Agape

«Я убью за тебя. Я умру за тебя. Но не проси меня жить без тебя.»

      Больничная палата тонула в молочно-белом свете раннего утра. Чимин сидел на краю узкой кровати, обхватив себя руками, и смотрел в окно, за которым медленно просыпался огромный город. Высотки терялись в утренней дымке, машины ползли по мокрым улицам, люди спешили на работу с зонтами и кофе в руках. Обычная жизнь. Недосягаемая.       Каждое движение отзывалось тупой болью. Рёбра горели при каждом вдохе, напоминая о том, как Юнги методично избивал его. Челюсть пульсировала, распухшая и покрытая синяками. Даже сидеть прямо было испытанием — позвоночник ныл, мышцы спины протестовали против любой попытки сменить позу.       Он медленно, с осторожностью, провёл пальцами по лицу. Ощупал опухшую губу, которая треснула при попытке улыбнуться. Нащупал глубокую ссадину на скуле. Коснулся припухшего глаза, почти заплывшего.       На прикроватной тумбочке, среди пузырьков с лекарствами, лежало маленькое зеркальце. Медсестра оставила вчера. Чимин смотрел на него, но даже протянуть руку казалось непосильной задачей. Каждая мышца в теле жаловалась, умоляла о покое. Наконец, стиснув зубы от боли, он протянул дрожащую руку и поднёс зеркало к лицу.       Отражение было беспощадным. Человек, смотревший на него из зеркала, был почти неузнаваем. Фиолетовые и жёлтые синяки расползались по щекам. Разбитая губа. Запекшаяся кровь в уголке рта. Припухший глаз, из-под которого выглядывала только тонкая полоска радужки. «Он мог убить меня. Должен был. Имел право по всем законам клана. Но не убил. Остановился в последний момент. Дал второй шанс.»       За окном прошёл очередной приступ дождя. Тяжёлые капли барабанили по стеклу монотонно. Небо было свинцовым, низким. Город жил своей жизнью внизу — машины гудели на перекрёстках, люди перебегали лужи, где-то включались огни в окнах офисов. «А я здесь. Избитый. Сломленный. Жив только потому, что человек, которого люблю больше жизни, оказался милосерднее, чем должен.»       Тело ломило. Руки дрожали мелкой дрожью — частично от боли, частично от того, что организм требовал дозу наркотиков. Ломка ещё не началась по-настоящему, врачи давали препараты, но Чимин чувствовал её приближение.       Дверь палаты тихо открылась. Суккуб попытался резко обернуться — и мгновенно пожалел об этом. Боль пронзила рёбра раскалённым ножом, вырвав невольный стон. Он застыл, одной рукой вцепившись в край кровати, другой прижав к боку, пытаясь дышать маленькими, осторожными глотками воздуха.       В дверном проёме стоял Тэхён.       Он выглядел измотанным до предела. Тёмные, почти чёрные круги под глазами говорили о бессонных ночах у кровати Чонгука. Волосы растрепаны, торчат в разные стороны. Одежда помята, рубашка выбилась из джинсов.       В руках он держал большой пакет, и даже через упаковку Чимин различил запах — сэндвичи, горячий кофе, что-то сладкое. — Привет, — сказал Тэ тихо, почти шёпотом.       В его голосе была невероятная смесь противоречивых чувств. Облегчение — что друг жив. Боль за то, что пришлось пережить. Беспокойство. И глубокая усталость. — Привет, — прохрипел Чимин в ответ.       Собственный голос показался чужим, хриплым.       Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Тэхён медленно вошёл в палату, закрыл за собой дверь. Прошёл к столику, аккуратно поставил пакет с едой. Обернулся — и замер, увидев, как Чимин всё ещё прижимает руку к рёбрам, как неестественно напряжено его тело. — Тебе больно, — это был не вопрос, скорее констатация факта. — Терпимо, — соврал Чимин, но Тэ только покачал головой. Он подошёл ближе, но не сел рядом на кровать — видимо, боялся случайно задеть друга и причинить боль. — Как ты? — спросил он. — Живой, — ответил Чимин. Он попытался изобразить улыбку, но мышцы лица не слушались, а губа треснула ещё сильнее. Солёный привкус крови во рту. — Что уже намного больше, чем я ожидал. — Не говори так, — Тэ сделал непроизвольный шаг вперёд, потом остановился. Его руки сжались и разжались — явно хотел обнять друга, но понимал, что это причинит боль.       