Agape

«Самые темные места в аду оставлены для тех, кто сохраняет нейтралитет во времена морального кризиса.»

      Сеул встречал утро медленно, неторопливо. Первые солнечные лучи пробивались сквозь лёгкую дымку, окутывавшую город, как тончайшая вуаль невесты. Они скользили по стеклянным фасадам небоскрёбов, превращая их в сияющие кристаллы, разбрасывающие вокруг себя радужные блики. Улицы, ещё не заполненные привычным шумом и суетой рабочего дня, дышали спокойствием, хранили тишину, которая бывает только в эти ранние часы — хрупкую, звенящую, наполненную обещанием. Город словно замер на грани пробуждения, собирая силы перед очередным днём непрерывного движения и безудержной энергии.       В то время как город лишь начинал свое пробуждение, жизнь в одном из его многочисленных небоскребов уже неуловимо менялась. В пентхаусе на шестидесятом этаже солнечные лучи просачивались сквозь панорамные окна, рисуя на полу и стенах причудливые золотистые узоры. Они медленно ползли по комнате, как живые существа, исследующие новую территорию, постепенно приближаясь к широкой кровати, где под тонким шёлковым одеялом спали двое. Когда первый луч коснулся лица Юнги, он инстинктивно нахмурился, но не проснулся. Лишь когда тепло разлилось по всему лицу, его веки дрогнули, и глаза медленно открылись, встречая новый день с настороженностью человека, привыкшего ожидать опасность даже в моменты покоя.       Несколько секунд Мин просто лежал неподвижно, позволяя сознанию окончательно прояснится, затем осторожно повернул голову, чтобы взглянуть на спящего рядом Чимина. Блондин лежал на боку, лицом к нему, одна рука покоилась под подушкой, другая — на талии Юнги, как будто даже во сне он боялся отпустить его, позволить исчезнуть. «У каждого из нас свои демоны. Просто мой — настоящий, и он лежит рядом со мной, обнимая во сне,» пронеслось в голове у Юнги.       Возможно, так он пытался обмануть сам себя, оправдать то, что человек его положения, его репутации проникся чувствами к существу из другого мира. Он, кто всегда гордился своей холодностью, своей способностью держать эмоции под контролем, теперь оказался беззащитен перед улыбкой суккуба. Ирония судьбы — тот, кто вселял страх в сердца врагов, теперь сам познал этот страх. Страх потерять то, что никогда не должно было принадлежать ему.       В тишине комнаты собственное сердцебиение казалось оглушительным. Солнечный свет скользил по обнаженным плечам блондина, придавая коже почти мраморное сияние — слишком совершенное для человека. Мин осторожно провел пальцем по изгибу его шеи, ощущая пульс — такой же, как у смертных, и все же иной.       Юнги сжал кулаки, пытаясь вернуть контроль над разумом, но аромат Чимина — цветы и цитрус — окутывал его сознание, проникал в самые потаенные уголки души, выжигая там все сомнения. В конце концов, рассуждал он, может ли быть что-то более естественное, чем демон, влюбленный в демона?       Погруженный в размышления, дон все-таки осторожно высвободился из объятий суккуба, стараясь не потревожить его сон. Он бесшумно подобрал с пола брошенную вчера одежду, аккуратно положил её на кресло в углу спальни, затем направился в ванную комнату, прикрыв за собой дверь с почти неслышным щелчком.       Под струями горячего душа Юнги позволил себе на несколько минут закрыть глаза и просто дышать, пока вода смывала с его тела напряжение прошедшей ночи. Пар окутывал его, создавая иллюзию отрешённости от мира, кокон безопасности, в котором можно на мгновение забыть о бесконечной войне, об угрозах, о непрерывной борьбе за выживание. Но мысли, как всегда, отказывались подчиняться его желанию тишины. Они неизменно возвращались к одному — вчерашним словам Чимина, произнесённым с такой невероятной простотой и искренностью: «Я люблю тебя».       Эти три слова продолжали звучать в его голове, как эхо, отражающееся от стен каньона. Каждый раз, когда он вспоминал их, сердце сжималось от странной смеси счастья и тревоги. Мог ли Чимин на самом деле любить его? По-настоящему любить, не так, как суккубы обычно «любят» своих жертв — ради энергии, ради питания, ради изощрённой игры с эмоциями и желаниями? Был ли способен демон-соблазнитель, существо из иного мира, испытывать человеческие чувства, такие уязвимые, такие хрупкие, такие непостоянные?       Любить того, кто не полюбит в ответ — страшно. Но еще страшнее обнаружить, что тебя любят так сильно, что эта любовь может уничтожить вас обоих. Но ведь Agape — любовь, которая не ищет причин любить. Она просто любит, даже когда это больно, даже когда это опасно, даже когда это ведет к гибели.       Мин открыл глаза, наблюдая, как капли воды разбиваются о мраморную поверхность душевой кабины. Каждая капля — как отдельная жизнь, короткая вспышка существования перед тем, как исчезнуть навсегда. Он думал о всех тех вечерах, когда они просто сидели рядом, читая книги или разговаривая о вещах, не имеющих отношения к бизнесу, к угрозам, к выживанию. О тех редких моментах смеха, когда Чимин запрокидывал голову, и в его глазах загорались искры настоящего веселья. О тех ночах, когда суккуб просыпался от кошмаров, дрожа и задыхаясь, и Юнги обнимал его, пока дрожь не утихала, пока дыхание не выравнивалось. Были ли все эти моменты лишь искусной игрой существа, созданного для обольщения и обмана? Или за ними стояло что-то настоящее, что-то глубинное, что преобразило их обоих, изменило саму их природу?       Юнги не знал ответа. Всю свою жизнь он полагался на факты, на логику, на холодный расчёт. Но здесь, в этой сфере эмоций и чувств, логика была бессильна. Здесь существовали лишь вера и выбор — выбор доверять или не доверять, верить или сомневаться. И Юнги вдруг осознал, что хочет верить. Хочет верить словам Чимина, его глазам, его прикосновениям. Хочет верить, что то, что происходит между ними — настоящее, подлинное, трансцендентное. Что это не просто связь человека и суккуба, жертвы и хищника, но нечто большее, нечто, что превосходит их природу, их историю, их ожидания от жизни. Да, суккуб не должен любить. А дон не должен быть уязвимым. Но в мире, где правила пишутся кровью, нарушение их становится единственным способом остаться живым. «Я выбираю верить тебе, Чимин», — подумал Юнги, закрывая глаза и позволяя воде стекать по лицу, словно смывая последние остатки сомнений. — «Даже если это безумие. Даже если весь мир скажет, что это невозможно. Я выбираю тебя, твою любовь, нашу историю».       С этой мыслью, принесшей неожиданное облегчение, Юнги выключил воду. Выйдя из душа, он вытерся насухо и подошёл к зеркалу. Его отражение мало изменилось за последние годы — те же острые черты лица, те же тёмные глаза, смотрящие на мир с настороженностью хищника. Но что-то всё же было иначе. Что-то в глубине взгляда, что-то неуловимое, но реальное. Проблеск чего-то, чего не было раньше. Чего-то, что появилось лишь с приходом Чимина в его жизнь.       Освеженный душем и примирившийся со своими чувствами, он вернулся в спальню, где Чимин всё ещё спал, свернувшись клубком на том месте, где раньше лежал Юнги, словно пытаясь сохранить его тепло, его запах, его присутствие. Дон на мгновение замер, просто наблюдая за этой картиной — суккуб, существо ночи и соблазна, выглядящее сейчас таким уязвимым, таким человечным. Эта контрастность завораживала его снова и снова. Затем, отведя взгляд, он подошёл к шкафу, выбирая одежду на сегодняшний день.       Он остановил выбор на тёмно-синем костюме из тонкой шерсти, сшитом на заказ его личным портным в Милане. Белая рубашка из египетского хлопка, идеально сидящая по фигуре. Шёлковый галстук глубокого бордового цвета — как напоминание о крови, которая, возможно, будет пролита сегодня вечером. Запонки из белого золота с крошечными бриллиантами — подарок отца на совершеннолетие, одна из немногих вещей, которые Юнги сохранил из прошлой жизни. Часы Patek Philippe с тонким кожаным ремешком — не просто показатель статуса, но и необходимый инструмент для человека, чья жизнь расписана по минутам, где опоздание может стоить жизни.       Одеваясь, Мин периодически бросал взгляды на спящего Чимина. Каждое движение блондина во сне, каждый тихий выдох, каждое подрагивание ресниц приковывали его внимание, словно магнитом. Как будто даже сейчас, в этом обыденном утреннем ритуале, он не мог перестать следить за состоянием суккуба, готовый в любой момент отреагировать на малейший признак дискомфорта или опасности.       Закончив с костюмом, Юнги подошёл к кровати и осторожно натянул одеяло выше, укрывая плечи Чимина. Затем, поддавшись внезапному порыву, наклонился и легко коснулся губами его виска. «Поспи ещё, малыш», — прошептал он так тихо, что сам едва услышал свои слова. — «Я буду рядом».       Быстро покинув спальню и бесшумно прикрыв за собой дверь, дон направился по коридору на кухню. Солнце уже полностью взошло, заливая пентхаус ярким утренним светом, преображая пространство вокруг. Город за окнами полностью проснулся — слышался отдалённый шум транспорта, видны были люди, спешащие по своим делам, жизнь продолжала своё неумолимое движение, не обращая внимания на личные драмы, разыгрывающиеся за тысячами окон.       На кухне, залитой утренним светом, Юнги первым делом включил кофемашину — утро без кофе для него было немыслимо, особенно сегодня, когда предстояло столько всего продумать и организовать. Привычные движения успокаивали, создавая иллюзию нормальности в жизни, которая давно утратила всякое подобие обычной. Пока машина готовила эспрессо, он открыл холодильник, размышляя, что бы съесть. Обычно по утрам он ограничивался кофе и, возможно, тостом, но сегодня аппетит был лучше обычного. Он достал яйца, ветчину, сыр, решив приготовить простой, но сытный омлет.       Готовка всегда успокаивала его. Что-то в методичности процесса, в последовательности действий, в предсказуемости результата действовало умиротворяюще. Это был один из немногих аспектов его жизни, где он мог полностью контролировать ситуацию, где не было неприятных сюрпризов, неожиданных поворотов, требующих мгновенных решений.       Мин обычно был скуп на материальные проявления привязанности. Не потому, что был жадным или равнодушным, а потому, что вырос в мире, где любой жест, любое действие могло быть истолковано как слабость, использовано против тебя. Но сейчас, помешивая яйца на сковороде и наблюдая, как они приобретают золотистый оттенок, он вдруг подумал, что хочет сделать что-то особенное для Чимина. Снова… Но теперь что-то, что станет физическим воплощением его чувств, материальным подтверждением того, что не всегда может быть выражено словами.       Поддавшись этому внезапному желанию, дон, продолжая одной рукой помешивать омлет, другой достал телефон из кармана пиджака. Он набрал номер, известный лишь избранным — личный номер Ким Хёнсу, самого известного и эксклюзивного ювелира Кореи, работающего только с избранной клиентурой и создающего уникальные изделия, не имеющие аналогов в мире. — Дон Мин, — поприветствовал его вежливый голос с нотками искреннего уважения. — Чем могу служить в столь ранний час? — Хёнсу-сси, мне нужен особый заказ, — Юнги говорил тихо, чтобы не разбудить Чимина, даже зная, что спальня достаточно далеко от кухни. — Нечто уникальное, что можно создать в кратчайшие сроки. — Я весь внимание, дон Мин, — ответил ювелир. Как и все в их круге, он знал, что запросы Мин Юнги не обсуждаются, а выполняются, причём с максимальной скоростью и качеством. — Комплект украшений, — продолжил Юнги, переворачивая омлет на сковороде свободной рукой. — Браслет и кулон на цепочке. Белое золото, бриллианты высшего качества, абсолютно прозрачные. Для браслета — дизайн в виде стилизованных языков пламени, обвивающих запястье. Для кулона… — он задумался на мгновение, пытаясь точно сформулировать, что именно хочет видеть. — Для кулона хочу форму лотоса с бриллиантовыми лепестками, внутри которого скрыт маленький рубин. Только когда смотришь под определённым углом, видишь этот красный огонёк в сердце цветка.       