Comfortably numb

Римус появлялся на пороге дома Блэков очень редко — Сириус сам просил его не приходить лишний раз, чтобы не драконить матушку. Нрав у неё и без того был весьма суровый, а маслом, подливаемым в огонь конфликта с сыном, стали различия в мировоззрении: в то время как младший — Регулус — уже готовился стать Пожирателем и примкнуть к Тёмному Лорду, идя по стопам родителей, Сириус считал всю эту борьбу за чистоту волшебной крови делом бессмысленным — ну какая разница, полукровка твой ближний или нет? Видимо, для Пожирателей разница была. И родители, чётко следовавшие установленным Тёмным Лордом принципам, резко отрицательно воспринимали позицию сына, что нередко приводило к распрям, заканчивавшимся порой… Печально. Вальбурга, не отличавшаяся спокойствием и рассудительностью, совершенно не чуралась применять к собственному сыну насилие как физическое, так и моральное, в том числе и непростительный Круциатус, на который все почему-то закрывали глаза. Сириус уже и забыл, как его наравне с младшим братом опекали и лелеяли в детстве — будто и не он был тогда на месте того беззаботного маленького мальчика. Теперь остался лишь такой взрослый в свои шестнадцать лет Бродяга, скалящий зубы на каждого, кто смел подойти ближе дозволенного. Он был дружелюбен и мил с окружающими, но стоило ему почувствовать опасность, как вдруг включались первобытные инстинкты: «защититься», «отстоять своё», «при неизбежности драки напасть первым». Он не мог себе позволить такого по отношению к матушке — не так был воспитан. Всё, что он мог — это пытаться донести словесно всё, что особо непонятливые обычно усваивали при помощи тумаков. Вальбургу эти попытки мало впечатляли, а если уж совсем откровенно — почти всегда были ей по боку. Кто же станет слушать отбившегося от стада паршивого ягнёнка? Она только злилась. Злилась, что её старший сын вырос не таким покорным, как младший. Злилась, что Сириус смел выражать своё мнение. Злилась, что он возомнил себя вольным делать то, что хочет. И она мстила. Мстила за своё бессилие. Мстила за выдуманную амбициозным подростком вседозволенность. Мстила за то, что оказалась с некогда любимым ребёнком по разные стороны баррикад. Римус обо всём этом знал только то, что Сириус своих родителей во взглядах не поддерживает, и что скандалы между ними порой случаются грандиознейшие — всем кошкам с собаками на зависть. Блэк преподносил это в шутливой форме, сопровождая повествование множеством шуток, заставляя друзей хихикать и глупо улыбаться, а на деле после каждой такой бытовой ссоры он латал раны, тщательно скрываемые под закрытой школьной одеждой. Никто не видел, как он корчился на полу от боли из-за меткого Круциатуса, пущенного матушкой в разгаре перепалки, ощущая себя полным ничтожеством. Никто не слышал, как он скулил за закрытой дверью своей комнаты, зажимая себе рот ладонью, пытаясь обработать свежие раны. Никто не видел его увечий, как оставшихся от потасовок с матушкой, так и нанесённых им самолично, чтобы унять терзания душевные. И даже Люпин, с которым они совсем недавно объяснились в чувствах и наконец начали отношения, не знал обо всём этом. Не знал, но догадывался, что за всеми этими «забавными» рассказами о конфликтах с матушкой стоит нечто большее, чем просто очередная нервотрёпка. Римус всё больше начинал верить в свои догадки, зная, что один из главных бзиков Сириуса — не просить и не принимать какую-либо помощь, даже от самих близких людей. Не просто же так он сразу тушуется, когда разговор заходит о его «древнейшем и благороднейшем» семействе. Там явно что-то нехорошее. И это нехорошее вскрылось очень скоро. В тот день Римус как бы случайно завернул к дому своего новоиспечённого бойфренда и остался стоять под окнами, гадая, не нарвётся ли он на Вальбургу, если вдруг решится зайти и позвать Сириуса. Погода с утра была весьма приятная, но под вечер небо заволокло тучами, которые пригнал усиливающийся с каждой минутой ветер, неистово буйствовавший в кронах деревьев. В любую минуту могла разразиться гроза, и по-хорошему надо было убираться поскорее домой, но Люпин стоял и продолжал вглядываться в тёмные окна, будто заворожённый. Где-то в районе груди засело нехорошее предчувствие, будто что-то скверное произошло, или происходит прямо сейчас. Он не был уверен, но, ещё