Воздух в палате стал гуще. За окном прокаркала ворона, пролетая мимо, и этот резкий звук показался неестественно громким. Чимин видел напряжение в плечах друга, белые костяшки сжатых кулаков, нервно дёргающийся желвак на скуле. — Как Чонгук? — наконец решился спросить Чимин. Его сердце бешено забилось от страха услышать ответ. Лицо Тэхёна дрогнуло. Он резко, почти судорожно отвернулся к окну. Спина напряглась, плечи поднялись. Несколько секунд он просто стоял так, борясь с собой. — Поправляется, — сказал он наконец, и голос прозвучал ровнее, чем Чимин ожидал. Не с яростью, а с усталостью. — Врачи говорят, что скоро выпишут. Пуля прошла навылет, повезло. Могло быть хуже. — Это… это хорошо, — выдохнул Чимин, и тяжесть, давившая на грудь, чуть ослабла. — Значит, он… — Он будет ходить, — Тэ обернулся, и на его лице читалась смесь облегчения и беспокойства. — Врачи уверены. Но сейчас он на сильнейших обезболивающих. Костыли. Реабилитация. Боль, которую он пытается скрыть, но я вижу её каждый раз, когда он думает, что я не смотрю.       Каждое слово ложилось тяжёлым грузом на плечи Чимина. Он опустил голову, не в силах встретиться взглядом с другом. — Прости, — прошептал он. — Тэ, мне так жаль… Я не хотел… Я никогда не хотел, чтобы он пострадал… — Я знаю, что тебе жаль, — Тэхён провел обеими руками по лицу, потёр красные глаза. В его голосе не было гнева. Только усталость и боль. — Вижу это по твоему лицу, по всему твоему виду. Но это не отменяет того, что произошло. Он не договорил, но Чимин всё понял. Тишина растянулась между ними — тяжёлая, наполненная невысказанным. Тэ вздохнул, подошёл к окну, прислонился к нему плечом. Постоял так, глядя на дождливые улицы, на серое небо, на бегущих с зонтами людей. — Расскажи мне, — попросил он, не оборачиваясь. Голос стал мягче. — Что случилось на самом деле. Потому что я смотрю на тебя — на своего лучшего друга — и не понимаю. Как это вообще могло произойти? Почему ты молчал все эти месяцы?       Суккуб медленно откинулся на подушки — даже это простое движение далось с трудом. Закрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями. — Ты же помнишь, что несколько лет назад я был у Джеймсона, — начал он тихо, и Тэ кивнул, всё ещё глядя в окно. — Как он держал меня в подвале. Как я сбежал и попал в бордель Юнги. — Помню, — подтвердил Тэ. — Ты был в ужасном состоянии тогда. — Я думал, что это позади. Что я в безопасности, — Чимин сжал простыню. — Но через полгода после того, как начал работать в Диктерионе, он нашёл меня. Тэ резко обернулся: — Нашёл? Сам? — Да. Выследил. Пришёл ко мне с доказательствами, что следил всё это время. Фотографии — ты в машине, в кафе, дома. Показал, что может добраться до любого из нас в любой момент. Тэхён побледнел. — И сказал, — голос суккуба задрожал, — что если я не начну с ним встречаться «добровольно», то убьёт тебя первым. Потому что знал, как я дорожу тобой. — Чёрт, — выдохнул Тэ, и в этом слове было больше понимания, чем гнева. — Я думал, что смогу контролировать ситуацию, — продолжал Чимин, и каждое слово давалось тяжело. — Что буду встречаться с ним, давать крохи информации, которые не навредят, а сам найду способ от него избавиться. Или хотя бы протяну время, пока не придумаю план. Он открыл глаза, посмотрел на друга: — Но он начал делать уколы. Говорил, что это препараты для контроля суккубьей природы. Что это поможет мне быть рядом с Юнги безопасно. Я поверил, Тэ. Был таким идиотом и поверил. — Наркотики, — не вопрос, констатация. — Наркотики, — подтвердил Чимин, и слеза скатилась по избитой щеке. — Через несколько месяцев я уже не мог без них функционировать. А он начал требовать информацию. Угрожал Юнги, тобой, всем кланом. Описывал в деталях, как будет убивать вас по одному, если я не буду сотрудничать.       