Лотос — символ чистоты, возрождающейся даже в мутной воде. Пламя — символ их связи, того огня, который они разделяют, который может как согреть, так и сжечь. А рубин, скрытый в сердце лотоса — тайна их любви, видимая лишь тем, кто знает, куда смотреть. Символы, понятные только им двоим. — Великолепная идея, дон Мин, — отозвался ювелир, и в его голосе звучало искреннее восхищение. — Позвольте уточнить размеры…       Они обсудили детали заказа — размер запястья Чимина (который Юнги, конечно же, знал с точностью до миллиметра), длину цепочки, тип застёжки, предпочтительную огранку бриллиантов. Хёнсу обещал предоставить эскизы к вечеру и, при условии одобрения, завершить работу в течение недели — невероятно короткий срок для изделий такой сложности, но для дона Мина невозможное становилось возможным. — Цена не имеет значения, — сказал Юнги в завершение разговора. — Но качество должно быть безупречным. — Как всегда, дон Мин, — заверил его ювелир. — Вы останетесь довольны.       Закончив разговор, Юнги положил телефон на столешницу и перенёс готовый омлет на тарелку. Аромат еды распространился по кухне, смешиваясь с запахом свежесваренного кофе, создавая иллюзию обычного утра обычного человека. Он сел за стол, машинально проверяя сообщения на другом телефоне — том, который использовался исключительно для дел клана. Несколько отчётов от капитанов, контролирующих различные части города, информация о перемещениях конкурентов, финансовые сводки. Ничего, требующего немедленного вмешательства, но всё, требующее внимания и анализа. Мир не останавливался, бизнес не ждал, даже если личная жизнь Юнги приобретала новые, неожиданные грани.       Он был на половине завтрака, когда телефон зазвонил. На экране высветился номер Сокджина. Мин нахмурился — звонок в такой ранний час обычно означал важные новости, и не всегда хорошие. Мир требовал его внимания, вырывая из кокона домашнего уюта, возвращая к реальности, где он был не просто влюбленным человеком, а доном, лидером, тем, кто принимает решения, от которых зависят жизни многих. — Слушаю, — коротко ответил он, откладывая вилку. — Доброе утро, босс, — голос Сокджина звучал бодро, что было хорошим знаком. — Извини за ранний звонок, но у меня хорошие новости. Я связался с нашими украинскими друзьями. Юнги выпрямился, его внимание полностью сконцентрировалось на разговоре. — И? — поторопил он, когда Сокджин сделал паузу. — Они заинтересованы, — продолжил тот. — Очень заинтересованы. Я упомянул возможность выхода на азиатский рынок через наши каналы, и они буквально загорелись. Готовы прилететь в Сеул для переговоров. — Когда? — Юнги уже мысленно просчитывал, сколько времени им понадобится на подготовку, на проверку безопасности, на разработку стратегии переговоров. — Через девять дней, — ответил Сокджин. — В среду. Сказали, им нужно время, чтобы собрать все необходимые материалы и документы. И… — он помедлил, словно не был уверен, стоит ли продолжать. — Говори, — приказал Юнги, чувствуя, что Сокджин что-то не договаривает. — Они спрашивали о Джеймсоне, — наконец произнёс Сокджин. — Похоже, у них есть какие-то… старые счёты с ним. Не вдавались в детали, но я почувствовал, что тема для них болезненная. Юнги задумался. Это могло быть полезно — общий враг часто становился основой для крепких союзов. Но также это могло быть опасно — личная вендетта иногда заставляет людей действовать нерационально, принимать решения, основанные на эмоциях, а не на холодном расчёте. — Интересно, — протянул он. — Узнай больше об этом, но осторожно. Не давай им понять, что мы слишком интересуемся их отношениями с Джеймсоном. — Конечно, босс, — Сокджин звучал уверенно. — Я уже начал собирать информацию о семье Коваленко. Предварительные данные выглядят впечатляюще — они контролируют значительную часть фармацевтического бизнеса в Восточной Европе, имеют связи в правительстве, репутация в их кругах безупречная. — Хорошо, — кивнул Мин, хотя Сокджин не мог видеть этого жеста. — Продолжай. Полный отчёт хочу видеть к завтрашнему вечеру. И… — он помедлил, — Что с сегодняшней операцией? Всё готово? Тон Сокджина мгновенно изменился, стал более сосредоточенным, деловым. — Да, всё по плану. Хосок уже на позиции, внедрился в персонал ресторана под видом нового официанта. Он будет обслуживать их приватную комнату. — короткая пауза. — Намджун с диверсионной группой займёт позиции за час до назначенного времени. Чонгук устанавливает жучки по периметру. Всё идёт по графику. — А охрана Чо? — спросил Юнги. Клан Чо славился своей паранойей в вопросах безопасности, что делало любую операцию против них вдвойне сложной. — Как и ожидалось, усиленная, — подтвердил Сокджин. — Снайперы на соседних крышах, люди в гражданском в самом ресторане и вокруг него, несколько групп быстрого реагирования в машинах поблизости. Но мы готовы к этому. У нас есть план на каждую из этих угроз.       Юнги кивнул, мысленно представляя карту района, расположение сил, возможные пути отхода. План был рискованным, но выполнимым. Главное — не столько нейтрализовать Джеймсона и Чо (хотя это было бы идеальным исходом), сколько получить более детальную информацию о ритуале призыва Наамодея — демона, чьи силы Джеймсон планировал использовать против клана Мин. Без этой информации они продолжали бы действовать вслепую, реагируя на угрозы, а не предотвращая их. — Напомни всем: основная цель — информация, — сказал Юнги. — Если появится возможность ликвидировать Джеймсона или Чо — хорошо, но не ценой провала основной миссии. Нам нужно знать, когда и где планируется ритуал. Без этого мы не сможем эффективно противостоять им. — Понял, босс, — ответил Сокджин. — Я передам всем. Хосок особенно проинструктирован слушать внимательно и запоминать каждую деталь разговора. — Хорошо, — дон сделал глоток уже остывшего кофе. — Что-то ещё? — Пока всё, босс, — ответил Сокджин. — Буду на связи. И… — он помедлил, — Береги себя. И Чимина. Это было необычное пожелание от обычно сдержанного и формального Сокджина. Юнги на мгновение замер, затем коротко усмехнулся. — Обязательно, — ответил он перед тем, как завершить разговор.       Положив телефон на стол, Мин откинулся на спинку стула, глядя в окно на раскинувшийся внизу Сеул. Город жил своей жизнью, миллионы людей спешили по своим делам, не подозревая о тайных войнах, разворачивающихся в тени небоскрёбов, о демонах, готовых вырваться из-за грани реальности, о решениях, которые могли изменить судьбу не только клана Мин, но, возможно, и всего мира, каким они его знали.       Мысли Юнги вернулись к спящему в спальне Чимину. Снова к его словам о любви, к его уязвимости и силе, к тому, как он изменил жизнь Юнги, сделав его одновременно сильнее и слабее. Сильнее — потому что дал ему причину бороться, причину, выходящую за рамки простого выживания или власти. Слабее — потому что создал точку уязвимости, место, ударив по которому, можно было разрушить всё, что Юнги строил годами.       Но, странным образом, эта слабость не пугала его, как должна была бы. Вместо страха он чувствовал… благодарность. Благодарность за то, что в его жизни, полной крови и предательства, появился кто-то, кто видел в нём не только дона Мина, главу клана, безжалостного лидера, но и просто Юнги — человека с сомнениями, страхами, желаниями. Человека, способного быть любимым, несмотря на всё, что он сделал, на все жизни, которые оборвал, на все решения, от которых не мог убежать.       И если цена за эту любовь — постоянная тревога, постоянная борьба с внешними и внутренними демонами, постоянный риск потерять всё в одно мгновение… что ж, Юнги был готов платить эту цену. День за днём, минута за минутой, вздох за вздохом.       Потому что Чимин того стоил. Их любовь того стоила. Даже если это означало сгореть в пламени, которое они разделяли.       Звук осторожных шагов на лестнице отвлёк дона от размышлений. Чимин спускался медленно, одной рукой придерживаясь за перила, другой инстинктивно защищая раненый бок. Одетый в свободную белую футболку и домашние брюки, с взъерошенными после сна волосами, он казался почти хрупким в утреннем свете. Несмотря на заметную бледность и осторожность движений, выглядел он определённо лучше, чем накануне — отдых явно пошёл на пользу. — Доброе утро, — произнёс Чимин, и его хриплый со сна голос эхом разнёсся по пространству кухни. — Не думал, что застану тебя так рано. Юнги мгновенно отложил телефон и поднялся, быстрыми шагами преодолевая расстояние до лестницы, чтобы помочь суккубу с последними ступенями. — Я рассчитывал, что ты проспишь дольше, — ответил он, аккуратно поддерживая блондина под локоть, внимательно изучая его лицо. — Как самочувствие? И не пытайся приукрашивать. Лёгкая улыбка тронула губы блондина, когда он позволил себе на мгновение опереться на Юнги сильнее, чем было действительно необходимо. — Уже гораздо лучше, — ответил он, и в его голосе отсутствовала вчерашняя напряжённость. — Рана почти не беспокоит, только при резких движениях. Врач не ошибся — ничего серьёзного. Мин продолжал внимательно наблюдать за микровыражениями на лице блондина: за едва заметными гримасами, которые тот пытался скрыть, за тем, как инстинктивно напрягались мышцы, компенсируя боль в раненом боку. Опыт научил его видеть даже то, что Чимин старался не показывать. — Голоден? — спросил Юнги, помогая ему расположиться за столом с той же заботой, с которой обращался бы с редким произведением искусства. — Могу сделать для тебя омлет. Или что-нибудь более лёгкое, если желудок ещё не готов к серьёзной пище. Чимин посмотрел на остатки завтрака на тарелке Юнги и покачал головой, слегка сморщив нос. — Если честно, сейчас я бы предпочёл просто чай, — он откинулся на спинку стула, и утренний свет подчеркнул линии его скул. — Аппетита пока нет, а вот жажда мучает страшно. Мин понимающе кивнул и направился к шкафчику с чаями. Без лишних слов он выбрал зелёный с жасмином — любимый сорт Чимина, известный своими целебными свойствами. Пока вода в чайнике закипала, он краем глаза наблюдал за суккубом, который задумчиво смотрел через панорамное окно на пробуждающийся Сеул, словно пытаясь найти ответы где-то среди городских небоскрёбов. — О чём размышляешь? — спросил дон, ставя перед блондином чашку, от которой поднимался ароматный пар. Суккуб медленно перевёл взгляд с городского пейзажа на Юнги, и во взгляде суккуба мелькнула сложная смесь эмоций — нежность, тревога и что-то ещё, что дон не смог сразу расшифровать. — О том, что сказал тебе вчера, — тихо ответил блондин, обхватывая чашку ладонями, словно хотел впитать её тепло. — О том… что люблю тебя. Юнги застыл на месте, не ожидая такой откровенности в раннее утро. Он предполагал, что они оба негласно согласятся отложить обсуждение этой темы, сделают вид, что всё как обычно — как часто случалось после особенно интимных моментов между ними. — И к какому выводу пришёл? — спросил он осторожно, опускаясь на стул напротив Чимина, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце предательски ускорило ритм. Блондин смотрел на него несколько секунд, прежде чем покачать головой. Лёгкая полуулыбка тронула его губы. — Ни к какому, — ответил он, не отводя взгляда. — Просто знаешь… когда суккуб говорит о любви, стоит прислушаться. В конце концов, — здесь в его голосе промелькнула почти незаметная горечь, — Кто лучше нас знает её противоположность? Эти слова затронули что-то глубоко внутри Юнги — своей честностью, своим принятием того, что они оба считали невозможным, и всё же происходящим. — Чимин… — начал он, но резкий звук входящего сообщения прервал то, что он собирался сказать.       С плохо скрываемым раздражением Юнги достал телефон, но раздражение быстро сменилось удивлением, когда он увидел имя отправителя: Тэхён.       