немного поразмыслив, перешагнул порог дома, закрыв за собою дверь. Он он редко бывал в гостях у Сириуса — по понятным причинам. Разве что в те немногочисленные дни, когда тот оставался дома один. Его матушка вообще не жаловала гостей, а особенно если гостем был кто-то из друзей старшего сына, «якшавшегося со всякими отбросами». Едва за Римусом захлопнулась дверь, снаружи раздались первые раскаты грома, будто предвещая беду. Ему ужасно хотелось повернуть назад, вылететь пулей из этого ужасающего здания и скорее бежать прочь, но не зря за ним закрепилось гордое звание одного из Мародёров — Люпин остался. Он чувствовал, как бешено колотится в груди собственное сердце, заходясь в бешеном темпе, словно барабанная дробь, а руки дрожали, и в горле от паники пересохло, но на поводу у своего страха парень не пошёл. Он пошёл наверх по лестнице, медленно перебирая ногами по местами скрипучим ступенькам и прислушиваясь к каждому шороху. Едва Люпин добрался до второго этажа, как на улице снова послышался грохот грома, а затем по окнам забарабанили крупные капли. Он окликнул Сириуса, но ответом ему было молчание и монотонный шум дождя за окном. Во всём доме было как-то подозрительно тихо, не было слышно даже возни и возмущённого ворчания старого домового эльфа, что жил здесь. Что же — никого из достопочтенных родителей нет дома? Тем лучше. Люпин продолжил двигаться дальше, к комнате Сириуса. Если в доме не слышно даже признаков жизни старшего из сыновей Блэков — скорее всего, дело дрянь. Когда длинный тёмный коридор наконец был преодолён, Римус остановился у нужной двери, не решаясь войти. Только сейчас, сквозь доносящийся с улицы шум, состоящий из завываний ветра и барабанящих по крыше и окнам дождевых капель, он услышал доносящиеся из комнаты Сириуса тихие хриплые стоны, напоминавшие предсмертную агонию побитой уличной собаки. Кажется, не просто так его сегодня мучила эта дурацкая тревога. Люпин ещё несколько секунд стоял, как парализованный, боясь наконец открыть дверь — что же он там увидит? Воображение подсовывало разные картины, одну хуже другой, но нужно было действовать, пока не стало слишком поздно. Собрав в кулак остатки самообладания и решимости, он тихонько приоткрыл тяжёлую дверь, жалобно скрипнувшую несмазанными петлями. Звуки стали чётче, Сириуса пока видно не было. Открыв дверь полностью и войдя в комнату, Римус обнаружил, что звуки доносятся из самого дальнего угла, где, по рассказам самого Сириуса, он и его младший брат прятались в детстве, когда вспыхивали ссоры между родителями. А вот и сам Блэк — услышав скрип двери, он, лежавший на полу, поднял голову и обернулся на звук. —Лунатик?.. Парни застыли, глядя друг на друга испуганно, словно между ними стоял какой-нибудь страшный зверь, только что на их глазах разорвавший человека. Римус отчётливо осознал в эту секунду, что не должен был видеть Сириуса в таком состоянии, а ещё — что его бесконечные домыслы касательно происходящего в этом доме всё-таки оказались правдой, и оттого становилось только паршивее. Сириус же понял, что просчитался, когда не приказал Кикимеру запереть входную дверь. Это неловкое молчание длилось буквально секунду, пока Блэк снова не упал на пол, прижимая к себе колени. Захлопнув дверь, Люпин поспешил к нему. —Что… Что с тобой? Сириус… Он упал на пол рядом с ним, совершенно не зная, с чего начать и как теперь подступиться. Римус уж точно не был готов к такой сцене, хоть и много раз представлял себе нечто подобное, а в данный момент от паники не соображал, что ему нужно делать и как он может помочь, но одно знал точно: уйти — не вариант. —О, Мерлин… Тебя-то что сюда принесло? — прохрипел Сириус, предприняв попытку подняться — наконец-то более-менее удачную: ему удалось принять сидячее положение, опираясь спиной на стену. Он заметил, как забегали у Люпина глаза, и уже в сотый раз ругал себя последними словами за то, что тому приходится это видеть. —Я хотел… Не важно. Что произошло? Где болит?.. Он уже протянул руку, но Сириус тут же остановил его, выставив вперёд ладонь в запрещающем жесте. Римус не стал противиться — послушно отстранился, продолжая лишь буравить взглядом скрюченную от боли фигуру Блэка. —Небольшая семейная драма. Ты же в курсе, — немного раздражённо прошипел он, не поднимая глаз на обеспокоенного