытием, а не девушка», — подумал Чайльд.       — Где хвалёный романтик с его красноречием, когда девушка, в которую ты влюблён, отвечает взаимностью? — с вызовом тихо произнесла она. Мысли в голове понеслись с такой скоростью, которая, наверное, позволила бы путешествовать между мирами, как Люмин и её братец. Он не ослышался? «Девушка, в которую ты влюблён, отвечает взаимностью»?       — Не могла бы эта девушка, — Чайльд шумно сглотнул, пытаясь вернуть на место сердце, которое стучало где-то в горле, — повторить ещё раз? Внутренний романтик пропустил что-то важное и очень сожалеет…       — На этот раз сделаю ему исключение, — Люмин важно кивнула.       Она все еще опиралась на локоть так, что их лица были настолько близко, что едва не соприкасались носами. Чайльд чувствовал её дыхание, и оно сбивалось. Где-то подсознание отметило, что не он один волновался, и это было приятно.       — Слушай внимательно, — прошептала она. — Я тоже боюсь тебя потерять и сегодня поняла, насколько сильно. Я чуть не сошла с ума, Чайльд, думая, что ты мог погибнуть. Не знаю, как ты это делаешь, но с тобой мне впервые за всё время в Тейвате было хорошо и спокойно. Конечно, пока ты не поступил, как законченный эгоист, и всё такое…       — Это необязательно…       — О, помолчи, — Люмин коротко поцеловала его в губы между делом, заставляя придержать язык за зубами. Кажется, её больше не беспокоил вкус травы во рту. — Итак, я чуть не сошла с ума, пока в течение нескольких часов не была уверена, выживешь ты или нет, и больше всего на свете я хотела поцеловать тебя. Было бы невежливо делать это, пока ты ничего не соображал, — она скромно похлопала ресницами, словно правила приличия были первым, что ее волновало, — поэтому я делаю это сейчас. И я тебя люблю.       Чайльд ловил каждое слово, каждый звук, каждый её взгляд и улыбку. Он никогда в своей жизни не слышал ничего более прекрасного. Никогда в жизни он не был так счастлив. Всё, что ему оставалось, — слушать и запоминать так, чтобы не упустить ничего, чтобы запомнить эту секунду в мельчайших деталях, чтобы записать на бумаге, высечь на камне, выжечь на груди раскалённым железом, как клеймо.       — Люблю, — вырвалось у него, прежде чем он сильнее прижал её к себе здоровой рукой и поцеловал, впервые задержавшись дольше, чем на один миг.       Они замерли в поцелуе, едва дыша, едва касаясь губами, словно оба заранее боялись, что хрупкое ощущение счастья и взаимности вот-вот рухнет, возвращая их в реальность. Люмин почти не шевелилась, стараясь не слишком сильно опираться на его грудь и плечо, чтобы не сделать больно. Её рука неощутимо пробралась к затылку и пропустила его волосы сквозь пальцы.       — Прости меня, я обещаю, я больше никогда не… Я люблю тебя, — Чайльд бессвязно шептал в поцелуй и чувствовал губами её снисходительную улыбку.       Люмин первой нашла в себе силы отстраниться. Она выглядела счастливой, и её сильно выдавал смущенный румянец на щеках.       — Больше не извиняйся, я прощаю тебя, — Люмин ласково погладила его щеку большим пальцем и внезапно подмигнула, словно пыталась кокетничать, — но только на этот раз. Просто постарайся больше не пытаться умереть у меня на руках, этого будет достаточно.       Она с легкостью освободилась от его руки на талии и встала, поправляя в волосах заколку с цветком и одергивая помявшееся платье. Чайльд больше не удивлялся ее способности переключаться на практичную девушку, которая всегда ведёт себя так, будто всё идет по плану и не отходило от него ни на шаг. Чайльд, наверное, уже ничему бы сейчас не удивился.       — А теперь дай я сделаю то, что хотела, — Люмин откупорила маленькую баночку со знакомым запахом и снова присела рядом, — и пойду чистить зубы, потому что вкус травы мне все-таки не по душе.       Чайльд терпеливо вздохнул. В нынешнем расположении духа он был готов терпеть и вкус, и травянистый запах этой дурацкой заживляющей мази хоть всю жизнь, если иногда её будет сцеловывать с его лица одна-единственная девушка.