Несколько секунд он просто смотрел на экран, не веря своим глазам. За всё время их знакомства Тэхён никогда не обращался к нему напрямую, всегда предпочитая использовать посредников — Чонгука или самого Чимина.       С нарастающим чувством тревоги он открыл сообщение. «Нам необходимо встретиться. Наедине. Дело касается Чимина и Джеймсона. Немедленно. Кафе «Sweet Dreams», улица Каннам, 78. Приходи один.»       Юнги перечитал сообщение дважды, пытаясь понять, что могло быть настолько срочным и важным, чтобы вынудить Тэхёна нарушить своё железное правило избегать прямых контактов. — Что произошло? — голос Чимина вернул его в реальность. Блондин смотрел на него с нескрываемой тревогой, уловив изменение в его выражении лица. — Тэхён хочет встретиться со мной, — медленно произнёс Мин, всё ещё глядя на экран. — Наедине. Утверждает, что это связано с тобой и Джеймсоном. Чимин заметно напрягся, его пальцы крепче сжали чашку, и Юнги заметил, как побелели костяшки. — Тэхён? — переспросил он с неприкрытым удивлением в голосе. — Он же… он принципиально избегает прямого контакта с тобой. Всегда так было. — Именно, — кивнул дон, быстро набирая короткий ответ: «Буду через 30 минут». — Что бы это ни было, оно явно выходит за рамки обычного. Чимин опустил чашку на стол, и Юнги заметил, как его руки слегка дрожат, несмотря на все попытки суккуба скрыть это. — Я еду с тобой, — сказал блондин, начиная подниматься и инстинктивно морщась от боли в боку. — Нет, — твёрдо, но мягко возразил Юнги, качая головой. — Он трижды подчеркнул «наедине» и «один». И кроме того, — он жестом указал на раненый бок Чимина, — тебе необходим покой. Не хочу через час вызывать врача повторно. На лице блондина отразилась внутренняя борьба, но в конце концов он медленно опустился обратно на стул. Однако тревога в его глазах только усилилась. — Что он может знать о Джеймсоне такого, чего не знаю я? — пробормотал Чимин, говоря скорее с самим собой, чем с Юнги, его пальцы нервно постукивали по краю стола. Мин подошёл ближе, наклонился и мягко коснулся губами прохладного лба суккуба. — Скоро выясним, — произнёс он, выпрямляясь. — А сейчас тебе нужно отдыхать. Я уже отдал распоряжения охране не спускать с тебя глаз. Намджун будет на связи, если понадобится что-то срочное, — он бросил взгляд на часы. — Я вернусь до обеда, и мы всё обсудим. Чимин кивнул, но его глаза выдавали глубокое беспокойство, которое он не мог скрыть. Юнги понимал причину — после вчерашних признаний, после той близости, которую они разделили, уходить сейчас казалось почти предательством. Но если осторожный и замкнутый Тэхён решился на прямой контакт, значит, промедление было недопустимо. — Будь осторожен, — тихо произнёс блондин, когда Юнги уже направился к выходу. В его голосе звучало что-то большее, чем обычное беспокойство. — Тэхён… он может… Мин обернулся, удивлённый этим предостережением, прозвучавшим почти как предупреждение. — Я знаю, — ответил он, внимательно глядя на суккуба. — Он Юкона. Никто из вас не прост. По лицу Чимина пробежала тень, что-то похожее на горькую усмешку тронуло его губы. — Иногда я почти забываю, насколько хорошо ты нас изучил, — произнёс он, и в его голосе Юнги уловил отголосок давней боли, застарелого страха, который никуда не исчез, несмотря на все месяцы, проведённые вместе. — Не изучил, — мягко поправил дон, задержавшись у двери. — Узнал. В этом существенная разница.       Не дожидаясь ответа, он просто кивнул и вышел, ощущая между лопатками взгляд суккуба — тяжёлый, полный тревоги и невысказанных опасений, словно Чимин знал что-то, о чём не решался сказать вслух.

***

      Кафе «Sweet Dreams» располагалось в одном из самых оживлённых районов Сеула, где модные бутики соседствовали с дорогими ресторанами и эксклюзивными салонами красоты. Юнги редко бывал в этой части города — слишком шумно, слишком много людей, слишком много возможностей для внезапной атаки. Он предпочитал тихие, проверенные места, где мог контролировать каждый аспект окружения.       Охрана осталась в машине — Тэхён просил прийти одного, и Юнги решил уважить это пожелание, хотя это противоречило всем правилам безопасности, которым он обычно следовал. Но что-то внутри подсказывало, что этот разговор действительно должен остаться между ним и демоном Юконой.       Кафе оказалось именно таким, как можно было ожидать по названию — воплощением сладких грёз кондитерских энтузиастов. Огромные витрины демонстрировали десятки видов тортов, пирожных, эклеров, макаронов всех мыслимых цветов и вкусов. Воздух был насыщен ароматами ванили, шоколада, карамели, свежеиспечённого теста. Посетители — в основном молодые женщины — делали селфи с десертами, создавая атмосферу беззаботного веселья, настолько контрастирующую с обычным окружением Юнги, что он на мгновение застыл в дверях, ощущая себя пришельцем из другого мира.       Тэхён ожидал за дальним столиком у окна, где всё — от пастельно-розовых стен до воздушных занавесок и фарфоровых чашек с золотыми ободками — создавало атмосферу беззаботности и легкости. Декоративная ширма с нарисованными на ней цветущими вишнями отгораживала их столик от основного зала, где смеялись посетители, в основном девушки, фотографирующие идеально оформленные десерты для социальных сетей.       Перед Тэ стояла высокая чашка горячего шоколада, украшенного шапкой взбитых сливок и разноцветной присыпкой, а рядом — тарелка с изысканными макарунами пастельных оттенков, настолько безупречными в своей красоте, что они казались произведениями искусства, а не едой. Этот выбор места для разговора казался почти кощунственным, учитывая тему, которую предстояло обсудить.       Дон, пересекая зал, чувствовал на себе любопытные взгляды. Его строгий тёмно-синий костюм, идеально сидящий на стройной фигуре, и аура сдержанной опасности, которая всегда окружала его, создавали разительный контраст с розовыми облаками зефира и хрупкими безе, выставленными в витринах. Он был как хищник, случайно забредший в царство фей. — Юнги, — Тэхён поднял глаза, и в них промелькнуло что-то похожее на облегчение. — Спасибо, что пришёл. Мин молча опустился на стул напротив, мгновенно замечая, что видимая расслабленность Тэхёна — лишь искусно созданная иллюзия. За небрежной позой скрывалось напряжение, за лёгкой улыбкой — тревога, такая глубокая, что она почти физически ощущалась в воздухе между ними. — Твоё сообщение было… необычным, — заметил Мин, осторожно подбирая слова. Золотистый луч солнца, пробившийся сквозь занавеску, на мгновение осветил его лицо, смягчая обычно резкие черты. — За все эти месяцы ты ни разу не искал встречи один на один. — Времена меняются, — Тэ взял ложечку и задумчиво размешал шоколад, наблюдая, как растворяются в нём последние кусочки сливок. — Попробуешь что-нибудь? Их клубничный торт с шампанским — настоящее откровение. Или эти карамельные эклеры с солёной карамелью… — он указал на витрину, где пирожные, казалось, светились изнутри, настолько яркими были их цвета. Мин слегка покачал головой, мысленно отмечая, как странно звучат эти слова в устах демона, особенно учитывая причину их встречи. — Не голоден, — ответил он сдержанно, положив руки на стол. Одна из официанток, проходя мимо, испуганно ускорила шаг, случайно встретившись с ним взглядом. — Ты упомянул Чимина и Джеймсона. Не думаю, что мы здесь, чтобы обсуждать десерты. Тэхён вздохнул, и на мгновение показалось, что весь его облик потускнел, как будто невидимая тяжесть придавила его к креслу. Золотистые блики играли в его волосах цвета светлого каштана, создавая обманчивое впечатление тёплого ореола вокруг его головы. — Всегда такой прямолинейный, — заметил он с горькой полуулыбкой. — Никаких светских бесед, никаких предисловий. — его пальцы неосознанно крошили макарун на тарелке, превращая идеальное пирожное в розовую пыль. — Для человека, разделившего постель с суккубом, ты удивительно мало внимания уделяешь тонкостям наших ритуалов. Мин напрягся, и его пальцы едва заметно дрогнули, скользнув к внутреннему карману пиджака, где, как знал Юкона, всегда находился пистолет. По кафе разнёсся звонкий детский смех — за соседним столиком маленькая девочка с восторгом рассматривала только что принесённое мороженое, украшенное сахарной бабочкой. — Спокойно, — тихо произнёс Тэхён, мягко касаясь руки дона, что было невероятно смелым жестом, учитывая их отношения. — Ты же знаешь, я не враг тебе. Чонгук вырвет мне сердце одним движением, если я только помыслю о том, чтобы навредить тебе. — его губы изогнулись в слабой усмешке. — Я здесь, чтобы помочь. Чтобы спасти то, что дорого нам обоим — Чимина. Что-то в тоне, которым было произнесено имя суккуба, заставило Юнги ещё больше насторожиться. В глазах Тэхёна была боль, слишком глубокая для обычного беспокойства о друге или коллеге. — Насколько хорошо ты знаешь историю Чимина с Джеймсоном? — спросил Юкона, понизив голос до шёпота. — То, что было между ними на самом деле? Мин на мгновение задумался, вспоминая обрывки признаний, которые Чимин делал в редкие моменты откровенности, часто после кошмаров, когда просыпался с криком и не мог вернуться в реальность без прикосновений дона. — Он рассказывал кое-что, — ответил он осторожно. — Говорил, что между ними были… сложные отношения. Что Джеймсон был жестоким. Властным. — он сделал паузу. — Я видел, как тяжело ему говорить об этом, и не настаивал на подробностях. Тэхён издал звук, похожий одновременно на смех и всхлип. — «Сложные отношения», — повторил он, и в его голосе звучала такая горечь, что она, казалось, могла отравить воздух вокруг них. — «Жестокий». «Властный». — он покачал головой. — Это всё равно что назвать ураган «неприятным ветерком», а цунами — «небольшим волнением на воде». Он отодвинул от себя чашку, словно сама мысль о том, чтобы пить шоколад во время этого разговора, вызывала у него тошноту. — То, что я собираюсь рассказать, не для чужих ушей, — произнёс он тихо, наклоняясь ближе. От него исходил лёгкий аромат чего-то цветочного, смешанный с чем-то более глубоким, древним. — Чимин, скорее всего, никогда не простит мне этого. Но ты должен знать. Должен понимать, с чем мы имеем дело и что стоит на кону. Юнги почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое сжимается в груди. Рядом, за соседним столиком, молодая пара делила между собой десерт, кормя друг друга с ложечки и смеясь. Эта идиллическая картина казалась сюрреалистичной рядом с напряжением, исходящим от их стола. — Говори, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже зарождалось предчувствие чего-то ужасного. Тэ глубоко вдохнул, словно собираясь нырнуть в ледяную воду. — Ты знаешь природу суккубов, — начал он, и его обычно мелодичный голос стал глухим, как будто каждое слово причиняло ему боль. — Им нужна энергия человеческого удовольствия, чтобы существовать. Без неё они слабеют, угасают, в конечном итоге просто исчезают. — он сделал паузу, и его глаза встретились с глазами Юнги. — Но что происходит, когда источник их питания получает удовольствие от мучений? От того, чтобы видеть страх, боль, унижение? От того, чтобы ломать, а не ласкать? Что-то в выражении лица Тэхёна заставило дона физически ощутить, как кровь стынет в жилах. Солнце на мгновение скрылось за облаком, и тень легла на их стол, делая этот разговор ещё более интимным. — Джеймсон Картер, — продолжил Тэ, и его голос стал жёстче, почти металлическим, — Не был «партнёром» Чимина. Он был его владельцем. Его тюремщиком. Его мучителем на протяжении почти двух лет. Двух лет, каждый день которых был наполнен таким ужасом, что большинство людей сошли бы с ума, пережив даже малую часть этого. Тэхён замолчал, давая Мину время осмыслить эти слова. В этот момент официантка принесла ещё один десерт к соседнему столику — какой-то причудливый торт, украшенный засахаренными цветами. — Картер обнаружил истинную природу Чимина случайно, — продолжил Тэ, понизив голос до шёпота. — Во время одной из их… встреч. Говорят, Чимин потерял контроль на