Люпина. —Я в курсе, но…— несмотря на всю начитанность, сейчас подобрать слова было ужасно трудно, — Ты не посвящал нас… Во все тонкости. —Не обязан, — отрезал Блэк, наконец посмотрев на Римуса. Он тяжело дышал, и глаза его — даже в таком поганом освещении отчётливо видно — были красными. Сириус тоже умеет плакать?.. Вновь повисла напряжённая тишина, разрезаемая стуком дождя по оконным стёклам. Кажется, он усилился, будто почуяв, как накалилась атмосфера. —Конечно не обязан. Но ты не обязан и терпеть. Она применяла к тебе непростительные заклятия?.. Сириус отвёл взгляд. Мало того, что Римус и так слишком многое увидел, так ещё и устраивает допрос. Сдохнуть бы на месте, да Лунатик не позволит. —Не молчи. Она ведь… —Да. И что? Пойдёшь и вызовешь её на дуэль? Смешно. —Не смешно. Это не смешно, Сириус. Ты… —Да, я всё понимаю. Хватит опекать меня, ладно? Это её забота. Не твоя. Люпин смотрел на него, перебирая в голове варианты дальнейшего развития событий. Сириус прямо-таки ощетинился, как испуганный ёжик — не подобраться. Он не приемлет жалости в свой адрес, посчитав это личным унижением. Он вряд ли сможет простить проявленное к себе сочувствие. Но он не сказал Люпину уйти — это, наверное, важнее всего сейчас?.. —Эй. Посмотри на меня, пожалуйста. Сириус поднял голову, глядя прямо в глаза сидящему напротив Лунатику. Даже в полумраке можно было разглядеть мокрые дорожки от слёз на щеках, блеснувшие в свете молнии. Римус смотрел на него ещё несколько секунд, после чего вновь протянул к нему руку — на этот раз Блэк не сопротивлялся, а даже немного подался навстречу этой простой, но такой нужной ласке, когда чужая тёплая ладонь легла на его щеку. Лунатик застыл так, пока не позволяя себе лишних движений. Вот оно. Бродяга ему доверяет. И нет больше той напускной злобы, которая сквозила в каждом вздохе Сириуса каких-то жалких пару минут назад. —Я же вижу, что тебе плохо. Позволь помочь тебе, ладно? — проговорил Люпин тихо и серьёзно, сквозь полумрак комнаты вглядываясь в лицо Бродяги. Тот всё ещё сидел, прикрыв глаза, и тяжело дышал — не то сдерживал новые слёзы, не то от боли его так мазало… Ему просто нужно время. Время и силы, чтобы собрать в кулак всю свою смелость и наконец признать, что ему тоже иногда бывает больно. Люпин, конечно, даст ему это время, и силами поделится, если будет нужно. Не всё же Сириусу быть спасателем, правда? Повисло молчание. Дождь за окном стихал, как и ветер, нещадно растрепавший весь этот чисто вылизанный пейзаж тихой провинциальной улочки. Бродяга, выдержав короткую паузу, потянулся за поцелуем к своему спасителю. —Так гораздо лучше, — улыбнулся он, отрываясь от чужих губ, глядя, как щёки Лунатика заливаются краской. Римус же долго ждать не стал и прижал к себе чуть дрожащего Сириуса, будто желая передать ему через объятия тепло и спокойствие чтобы ничего не болело, чтобы унять дрожь и успокоить мечущийся разум. Это помогает. В любимых руках Бродяга наконец испытал это чувство приятного оцепенения, когда не слышно ничего вокруг, кроме собственного сердцебиения, а по всему телу растекается необъяснимое тепло. *** Оставляя позади не очень-то радостное прошлое, человек всегда оставляет вместе с ним и частичку себя. Это похоже на цикл жизни феникса: пламенная душа возрождается из пепла, если ей хватает сил вырваться из кабалы негативных воспоминаний. Хэппи-энд наступает далеко не всегда и не для всех, но молодым студентам факультета Гриффиндор о своём финале думать пока рано: у них впереди вся жизнь, которую они постараются прожить максимально ярко и счастливо. Сириусу Блэку наконец удалось покинуть родительский дом и признать, что он не всегда крутой и сильный, а госпожа Фортуна порой встречает отнюдь не улыбкой. Это было тяжело, но он справился. А как же иначе, когда под боком такой прекрасный вдохновитель, как любимый зануда Лунатик и такой хороший друг, как Сохатый? Конечно, не обошлось без нервов и переживаний, но в итоге оно того стоило: Бродяга поселился в доме Джеймса, родители которого приняли его, как родного сына. И не было больше вечеров, когда приходилось латать свежие раны или раздумывать, как бы избежать новой стычки с матерью. Не было больше боли и непростительных заклятий. Не было животного страха, не было духа вражды. Впереди была целая жизнь. …Целая жизнь…