мгновение, и Джеймсон увидел его настоящим — с глазами, горящими как золотое пламя, с аурой, которая соблазняла и устрашала одновременно. — пальцы демона сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели. — Любой нормальный человек был бы в ужасе. Бежал бы. Молился бы. Но Джеймсон… Джеймсон увидел возможность. Возможность обладать существом, которое не может умереть от его «игр», но при этом чувствует каждую секунду боли так же остро, как человек. Существом, которое зависит от него для выживания, но ненавидит каждый момент этой зависимости с такой силой, что эта ненависть сама по себе становится искусством. Юнги почувствовал, как глухая, тяжёлая ярость поднимается в нём волной. Его руки, лежащие на столе, непроизвольно сжались в кулаки. — Продолжай, — сказал дон, и его голос был настолько спокойным, настолько контролируемым, что это само по себе было страшно. Тэхён сглотнул, затем продолжил, его слова были тихими, но каждое из них, казалось, вырезало в воздухе кровоточащую рану. — Чимин был его игрушкой, — прошептал он, и в этом шёпоте была такая боль, что Юнги физически ощутил её. — Его «особым проектом». Картер… — Тэхён на мгновение закрыл глаза, словно сами воспоминания причиняли ему страдания. — Картер изучал пределы его выносливости. Проверял границы способностей к исцелению. Экспериментировал с различными… методами воздействия. Демон замолчал, его пальцы нервно крошили то, что осталось от макаруна, превращая его в мельчайшую розовую пыль. — В первые месяцы это были… относительно «простые» вещи, — продолжил он, и каждое слово, казалось, стоило ему невероятных усилий. — Психологическое давление. Контроль над каждым аспектом жизни Чимина — когда есть, когда пить, когда говорить, когда дышать. Унижение. Публичное и частное. Демонстрация его другим как вещи, как развлечения. Лишение сна, неделями. Ледяные ванны зимой. Запертые пространства, настолько тесные, что невозможно даже пошевелиться, на протяжении дней. — Тэхён сделал глубокий вдох. — Но потом его аппетиты росли. Ему требовалось больше. Интенсивнее. Изощрённее. Юнги заметил, что его собственное дыхание стало тяжёлым, а под кожей разливался холод, несмотря на тёплый воздух кафе. Образ Чимина, его Чимина, в руках этого монстра был настолько невыносимым, что он почти физически ощущал потребность немедленно вернуться домой, убедиться, что суккуб в безопасности. — Я видел Чимина после некоторых «сессий» с Картером, — голос Тэ стал ещё тише, почти беззвучным. Теперь он говорил так тихо, что Мину приходилось напрягаться, чтобы расслышать его слова сквозь звон посуды и смех посетителей. — Сломанные рёбра, торчащие сквозь кожу. Ожоги третьей степени, покрывающие бóльшую часть тела, как будто его макали в кипяток. Следы от верёвок, настолько глубокие, что они не заживали неделями, обнажая мышцы и сухожилия. — он сделал паузу, и его глаза блеснули чем-то, похожим на непролитые слёзы. — Однажды я нашёл его в подвале, прикованного к стене, с вырезанным на груди именем Джеймсона. Картер вырезал каждую букву медленно, методично, растягивая процесс на часы, наслаждаясь каждым движением ножа, каждым всхлипом, каждой каплей крови. А потом, когда раны начали быстро затягиваться — как всегда происходит с суккубами — он сделал это снова. И снова. И снова. До тех пор, пока Чимин не потерял сознание от боли и истощения.       Мин почувствовал, как что-то внутри него ломается. Холодная, расчётливая часть его разума, которая всегда держала эмоции под контролем, внезапно дала трещину, и сквозь неё прорвалась боль, такая острая, что на мгновение у него перехватило дыхание. Он опустил взгляд и увидел, что его пальцы с такой силой сжимают край стола, что костяшки побелели, а дерево начало трескаться под этим давлением. — Но физическая боль, — продолжал Тэхён, и его голос теперь звучал так, словно его душили, — не была самым страшным. Тело суккуба способно исцеляться. Быстро, если есть достаточно энергии. Но то, что Картер делал с его разумом, с его душой… — он покачал головой, и на этот раз слеза всё же скатилась по его щеке, оставляя влажный след. — Он играл с ним. Методично, терпеливо, с садистской изобретательностью, на которую способны только самые тёмные человеческие души. Заставлял Чимина поверить, что так и должно быть. Что он не заслуживает ничего лучшего. Что это его природа, его предназначение — страдать для удовольствия других. Тэ сделал глоток воды, его рука слегка дрожала. — Он называл это «воспитанием», — продолжил демон, и его голос стал жёстче, в нём звучала едва сдерживаемая ярость. — Говорил, что делает Чимина «лучше». Что только он понимает его истинную природу и предназначение. — Он сделал паузу, и его глаза встретились с глазами Юнги. — Знаешь, что было самым страшным? То, что Чимин начал верить ему. Начал думать, что это действительно всё, чего он заслуживает. Что другой жизни для него быть не может. Образ Чимина — сломленного, верящего, что он заслуживает только боли, только унижения — был настолько ярким, настолько невыносимым, что на мгновение ему показалось, что он сам физически ощущает эту боль. — Были ночи, — продолжал Тэхён, его голос теперь был едва слышен, — когда я находил его скорчившимся в углу подвала, дрожащим, истекающим кровью, шепчущим: «Я буду лучше. Я стану лучше. Я буду достойным его внимания. Пожалуйста, только не снова, только не то место, пожалуйста…» — он закрыл глаза на мгновение. — Он не узнавал меня. Не понимал, где находится. Его разум уходил так глубоко в темноту, что иногда я думал, что мы его никогда не вернём. Со стороны входа в кафе раздался звонкий смех — группа подростков, ярко одетых и беззаботных, вошла внутрь, громко обсуждая какую-то школьную историю. Этот звук был таким неуместным, таким кощунственным рядом с тем, о чём говорил Тэхён, что Юнги почувствовал новую волну ярости, поднимающуюся внутри. — Однажды, — тихо продолжил Тэ, словно делясь самым страшным секретом, — Картер привёл в подвал девушку. Молодую, невинную, понятия не имеющую, с кем она связалась. И он… — демон сглотнул, и его пальцы впились в ладони с такой силой, что на коже выступила кровь, — он заставил Чимина смотреть, как он делает с ней те же вещи, что обычно делал с ним. Издевался над ней часами. А потом сказал Чимину, что если тот не будет «хорошим», если не будет «послушным», он будет приводить новую девушку каждую неделю, и будет мучить её, пока не убьёт, и что это будет на совести Чимина. Мин почувствовал, как что-то внутри него рвётся на части. Он попытался заговорить, но обнаружил, что его горло слишком сжалось. — Зачем… — наконец выдавил он, и его голос звучал хрипло, надломленно, — Зачем ты рассказываешь мне это сейчас? Юкона наклонился ещё ближе, и его глаза стали почти умоляющими. — Потому что Джеймсон возвращается, — прошептал он. — С новыми силами. С новыми ресурсами. С новой решимостью. И он не просто хочет уничтожить тебя или твой бизнес или призвать Наамодея. — его голос задрожал. — Он хочет вернуть то, что считает своим. Свою игрушку. Свой «проект». И на этот раз он будет ещё более… изобретательным. Холод пробежал по позвоночнику Юнги, оседая где-то у основания черепа ледяным комком страха — не за себя, но за Чимина. — Ты видел его в Риме, — продолжил Тэхён. — Видел реакцию Чимина, когда он впервые за годы увидел Картера. Это не был просто страх. Это был ужас, настолько глубокий, настолько всепоглощающий, что он парализовал всё его существо. Чимин в тот момент не был в Риме — он мгновенно вернулся в тот подвал, в те цепи, в ту бесконечную тьму, где каждая секунда была новым уровнем боли.       Мин вспомнил тот день в Риме — как Чимин застыл, увидев Джеймсона на балу, как его лицо стало белее мела, как он начал дрожать так сильно, что едва мог стоять, как из его горла вырвался звук, который не был ни криком, ни стоном, но чем-то более примитивным, более животным — чистым, неразбавленным ужасом. — Если Джеймсон снова завладеет им, — голос Тэ стал ещё тише, как будто сами слова могли вызвать это кошмарное будущее, — Он не просто продолжит с того места, где остановился. Он будет мстить. За побег, за годы «отсутствия», за связь с тобой. — он сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Он уничтожит его. Не тело — Чимин суккуб, его физическая оболочка может выдержать многое. Но его душу, его разум, его… сущность. То, что делает его Чимином. То, что делает его тем, кого ты… — он не закончил фразу, но его глаза сказали всё, что нужно было знать. Юнги сидел неподвижно, его лицо было маской, под которой бушевала буря эмоций настолько сильных, что они угрожали разорвать его изнутри. Каждое слово Тэхёна глубоко проникало в его сознание, рисуя картины настолько яркие, настолько невыносимые, что они, казалось, выжигались в его памяти навсегда. — Зачем ты говоришь мне это здесь? — спросил он, и его голос снова обрёл контроль, хотя в глубине его глаз теперь тлел огонь, которого Тэхён никогда раньше не видел. — Потому что мне известно о твоём плане, — тихо ответил демон. — О том, что ты собираешься отослать Чимина в безопасное место, пока будешь противостоять Джеймсону. Дон напрягся, его рука снова инстинктивно потянулась к внутреннему карману пиджака. Эта информация была строго конфиденциальной, о ней знали лишь несколько человек из его ближайшего окружения. — Как ты…? — Это не имеет значения, — прервал его Тэ, и в его голосе звучала неожиданная твёрдость. — Важно то, что этот план не сработает. Он обречён на провал. Ты не до конца понимаешь, с кем имеешь дело. — его глаза блеснули чем-то, похожим на страх. — Джеймсон не просто человек. Он… нечто большее. И у него есть ресурсы, о которых ты даже не подозреваешь. Способы найти то, что он хочет, где бы оно ни было спрятано. Он наклонился так близко, что Юнги мог почувствовать тончайший аромат его одеколона — что-то древесное, с нотами сандала и амбры. — Если ты отошлёшь Чимина, если он окажется вне твоей непосредственной защиты, Картер найдёт его, — прошептал Тэхён, и его глаза умоляли поверить ему. — И на этот раз никто не сможет его спасти. Никто не сможет вытащить его из той бездны, куда Джеймсон его затянет. — он сделал паузу, набираясь храбрости для следующих слов. — Чимин погибнет. Не сразу. Не быстро. Но неминуемо. И это будет… хуже смерти. Настолько хуже, что сама смерть покажется милосердием. Юнги почувствовал, как его сердце словно сжимает ледяная рука. План, который он считал единственным способом защитить Чимина, оказывался величайшей угрозой для него. — Что ты предлагаешь? — спросил он, и его голос звучал неестественно спокойно, учитывая бурю эмоций внутри. — Держи его рядом, — ответил Тэ просто, но с такой силой убеждения в голосе, что эти слова прозвучали как заклинание. — Там, где ты можешь видеть его, защищать его каждую секунду. Где он может видеть тебя, черпать силу в твоём присутствии, в твоём… — он запнулся, подбирая слово, — …в твоей любви. Последнее слово прозвучало между ними как тихий взрыв, нарушая все барьеры, все притворства, все невысказанные правила их мира. — Чимин сильнее, чем кажется, — продолжил Тэхён мягче. — Сильнее, чем сам верит. Но эта сила проявляется только рядом с теми, кого он любит. Кого он действительно, по-настоящему любит. Он внимательно смотрел в глаза Юнги, изучая его реакцию. — Ты знаешь, что он любит тебя, — это не было вопросом. — Не так, как должен любить клиента или покровителя. Не так, как суккуб должен относиться к источнику питания. По-настоящему. Со всеми человеческими слабостями и силой этого чувства. Юнги не ответил, но что-то в его глазах изменилось, смягчилось, став почти уязвимым на долю секунды, прежде чем маска контроля вернулась на место. — Это редкость, — продолжил Тэхён, его голос стал мечтательным, почти благоговейным. — Почти невозможность. Суккубы не должны испытывать таких чувств. Это противоречит их природе, их предназначению. И всё же… — лёгкая улыбка тронула его губы, первая настоящая улыбка за весь разговор. — Чимин всегда был особенным. Всегда отличался от других нашего вида. Возможно, поэтому Картер так одержим им. Возможно, он ощутил эту… уникальность, эту способность любить, которая делает Чимина настолько редким, настолько ценным. Мин все еще молчал, осмысливая услышанное. Лучи вечернего солнца, пробившиеся сквозь облака, окрасили кафе в тёплые золотистые тона, создавая странный контраст с тяжестью их разговора. — Я не рассказал и половины, — тихо добавил Тэхён, и его взгляд снова стал тяжёлым. — Некоторые вещи… им не место в словах. Они не должны быть произнесены, даже шёпотом, даже в самой глубокой темноте. Но ты должен знать достаточно, чтобы понять: Джеймсон Картер не отступит. Он не смирится. Он будет преследовать Чимина до конца времён, если понадобится. И если снова заполучит его… — он не закончил фразу, но его взгляд сказал всё необходимое. Юнги медленно кивнул. Что-то в его глазах изменилось, словно он принял решение, которое изменит ход не только его жизни, но и многих других жизней вокруг. — Спасибо, — произнёс он, и в этом простом слове было столько искренней благодарности, столько непривычной для него открытости, что Тэхён на мгновение был поражён. — За то, что рассказал. За то, что рискнул. Тэхён улыбнулся — на этот раз его улыбка достигла глаз, делая его почти красивым в этом странном, нечеловеческом смысле. — Не стоит, — ответил он мягко. — Я делаю это не ради тебя. Я делаю это ради Чимина. Потому что он заслуживает шанса на настоящую жизнь. На настоящую любовь. После всего, через что он прошёл, всего, что вынес и пережил. Он помедлил, затем добавил тихо, почти застенчиво: — И потому что я вижу, как ты смотришь на него. Так, как Картер никогда не смотрел. Как никто прежде не смотрел. С такой… нежностью. С таким восхищением. С такой заботой. Как будто он — самое драгоценное, что есть в этом мире.       На мгновение маска контроля на лице Юнги снова дрогнула, и в его глазах промелькнуло что-то настолько глубокое, настолько личное, что Тэ почувствовал себя почти неловко, как будто он случайно подсмотрел что-то, предназначенное только для Чимина.       Мин поднялся, и его движения были резкими, почти нетерпеливыми. Тэхён понял — дон чувствовал острую необходимость вернуться к Чимину, убедиться в его безопасности, в его близости. Защитить от теней прошлого, оказавшихся гораздо страшнее, чем он мог предположить. — Ещё раз спасибо, — сказал Юнги, и на этот раз в его голосе было что-то почти мягкое. Он слегка наклонил голову — жест уважения, который, как знал Тэхён, дон оказывал очень немногим. Тэ тоже поднялся, и солнечный луч на мгновение осветил его лицо, делая его черты почти ангельскими, несмотря на демоническую природу. — Береги его, — произнёс он на прощание. — И себя тоже. Ты нужен ему целым и невредимым. — он сделал паузу. — Ты — его якорь в этом мире. Единственное, что удерживает его от падения обратно в ту тьму, которую создал для него Джеймсон.       Мин кивнул и, не добавляя ни слова, направился к выходу. Его шаги были решительными, целеустремлёнными. Выйдя из кафе, щурясь от яркого солнечного света, который теперь казался неуместно веселым после тёмных историй, которые он только что услышал. Город продолжал жить своей обычной жизнью — люди спешили по своим делам, смеялись, разговаривали по телефонам, совершенно не подозревая о том аде, который существовал в тех же самых улицах, за фасадами тех же самых зданий. Об аде, через который прошёл Чимин в руках Джеймсона Картера.       Сев в машину, дон не спешил заводить двигатель. Он сидел неподвижно, уставившись в одну точку, позволяя словам Тэхёна заново проигрываться в его голове. Каждое предложение, каждый намёк, каждая недосказанность обретали новый, ещё более ужасающий смысл, когда он соединял их с собственными наблюдениями за Чимином за эти месяцы.       Ночные кошмары, от которых блондин просыпался, задыхаясь от ужаса. Его реакция на определённые жесты, звуки, даже слова — как будто что-то внутри него срабатывало, возвращая его в те тёмные времена. Шрамы на его теле, которые не исчезали, несмотря на способность суккубов к регенерации — словно раны были настолько глубокими, что затрагивали саму его сущность, а не только физическую оболочку.       Юнги сжал руль так сильно, что костяшки побелели. Тэхён не рассказал всего — он сам признал это. Но то, что было сказано, уже рисовало картину настолько ужасающую, что разум отказывался полностью её принимать. А что осталось за кадром? Какие ещё пытки, какие ещё унижения пришлось пережить Чимину в руках этого монстра, если даже Тэ, демон Юкона, существо, повидавшее немало тёмных сторон человеческой души, не мог заставить себя произнести это вслух?       Но что теперь делать с планом отослать Чимина? Тэ был категорически против, утверждая, что вдали от Юнги суккуб станет лёгкой добычей для Джеймсона, что его ресурсы и возможности намного превосходят то, что Юнги мог представить. Но разве оставить Чимина рядом, в самом центре конфликта, не будет ли это ещё большим риском?       Юнги завёл машину, наконец принимая решение. Оно далось тяжело, но в своей жизни дон редко выбирал лёгкие пути. Нет, он не откажется от своего плана. Но он модифицирует его. Усилит меры безопасности настолько, что они превзойдут защиту глав государств. Привлечёт дополнительные ресурсы, о которых не знает даже его ближайшее окружение. Возможно, даже сам отправится с Чимином в убежище, чтобы лично обеспечить его безопасность, прежде чем вернуться и закончить дело с Джеймсоном раз и навсегда.       Это был компромисс, но лучший из возможных в данной ситуации. Да, он понимал опасения Тэхёна, они впивались в его сознание, как острые шипы. Да, он видел, насколько сильна зависимость Чимина от его присутствия, от его защиты — каждый кошмар суккуба, каждый его вздрагивающий взгляд напоминал об этом. Но он также знал, что если оставит суккуба рядом с собой, то риск того, что Джеймсон доберётся до них обоих одновременно, возрастает многократно. А это — наихудший из возможных сценариев.       Выезжая на оживлённую улицу, Мин почувствовал, как внутри него растёт холодная, расчётливая ярость. Не та обжигающая волна гнева, которая застилает разум и ведёт к поспешным, необдуманным решениям. Нет, это была ярость другого рода — ледяная, контролируемая, направленная. Ярость, которая не заставляет терять голову, а наоборот, обостряет все чувства, делает разум кристально ясным, а решения — безупречно логичными.       Джеймсон Картер должен умереть. Не просто потерпеть поражение, не просто отступить, чтобы вернуться позже с новыми планами и ресурсами. Он должен прекратить своё существование в этом мире. Юнги позаботится об этом лично. И неважно, какие силы стоят за Картером, какие связи он имеет, какие тайные знания использует. В конечном итоге, всё сводится к простому уравнению: один человек против другого человека. И в этом уравнении Юнги собирался стать переменной, которая уничтожит всё уравнение целиком.       За эти месяцы он многое узнал о демонах, о суккубах, о том мире, который существует параллельно человеческому, незаметный для большинства, но реальный и осязаемый для избранных. Он знал ритуалы, знал защитные меры, знал слабые места существ, подобных Наамодею. Он был готов использовать всё это знание, все эти ресурсы, чтобы защитить Чимина, чтобы положить конец угрозе, которую представлял Картер.       Но сначала ему нужно было поговорить с Чимином. Откровенно, без недомолвок и уклончивых формулировок. Ему нужно было убедить блондина, что все-таки отъезд — единственный способ гарантировать его безопасность. Что это не избавление от проблемы, не попытка отстранить его от решений, которые касаются их обоих, а именно защита — самая надёжная, самая эффективная в данных обстоятельствах.       Это будет нелегко. Юнги почти физически ощущал предстоящую боль этого разговора. После признаний прошлой ночи, после тех слов любви, которые они наконец произнесли вслух, уговорить блондина уехать, оставить дона одного перед лицом опасности, будет практически невозможно. Он видел Чимина, его непреклонность, его преданность. Суккуб будет бороться, будет спорить, возможно, даже возненавидит Мина за это решение, по крайней мере, на время. В его глазах мелькнёт тот же страх отвержения, который дон замечал и раньше — страх быть ненужным, отправленным прочь, как бесполезную вещь.       Но если это цена за его безопасность, за его жизнь, за его шанс на будущее без теней Картера — Юнги готов был её заплатить. Готов был стать злодеем в глазах Чимина, готов был видеть боль предательства на его лице, если это означало, что блондин будет жить, будет в безопасности, будет иметь возможность однажды обрести настоящее счастье. «Даже если не со мной», — подумал дон, и эта мысль была подобна острому лезвию, разрезающему сердце изнутри. Перспектива потери Чимина, пусть даже временной, пусть даже ради его же блага, оставляла внутри такую пустоту, такую болезненную рану, что даже дышать становилось трудно. Но сейчас не время для сомнений, для слабости. Сейчас время для действия, для решений, для силы, которая защитит то, что ему дорого, даже если придётся защищать от себя самого.       Потому что жизнь без Чимина не стоила того, чтобы её проживать. А значит, суккуб должен выжить, должен быть в безопасности, должен иметь шанс на то будущее, которого Джеймсон пытался его лишить. И Юнги собирался сделать всё, чтобы этот шанс стал реальностью. Всё, что потребуется. Без компромиссов, без колебаний, без сожалений.       В конце концов, разве не в этом смысл той самой любви, о которой говорил Чимин? Любви, которая отдаёт всё и не ждёт ничего взамен. Любви, которая ставит счастье и безопасность другого выше собственных желаний и потребностей.       Любви, которая готова сгореть, чтобы другой мог жить в свете.       Словно два пламени, сливающиеся в один костёр. Два сердца, бьющиеся в унисон. Два мира, которые никогда не должны были пересечься. И в этом главная трагедия их союза — несмотря на всю силу их чувств, на всю глубину их связи, мир продолжал стремиться разлучить их с жестокостью, которая могла бы показаться почти намеренной.       Когда Мин наконец припарковал машину у входа в здание, его решимость была тверда как сталь. Но стоило ему выйти из салона и поднять глаза на окна пентхауса, где сейчас находился Чимин, как в сознании снова вспыхнули слова Тэхёна: «Он найдёт его. И то, что произойдёт потом, будет хуже смерти». Перед глазами встал образ Чимина — не того гордого, сильного существа, которое Юнги знал сейчас, а сломленного, истерзанного, потерявшего себя пленника в руках Картера. И на этот раз рядом не будет никого, кто мог бы его спасти, удержать на краю бездны.       Рука Юнги замерла на двери машины. А если Тэхён прав? Если вся мощь защиты, которую он планирует обеспечить, окажется бессильной перед теми ресурсами, о которых говорил демон? Если, отправляя суккуба прочь, он собственными руками отдаёт его в руки Джеймсона?       Тогда что? Оставить его рядом, подвергая ежедневной опасности? Или отправить прочь, рискуя никогда больше не увидеть?       Может быть, подумал дон с неожиданной ясностью, это решение не должно принадлежать только ему. Может быть, они должны принять его вместе — он и Чимин, как равные, как партнёры, как два существа, чьи судьбы сплелись настолько тесно, что уже невозможно определить, где заканчивается один и начинается другой. Может быть, наконец настало время довериться Чимину, рассказать ему правду, позволить ему самому решить свою судьбу.       Эта мысль одновременно пугала и успокаивала. Пугала — потому что означала отказ от контроля, от привычной роли защитника, принимающего решения за двоих. Успокаивала — потому что казалась единственным по-настоящему правильным решением. Единственным, которое не отнимало у Чимина право распоряжаться собственной жизнью, собственной судьбой.

***

      Юнги вошёл в пентхаус, чувствуя, как тяжесть разговора с Тэхёном давит на его плечи. Тишина, встретившая его в прихожей, показалась неестественной после хаоса мыслей, бушевавшего в его голове всю дорогу домой. Он на мгновение прикрыл глаза, собираясь с силами перед тем, что должно было произойти. Разговор с Чимином не будет лёгким — слишком много правды, слишком много боли, которую придётся ворошить. — Чимин? — негромко позвал он, проходя в гостиную. Блондин сидел на диване, обхватив колени руками, словно пытаясь защититься от невидимой угрозы. Его взгляд был устремлён в панорамное окно, но дон сомневался, что он действительно видел раскинувшийся внизу город. Скорее, он был погружён в свои мысли, в свои страхи, в своё прошлое, которое внезапно оказалось на пороге их настоящего. — Как дела у Тэхена? — Чимин медленно повернул голову, и в его глазах Юнги увидел смесь тревоги и смирения. — О чём вы говорили? Мин подошёл ближе, опускаясь в кресло напротив дивана. Он не хотел давить на суккуба своим присутствием, не хотел, чтобы тот чувствовал себя загнанным в угол. Не сейчас, когда им предстоял самый трудный разговор. — О Джеймсоне, — честно ответил он, наблюдая за реакцией суккуба. — О том, что было между вами. Блондин вздрогнул, словно от физической боли. Его пальцы ещё сильнее сжались вокруг коленей, костяшки побелели от напряжения. Он отвернулся, снова глядя в окно, но дон видел, как дрожат его губы, как слегка подрагивают ресницы. — Тэхён не имел права, — тихо произнёс Чимин после долгой паузы. — Это моё прошлое. Моя боль. Мой… стыд.       Последнее слово он произнёс почти шёпотом, словно признаваясь в чём-то постыдном, недостойном. Юнги почувствовал, как внутри снова поднимается волна ярости — не к Чимину, никогда к нему, а к Джеймсону, к миру, который позволил этому случиться, к себе самому за то, что не смог защитить, предотвратить, исправить. — В этом нет твоей вины, — твёрдо сказал он, подаваясь вперёд в кресле. — Никогда не было. То, что он делал с тобой… — Не надо, — блондин резко покачал головой, его голос стал жёстче. — Не произноси это вслух. Я не хочу… не могу слышать это от тебя. Мин замолчал, уважая его желание. На несколько долгих минут в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом города за окнами и их дыханием — одно спокойное, размеренное, другое — чуть более частое, напряжённое. — Что ты хочешь знать? — наконец спросил Чимин, поворачиваясь к нему. Его глаза были сухими, но в их глубине Юнги видел океаны непролитых слёз. — Спрашивай. Я отвечу. Дон понимал, какую цену платит блондин за эти слова, за это предложение. Он открывал самые тёмные уголки своей души, самые болезненные воспоминания, самые глубокие страхи — всё то, что так тщательно скрывал годами. — Ты не обязан, — мягко сказал Юнги. — Если это слишком тяжело… — Нет, — Чимин покачал головой. — Тэ прав. Ты должен знать. Чтобы понимать, с чем мы имеем дело. С кем. — он сделал глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду. — Я готов. Мин помедлил, подбирая слова. Было так много вопросов, так много пробелов, которые нужно было заполнить. Но он не хотел ранить суккуба ещё больше, не хотел заставлять его заново переживать весь тот ужас. — Как ты встретил его? — наконец спросил Юнги, решив начать с наименее болезненного. Чимин слабо улыбнулся, но эта улыбка была полна горечи. — В художественной галерее, — ответил он, его взгляд стал отстранённым, словно он смотрел через время и пространство. — Я был на Земле всего восемь месяцев. Всё казалось таким… ярким, непонятным. Ваш мир сильно отличается от моего. — суккуб сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я только привыкал к своей природе, к голоду, который не понимал полностью. К новому телу, новым чувствам. Мин слушал, не перебивая, наблюдая, как лицо Чимина изменилось — стало моложе, уязвимее, словно он снова стал тем потерянным мальчиком. — Джеймсон заметил меня у картины Климта. «Поцелуй», — горькая усмешка тронула его губы. — Ирония, да? Я стоял там, зачарованный тем, как художник изобразил человеческую близость, пытаясь понять, что значит любить по-настоящему. А он наблюдал за мной. Чимин на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с силами. — Он был… обходительным. Образованным. Излучал силу и уверенность, но не пугающую. Говорил на языке искусства, истории, красоты. Сказал, что я сам — произведение искусства. — его голос стал тише. — Никто не говорил мне таких вещей раньше. В моём мире мы… мы не индивидуальности. Мы — сущности, созданные для определенной цели. А он видел во мне личность. Или так я думал. Дон видел, как меняется лицо блондина, когда он погружается глубже в воспоминания — от нежности к тревоге, от тревоги к боли. — Первые месяцы были как сон, — продолжил суккуб. — Его пентхаус с видом на город, оперные театры, частные выставки. Книги, которые он подбирал специально для меня, одежда из тканей, о существовании которых я не подозревал. — Чимин покачал головой. — Я был как ребёнок в сказке. Слишком наивный, чтобы понять, что стены вокруг меня становятся всё выше. Он сделал глубокий вдох. — Однажды вечером после нашего…времяпровождения… он спросил о моей природе. Сказал, что знает, что я не человек. Что видел таких, как я, раньше. Я думал… я думал, он поймёт. Примет. — голос Чимина дрогнул. — Я рассказал ему всё. О своём мире, о том, как я здесь оказался, о том, как мне нужна энергия удовольствия, чтобы выжить. Той ночью наша близость была… другой. Интенсивнее. А потом… Он замолчал, и Юнги видел, как его пальцы впиваются в колени до побелевших костяшек. — На следующий день он запер меня, — продолжил Чимин, его голос стал механическим, словно он читал историю о ком-то другом. — Сказал, что я слишком ценен, чтобы позволить мне свободно ходить среди людей. Что он будет изучать меня, мои возможности, мои… пределы. Суккуб поднял взгляд на Юнги, и в его глазах была такая боль, что у дона перехватило дыхание. — Первая неделя я ещё верил, что это какое-то недоразумение. Что он одумается, извинится. — Чимин горько усмехнулся. — Я даже пытался оправдать его в своих мыслях. Может, он боится за меня. Может, это проявление заботы, просто в странной форме. В конце концов, что я знал о человеческих отношениях? Может, так и должно быть? Мин молчал, давая Чимину возможность говорить в своём темпе, выпустить всё, что копилось внутри годами. — А потом начались… эксперименты, — тихо сказал блондин. — Сначала небольшие вещи. Он хотел выяснить, насколько быстро я исцеляюсь. Порезы, ожоги, удары. — его голос стал едва слышным. — Он записывал результаты в своём блокноте. Как учёный, наблюдающий за лабораторной крысой. Чимин сделал паузу, пытаясь совладать с дрожью, которая охватила его тело. — Когда простые «тесты» ему наскучили, он начал ставить… настоящие эксперименты, — продолжил он. — Хотел проверить пределы моей регенерации. Сломал мне руку и наблюдал, как она срастается. Перерезал сухожилия, чтобы увидеть, как я учусь заново ходить. — По его щеке скатилась одинокая слеза. — Всё время говорил, что это для науки. Для понимания моей природы. Но в его глазах… в его глазах я видел совсем другое.       Юнги почувствовал, как ярость поднимается внутри него, жаркая и удушающая, но заставил себя сохранять спокойствие. Сейчас Чимину нужно было его понимание, его поддержка, а не гнев, который мог заставить суккуба замолчать из страха причинить боль. — Хуже всего была жажда, — продолжил Чимин после долгой паузы. — Он знал, что мне нужна энергия, чтобы выживать. И научился использовать это. Держал меня на грани, всегда полуголодного, полубессознательного. Как наркомана, который получает ровно столько, чтобы не умереть, но никогда не чувствовать облегчения. — он закрыл глаза. — Знаешь, какое самое страшное проклятие для суккуба? Когда источник твоего питания — человек, получающий удовольствие от твоей боли. Юнги услышал свой собственный вдох, резкий, словно удар. Он понимал, о чём говорит Чимин, и эта картина была невыносимой — суккуб, существо, созданное для близости и наслаждения, вынужденное питаться энергией того, кто получает удовольствие от его страданий. — Со временем он… совершенствовал свои методы, — голос Чимина стал едва слышным. — Ему нравилось экспериментировать с электричеством. С удушением — доводить до грани потери сознания, потом возвращать, и снова… и снова. С температурами — ледяные ванны, раскаленные металлические предметы. С лишением чувств — темнота, тишина, сенсорная депривация, пока я не терял ощущение реальности. Чимин поднял взгляд, в его глазах стояли слёзы, которые он не позволял пролиться. — Знаешь, что хуже всего? — прошептал он. — Физическая боль притупляется. После какого-то предела тело просто… отключается. Но было кое-что более страшное. — он сглотнул. — Когда он напоминал мне, что снаружи никто не ждет меня, никто не ищет. Что я не человек, а просто существо из другого мира, диковинка, игрушка. Что я не заслуживаю лучшего обращения. Что я создан для этого — для страдания, для насыщения чужих тёмных желаний. Мин видел, как по щекам блондина наконец потекли слёзы — тихие, почти незаметные, словно даже сейчас, годы спустя, он боялся, что проявление эмоций приведёт к наказанию. — С каждым днём я верил ему всё больше, — прошептал суккуб. — Что это мое настоящее предназначение. Что я заслуживаю этого. Что в моём существовании нет смысла, кроме как служить его удовольствию. — Он потёр виски, словно пытаясь стереть эти мысли. — В конце первого года я уже полностью… сломался. Не сопротивлялся. Не плакал. Не просил. Просто… существовал. Делал всё, что он хотел. Был… никем. Юнги не мог больше сдерживаться. Он протянул руку, не касаясь Чимина, просто предлагая контакт, если тот будет готов его принять. К его облегчению, блондин слабо улыбнулся и вложил свою ладонь в его — осторожно, неуверенно, но это был шаг навстречу. — Спустя 8 месяцев я начал молить о смерти, — тихо продолжил Чимин, его пальцы слегка сжимали руку Юнги, словно цепляясь за якорь в бушующем море воспоминаний. — Не вслух, конечно. Я давно перестал разговаривать. Но в мыслях… я мечтал, чтобы всё закончилось. Чтобы он ошибся с расчётами, зашёл слишком далеко, и я просто… перестал существовать. Он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы рассказать самую тяжёлую часть. — Однажды… однажды у него был особенно плохой день. Что-то пошло не так в его бизнесе. Он пришёл ко мне пьяным и злым. В тот вечер… — Чимин запнулся, его голос дрогнул. — В тот вечер он зашёл слишком далеко. Я подумал, что действительно умираю. Чувствовал, как моя сущность распадается. Как связь с этим миром истончается. — Его глаза приобрели странный, почти потусторонний блеск. — Знаешь, что я увидел в тот момент? Море. Бесконечное синее море моего родного мира, которое я не видел со дня изгнания. И голоса, зовущие меня домой.       Юнги сжал его руку крепче, словно боялся, что Чимин и сейчас может исчезнуть, раствориться, унесённый этими воспоминаниями. — Я почти ушёл, — прошептал суккуб. — Почти позволил себе раствориться в том синем свете. Но потом… потом я услышал его смех. Довольный, торжествующий. Он смотрел, как я умираю, и наслаждался. — глаза Чимина внезапно стали жёстче, в них вспыхнул огонь, который удивил даже Юнги. — И что-то внутри меня просто… отказалось дать ему это удовлетворение. Последнее удовлетворение, которое он получил бы от меня. Я решил, что не умру для его развлечения. Мин замер, впервые слыша эту часть истории. Он всегда считал, что Чимина спасли, вытащили из лап Джеймсона другие. Но, оказывается, первый шаг к свободе он сделал сам — в тот момент, когда решил не сдаваться, не исчезать, не давать своему мучителю финального триумфа. — Той ночью я заставил себя выжить, — продолжил блондин, его голос окреп. — Собрал последние крохи энергии. И когда он заснул, пьяный от виски и своей воображаемой победы надо мной… я сбежал. — он покачал головой. — Даже не знаю, как мне это удалось. Я едва мог стоять, не то что двигаться. Но я полз, когда не мог идти. Полз по холодной земле, оставляя за собой кровавый след. Полз, пока не оказался у дороги.       Юнги представил эту сцену — израненный, измученный Чимин, из последних сил выбирающийся из своего ада, под покровом ночи, без надежды, без направления, просто прочь от источника боли. — Меня подобрал дальнобойщик, — продолжил суккуб. — Пожилой мужчина с добрыми глазами. Он не задавал вопросов. Просто укрыл меня одеялом, дал воды и отвёз в город. Высадил у круглосуточной больницы, сунул в руку немного денег и уехал, прежде чем я смог поблагодарить его. — Чимин слабо улыбнулся. — Я так и не узнал его имени. Он сделал паузу, собираясь с силами для последней части истории. — Я не пошёл в больницу, конечно. Слишком много пришлось бы объяснять. Я снял комнату в самом дешёвом мотеле, какой смог найти. И три дня просто… пытался восстановиться. Питался минимально — случайные посетители бара через дорогу, крохи удовольствия от лёгких прикосновений, танцев. Ничего серьёзного, сил не было. — он вздохнул. — На четвёртый день я понял, что он найдёт меня. Рано или поздно. Я слишком слаб, слишком заметен в своём состоянии. Мне нужно было убежать дальше, исчезнуть полностью. Дон внимательно слушал, начиная понимать, как пути их с Чимином пересеклись. — Я услышал разговор в баре, — продолжил блондин. — О доне Мине и его заведениях. О том, как он защищает своих работников, как ценит экзотических компаньонов. О том, что можно хорошо заработать и получить защиту влиятельного человека. — он поднял взгляд на Юнги. — Это казалось единственным выходом. Спрятаться на виду. Стать частью чего-то, что могло противостоять даже Джеймсону. — И ты пришёл ко мне… — тихо сказал Юнги. — Я пришёл к тебе, — кивнул Чимин. — И это было… лучшее решение в моей жизни. Несмотря на всё, что произошло потом. Несмотря на опасность. Несмотря на Джеймсона, который никогда не перестанет охотиться за мной. — он сжал руку Юнги крепче. — Ты дал мне то, о чём я не смел даже мечтать. Не защиту. Не безопасность. А… уважение. Достоинство. Возможность снова чувствовать себя… кем-то. Личностью. Не вещью. Его голос дрогнул от эмоций, глаза наполнились слезами, которые он больше не пытался сдерживать. — Ты смотрел на меня как на равного, — прошептал он. — Даже тогда, в начале, когда я был просто ещё одним компаньоном в твоём заведении. Ты спрашивал моё мнение. Интересовался моими мыслями. Давал выбор. — Чимин покачал головой. — Ты не представляешь, каким откровением это было. Каким… исцеляющим.       Юнги почувствовал, как что-то сжимается в его груди. Он вспомнил, как в первые месяцы Чимин вздрагивал от громких звуков, как боялся находиться один в закрытом помещении, как часами стоял у открытого окна, просто вдыхая свежий воздух, словно это был самый драгоценный дар. — А потом я встретил Тэхёна, — продолжил блондин, и лёгкая улыбка тронула его губы. — Он сразу понял, кто я. Демоны чувствуют друг друга. И впервые за долгое время я не был один. Не был единственным… другим. — он сделал паузу. — Мы стали друг для друга опорой. Якорем в этом мире, который не был создан для таких, как мы. А когда появился Чонгук, и они полюбили друг друга… — Чимин покачал головой. — Я увидел, что это возможно. Что даже такие, как мы, могут найти настоящую связь. Настоящую любовь. Не просто питание или удовольствие, а что-то большее, глубинное. Он поднял взгляд на Мина, и в его глазах было столько нежности, столько любви, что у дона перехватило дыхание. — И тогда я начал смотреть на тебя иначе, — тихо сказал Чимин. — Не как на защитника или покровителя. А как на человека, с которым я мог бы… — он не закончил фразу, но не нужно было. Юнги понимал. — Но я боялся. Боялся, что ты увидишь во мне лишь игрушку. Боялся своей уязвимости, своей зависимости. Боялся, что Джеймсон вернётся и разрушит всё снова. — суккуб сделал глубокий вдох. — И больше всего я боялся, что недостоин. Что после всего, что случилось, после всего, что он сделал со мной, я не могу быть… целым. Не могу любить по-настоящему, не могу быть любимым. — Поэтому, — продолжил Чимин, и его голос стал тверже, — Твой план не сработает. Отослать меня куда-то, спрятать… Это не остановит его. Наоборот, даст ему то, чего он хочет — разделить нас. — Суккуб подался вперёд, его глаза встретились с глазами Юнги. — Он найдёт меня, где бы я ни был. Он никогда не остановится. И если он снова заполучит меня…       Он не закончил фразу, но и не нужно было. Мин и так понимал, что произойдёт. Джеймсон не просто продолжит с того места, где остановился тогда. Он будет мстить. За побег, за месяцы «отсутствия», за связь с Юнги. Он уничтожит Чимина — не тело, а душу, разум, саму его сущность. И на этот раз никто не сможет спасти его. — Я не допущу этого, — твёрдо сказал дон, поднимаясь с кресла. Он не мог больше сдерживаться, не мог оставаться на расстоянии, видя боль и страх в глазах блондина. — Никогда. Слышишь? Он никогда больше не прикоснётся к тебе. Суккуб смотрел на него с смесью надежды и сомнения. — Ты не понимаешь, с кем имеешь дело, — тихо сказал он. — Мы не будем прятаться, — решительно сказал Юнги, подходя ближе. — Мы будем сражаться. Вместе. Он опустился на колени перед диваном, глядя прямо в глаза Чимину. Расстояние между ними теперь было минимальным — Юнги мог видеть каждую ресницу, каждую мельчайшую черту лица суккуба, каждую тень страха и надежды в его глазах. — Чимин, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Я не позволю ему забрать тебя. Не позволю ему снова причинить тебе боль. Даже если мне придётся сжечь весь мир дотла. Даже если мне придётся призвать всех демонов ада и ангелов небес, — его глаза не отрывались от глаз Чимина, словно пытаясь передать всю серьёзность, всю силу его решимости. — Я буду сражаться за тебя. До последнего вздоха.       Юнги никогда не верил в рай, пока не узнал, что рай может пахнуть цветами и цитрусом и помещаться в руках суккуба.       Чимин смотрел на него с таким выражением, словно не мог поверить в реальность происходящего, словно ожидал, что в любой момент дон исчезнет, растворится, окажется лишь миражом, созданным его измученным разумом. — Почему? — прошептал он, и в этом простом вопросе было столько боли, столько недоумения, словно он действительно не понимал, как можно рисковать всем ради кого-то вроде него. — После всего, что ты узнал… Я думал, ты… — Что я отвернусь? — мягко закончил за него Мин. — Что я буду смотреть на тебя иначе? Что то, что сделал с тобой этот монстр, каким-то образом изменит моё отношение к тебе?       Блондин молча кивнул, не в силах произнести это вслух. Юнги видел, как в его глазах борются надежда и страх, как он боится поверить, боится разочароваться снова, боится довериться полностью.       Юнги медленно поднял руку, давая Чимину возможность отстраниться, если прикосновение будет нежеланным. Но блондин не отодвинулся, и пальцы дона нежно коснулись его щеки, стирая одинокую слезу. — Ты самое прекрасное, самое чистое, самое сильное существо, которое я когда-либо встречал, — тихо сказал Юнги, каждое слово было наполнено такой искренностью, что у Чимина перехватило дыхание. — То, что он сделал, говорит лишь о его чудовищности, не о твоей. То, что ты выжил, то, что ты не сломался окончательно, то, что ты смог восстановиться, полюбить снова — это говорит о твоей невероятной силе. Мин подался вперёд, прислоняясь лбом ко лбу Чимина, их дыхание смешивалось. — Я люблю тебя, — простые слова, произнесённые с такой силой, с такой безусловностью, что они казались древним заклинанием, способным изменить саму ткань реальности. — Всего тебя. Со всеми твоими шрамами, со всеми твоими страхами, со всей твоей историей. Люблю не вопреки им, а вместе с ними. Потому что они часть тебя, часть того пути, который привёл тебя ко мне. Чимин смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых слёзы смешивались с надеждой и чем-то, что Юнги не сразу смог определить — осознанием, принятием, верой. — Я не смогу жить без тебя, — прошептал суккуб, его голос дрожал. — Если он найдёт меня снова, если он заберёт меня… Я лучше умру. Предпочту настоящую смерть тому существованию, которое он мне готовит. — Этого не случится, — твёрдо сказал Юнги. — Я не позволю. Он опустил голову, утыкаясь лицом в колени Чимина, обнимая его вокруг талии. Это был жест не просто нежности, но и глубочайшей уязвимости — дон Мин, безжалостный лидер клана, опасный и бескомпромиссный в делах, сейчас стоял на коленях, полностью открытый, беззащитный, обнажённый в своих чувствах. — Ангел мой, — прошептал он, не поднимая головы, — Прежде я думал, что владею этим городом. Теперь я понимаю, что не владел даже собственным сердцем, пока не отдал его тебе.       Руки суккуба неуверенно коснулись волос Юнги. Он наклонился, оставляя лёгкий поцелуй на макушке дона.       Юнги поднял голову и в них горел огонь решимости. — Я изменю план, — сказал он. — Мы не будем разделяться. Это было ошибкой с моей стороны, думать, что могу защитить тебя, отослав прочь. Чимин кивнул, его пальцы гладили щёку дона. — Что мы будем делать? — спросил он. — Сражаться, — просто ответил Юнги. — Вместе. Как должны были с самого начала. Джеймсон ожидает, что мы разделимся, что я попытаюсь спрятать тебя. Это именно то, чего он хочет — разлучить нас, ослабить. — он взял руки Чимина в свои, крепко сжимая. — Но вместе мы сильнее. Всегда были. Мы — две стороны невозможной монеты: смертный, который не умеет бояться, и бессмертный, который боится потерять свое сердце. Суккуб медленно кивнул, и Мин видел, как в его глазах страх постепенно уступает место решимости. — Он не ожидает, что я буду сражаться, — тихо сказал блондин. — Думает, что сломал меня навсегда. Что я всё ещё та пустая оболочка, которой он меня сделал. — Это будет его ошибкой, — Юнги слегка улыбнулся, в его глазах мелькнуло что-то хищное. — Одной из многих, которые он совершит, прежде чем мы покончим с ним.       Они сидели так несколько минут — дон на коленях перед суккубом и Чимин, склонившись к нему, их руки переплетены, их дыхание синхронизировано, словно они стали единым организмом, единой душой в двух телах. Слова были больше не нужны — они понимали друг друга на уровне, который превосходил языковые барьеры, на уровне чистых эмоций и намерений. Каждое прикосновение — электрический разряд, каждый взгляд — признание, каждый вздох — обещание. Они разговаривали на языке, которому не нужны слова.       Момент был прерван звонком в дверь. Юнги напрягся, инстинктивно готовясь к угрозе, но Чимин мягко сжал его руку. — Это должен быть доктор, — сказал он. — Он обещал прийти сегодня, чтобы проверить швы и сменить повязку.       Мин кивнул, поднимаясь с колен. Момент близости был разрушен, но то, что было сказано и решено, оставалось с ними — прочный фундамент для будущих действий.       Доктор Ким, невысокий мужчина с внимательным взглядом и спокойными движениями, был одним из немногих посторонних, кому Юнги доверял настолько, чтобы допустить в своё личное пространство. Медик служил клану Мин уже более десяти лет, зарекомендовав себя не только высоким профессионализмом, но и безусловной лояльностью. — Как наш пациент? — спросил он, проходя в гостиную и кивая Чимину. — Выглядите лучше, чем вчера. Цвет лица определённо улучшился. — Чувствую себя почти нормально, — ответил блондин с лёгкой улыбкой. — Болит только при резких движениях. — Это хороший знак, — кивнул доктор, доставая из своего чёрного кожаного саквояжа стерильные перчатки и необходимые инструменты. — Давайте посмотрим, как там наши швы. Вам нужно будет снять футболку.       Чимин послушно поднял край футболки, обнажая повязку на боку. Мин наблюдал за процедурой со смесью беспокойства и облегчения — беспокойства за суккуба, за его физическое состояние, и облегчения от того, что рядом был профессионал, способный оказать необходимую помощь.       Доктор Ким осторожно снял старую повязку, обнажая рану. Дон не мог удержаться от внимательного изучения — длинный, но аккуратный шов на бледной коже Чимина, всё ещё красный и воспалённый по краям, но без признаков инфекции или осложнений. — Выглядит хорошо, — прокомментировал доктор, тщательно обрабатывая шов антисептиком. — Заживает отлично. Вы суккубы удивительные создания — регенерация у вас намного быстрее, чем у обычных людей.       Чимин слабо улыбнулся, но не ответил. Юнги знал, что блондин не любил, когда акцентировали внимание на его нечеловеческой природе. — Когда он сможет нормально двигаться? — спросил дон, его голос звучал нейтрально, но доктор, знавший его много лет, уловил нотки беспокойства. — Ещё пару дней лучше избегать физических нагрузок, — ответил медик, накладывая свежую повязку. — Но учитывая скорость регенерации… Я бы сказал, через три-четыре дня он будет практически в норме. — он посмотрел на Юнги. — Хотя полное восстановление, как я уже говорил, займёт больше времени. Неделю, может быть, две.       Юнги кивнул, мысленно корректируя планы. Сегодняшняя операция в ресторане была неизбежна — они не могли упустить шанс получить информацию о ритуале призыва Наамодея. Но дальнейшие действия нужно будет планировать с учётом состояния Чимина. — Спасибо, доктор, — сказал дон, когда медик закончил процедуру и начал складывать инструменты обратно в саквояж. — Ваши услуги, как всегда, неоценимы. — Рад помочь, дон Мин, — кивнул доктор Ким. — Я оставлю новые обезболивающие и антибиотики. Принимать по прежней схеме. И… — он бросил взгляд на суккуба, — Постарайтесь обеспечить ему покой. Физический и эмоциональный. Это ускорит выздоровление. Юнги проводил доктора до двери, а когда вернулся в гостиную, Чимин уже успел надеть футболку и теперь сидел, задумчиво глядя на полученные лекарства. — Как ты? — спросил Юнги, опускаясь рядом на диван, но оставляя между ними небольшое расстояние. — Нормально, — блондин слабо улыбнулся. — Лучше, чем должен был бы, учитывая всё, что произошло. Мин внимательно изучал его лицо, ища признаки боли или дискомфорта. Но в глазах суккуба он видел лишь усталость и странную решимость. — Через час я должен уехать, — сказал Юнги, не отводя взгляда от лица блондина. — Сегодня встреча Джеймсона с кланом Чо. Мы не можем упустить возможность узнать о ритуале.       Чимин кивнул, и дон с облегчением заметил, что в его глазах не мелькнуло ни страха, ни паники при упоминании имени Джеймсона — словно их долгий, мучительно откровенный разговор действительно помог ему преодолеть часть старых травм, словно правда, наконец высказанная вслух, потеряла какую-то часть своей разрушительной власти над ним. — Я понимаю, — сказал блондин, и его голос звучал ровнее, чем Юнги ожидал. — Что с планом? Ты по-прежнему собираешься возглавить вторую группу? Войти в ресторан через служебный вход? — Да, — дон кивнул, внутренне удивляясь спокойствию суккуба и тому, насколько хорошо тот помнил детали оперативного плана. — Но я внесу существенные изменения в общую стратегию, когда вернусь. План, который мы обсуждали утром с остальными, предполагал твою отправку в убежище. Теперь нам нужно переосмыслить всё. Он сделал паузу, вглядываясь в лицо Чимина, ища следы сомнения или страха, которые могли бы подсказать, что это решение — ошибка. Но вместо них он видел только внимание и решимость. — Ты будешь со мной, — продолжил он с непривычной для себя мягкостью. — На каждом этапе. Не как уязвимость, а как сила. Блондин смотрел на него с удивительной смесью надежды и сомнения, которая заставила сердце Юнги сжаться. В этом взгляде было столько всего: благодарность за доверие, страх не оправдать его, желание быть рядом и одновременно ужас перед встречей с кошмарами прошлого. — Ты уверен? — тихо спросил суккуб, и в его голосе прозвучала нотка того самого Чимина, которого Юнги впервые встретил — неуверенного, ждущего отказа, привыкшего к тому, что его ценность измеряется лишь его полезностью. — Если Джеймсон увидит меня снова… — Мы используем это, — твёрдо прервал его Мин, и в этой твердости была не жестокость, а уверенность, которой так не хватало суккубу. — Его одержимость тобой — его слабость, не наша. Он думает, что знает тебя, что контролирует тебя даже на расстоянии. Но он ошибается. Дон взял руку Чимина в свои, крепко сжимая тонкие пальцы, чувствуя, как холод их постепенно уступает теплу. Странно, но именно в этот момент, произнося эти слова, Юнги окончательно поверил в их правдивость. В то, что они принимают единственно верное решение. — Ты сильнее, чем он думает. Сильнее, чем ты сам веришь, — продолжил Юнги с тихой убежденностью. — И вместе мы сильнее, чем поодиночке. Всегда были и всегда будем. Чимин медленно кивнул, и что-то в его глазах изменилось — словно тлеющий уголек разгорелся в настоящее пламя. — Я буду готов, — просто сказал он. — Когда придёт время, я сделаю всё, что потребуется.       В этих простых словах Юнги услышал не только обещание, но и клятву. Клятву, которая стоила бы не меньше, чем клятвы верности его самых преданных людей, если бы была произнесена в другом контексте, на другой церемонии. Но здесь, между ними, она значила гораздо больше любой формальности.       Мин наклонился, оставляя лёгкий поцелуй на лбу суккуба — жест, который стал для них частью безмолвного языка близости и доверия. — Знаю, — сказал он с улыбкой, которая была непривычно мягкой для его обычно суровых черт. — А сейчас отдыхай. Восстанавливай силы. Я вернусь, как только получу информацию.       Он поднялся, чувствуя, как внутри него растёт холодная решимость. Новая встреча с Джеймсоном и кланом Чо была лишь первым шагом в войне, которая должна была закончиться полным уничтожением их врага. Войне, в которой они с Чимином будут сражаться вместе, плечом к плечу, как и должны были с самого начала.       Переодеваясь в своей гардеробной, Юнги чувствовал, как с каждым элементом боевого костюма меняется что-то внутри него. Чёрные брюки из плотной ткани, способной выдержать не только интенсивное движение, но и скользящий удар ножа. Чёрная рубашка из материала, отводящего влагу, сохраняющего тепло тела. Пуленепробиваемый жилет — новейшая разработка, тонкий, легкий, практически незаметный под тщательно скроенной кожаной курткой. С каждым предметом одежды Мин Юнги, человек, только что признавшийся в любви демону, постепенно уступал место дону Мину — безжалостному лидеру синдиката, человеку, чье имя произносили шепотом даже в самых тёмных уголках преступного мира Сеула.       Проверка оружия была почти ритуалом: два пистолета с глушителями, проверить магазины, предохранители, патрон в патроннике. Нож в ножнах на голени — убедиться, что лезвие идеально заточено, что он выходит из ножен беззвучно, одним движением руки. Запасные обоймы, распределенные так, чтобы можно было достать их без лишних движений, даже в разгар боя. Всё на своих местах, всё готово к бою, который мог начаться в любой момент.       Перед уходом он ещё раз заглянул в гостиную. Суккуб сидел там же, где он его оставил, но теперь в его руках была книга — старинный том по древней мифологии, который они когда-то вместе купили в букинистическом магазине в один из тех редких дней, когда могли позволить себе роскошь быть обычными людьми, бродящими по городу без оглядки на опасность. Блондин поднял глаза, когда Юнги вошёл, и улыбнулся — мягко, нежно, с тенью тревоги, но без того парализующего страха, который владел им после встречи в Риме. — Будь осторожен, — сказал он тихо, и в этих простых словах было столько всего, что осталось невысказанным. «Вернись ко мне». «Я буду ждать». «Я здесь». — Обещаю, — ответил Мин, и в его голосе прозвучала непривычная теплота.       И это было обещание, которое он намеревался сдержать любой ценой. Потому что теперь у него была причина вернуться. Причина победить. Причина жить. Потому что где-то в глубине души, в том месте, которое он так долго считал пустым и холодным, теперь горел огонь, имя которому было «Чимин» — не суккуб, не демон соблазнения, а просто Чимин, существо, научившее его любить вопреки всему, что он знал о мире, о себе, о возможном и невозможном.       Выйдя из пентхауса и спустившись на лифте, Юнги мысленно перешёл в другой режим существования. Нежный, уязвимый мужчина, признающийся в любви, уступил место безжалостному дону Мину, готовому убивать и умирать за свои цели. Лицо стало маской холодной решимости, глаза превратились в ледяные озёра, в которых отражалась лишь смерть для врагов.       Но где-то глубоко внутри этой маски, этой брони, всё ещё бился пульс человека, который впервые за долгие годы позволил себе не просто чувствовать, но и признаться в этих чувствах. Человека, который осознал, что самое ценное, самое важное в его жизни — не власть, не деньги, не репутация или влияние, а возможность вернуться домой к тому, кто будет ждать его с книгой в руках и тихой улыбкой на губах.       Ресторан «Голубой лотос» ждал его, а с ним — возможность приблизиться на шаг к уничтожению Джеймсона Картера. И Юнги не собирался упускать этот шанс. Не сейчас, когда на кону стояло нечто гораздо большее, чем просто выживание или власть. На кону стояло их будущее — его и Чимина, два пламени, слившиеся в один костёр, два сердца, бьющиеся в унисон, два мира, которые никогда не должны были пересечься, но которые теперь были неразделимы, связаны узами, крепче которых не знали ни человеческий мир, ни мир демонов.       И ради этого будущего дон Мин был готов пройти через все круги ада и вернуться обратно. Столько раз, сколько потребуется.