Тэхён молчал, но Чимин видел, как он сжимает и разжимает кулаки, как работает челюсть. — Я старался давать ему только мелочи. Даты, которые можно изменить. Места, которые не критичны. Балансировал на лезвии ножа — достаточно, чтобы он поверил, но не настолько, чтобы… — Но люди всё равно погибли. — Да, — выдохнул суккуб, и это слово далось тяжелее всего. — Он оказался умнее. Собирал информацию по кусочкам. Из мелочей создавал полную картину. Я давал крохи, а он превращал их в оружие. Он поднял голову, встретился взглядом с другом: — Их кровь на мне, Тэ. Может, не мои руки держали оружие, но информация шла от меня. Тэхён медленно подошёл к кровати. На этот раз осторожно присел на самый край, держась на расстоянии, чтобы не задеть. — Почему не рассказал? — спросил он, и в голосе не было обвинения. Только непонимание и боль, — Мне. Юнги. Кому угодно. Мы бы помогли. — Боялся, — честно признался Чимин. — Боялся, что Юнги бросится в бой не подготовившись и Джеймсон выполнит угрозы. Боялся потерять вас. И… — он замолчал. — И что? — И стыдился, — голос Чимина сорвался. — Тэ, ты что, не понимаешь? Мне было стыдно. У меня же не тело болело — это всё в голове было. Я бы выглядел как… как какой-то слабак, который даже не способен контролировать свой собственный разум. Который позволил себя сломать словами. Снова… Он сжал простыню в кулаке: — Как я мог прийти к Юнги и сказать: «Знаешь, я снова попал в руки человека, который пытал меня. Он меня шантажирует, подсадил на наркотики, и я не могу вырваться»? Это же признание в том, что я… что я слабый. Что меня легко сломать. Что я не заслуживаю того, чтобы быть рядом с ним. — Чимин… — Юнги спас меня тогда, дал крышу над головой, защиту. А я снова позволил Джеймсону меня сломать. Только на этот раз хуже — потому что я сам пришёл к нему. Как я мог признаться в этом? Тэ долго смотрел на него. Потом медленно кивнул, словно что-то понял: — Ты попал в ловушку. От одного опасного человека сбежал к другому, а первый нашёл способ затащить тебя обратно, используя тех, кого ты любишь. — Да, — выдохнул Чимин, и в этом признании было облегчение. — Я так устал бегать, Тэ. Так устал выбирать между плохим и ещё хуже. Хотел просто остановиться. Но не мог. Несколько минут они сидели в тишине. Только дождь за окном барабанил по стеклу, создавая монотонный ритм. — Знаешь, что меня больше всего пугает? — спросил Тэ наконец, и голос прозвучал устало. — Не то, что Чонгук ранен, хотя это ужасно. Не то, что люди погибли. А то, что ты был один все эти месяцы. Запуганный, сломленный, подсаженный на наркотики. И я не заметил. В его голосе послышалась вина. — Я твой лучший друг, Чимин. Я должен был увидеть. Должен был почувствовать, что с тобой творится кошмар. А я… я болтал о своей жизни, о Чонгуке, смеялся. Пока ты медленно умирал рядом.       Суккуб попытался дотянуться до руки друга, но даже это движение отозвалось болью в рёбрах. Он застыл на полпути, и Тэ сам взял его руку, сжал осторожно. — Это не твоя вина, — твёрдо сказал Чимин. — Слышишь? Я скрывал специально. Делал всё, чтобы ты не заметил. Улыбался, когда хотелось кричать. Притворялся, что всё хорошо. Тэ посмотрел на него, и в глазах блеснули слёзы: — Но я твой брат. Не по крови, но по всему остальному. И я подвёл тебя. — Ты здесь сейчас, — прошептал Чимин. — Это главное. Ты пришёл. Не отвернулся, когда узнал правду.       Они так и сидели — Тэ на краю кровати, осторожно держа руку друга, Чимин откинувшись на подушки, измотанный разговором. Два человека, чья дружба прошла через огонь, но всё ещё держалась. — Я беспокоюсь о тебе, — сказал Тэ наконец, вытирая глаза. — О том, что будет дальше. Ты пройдёшь через это? Через детокс, реабилитацию, всё остальное? — Не знаю, — честно ответил Чимин. — Но попробую. Обещаю, что попробую. — И если снова будут проблемы, любые проблемы, ты придёшь сразу. Не будешь молчать. Обещаешь? — Обещаю, — твёрдо кивнул Чимин. — Клянусь тебе, Тэ. Больше не буду один нести это.       Тэ наклонился и очень осторожно, едва касаясь, обнял друга. Чимин прикрыл глаза, чувствуя, как напряжение последних месяцев наконец начинает отпускать. — Теперь всё будет по-другому, — сказал Тэ, отстраняясь и глядя другу в глаза. — Я буду больше внимания уделять тому, как ты себя чувствуешь. Не просто спрашивать «как дела», а действительно смотреть, замечать. Ты мой близкий человек, Чимин. И я больше не допущу, чтобы ты страдал один. — Тэ… — Нет, послушай. — Он сжал плечо суккуба. — Я был плохим другом. Был так поглощён своими отношениями с Чонгуком, своими проблемами, что не видел, как ты разваливаешься на части рядом. Но это больше не повторится. Я буду рядом. Всегда. Понял?       Чимин кивнул, не в силах говорить. Ком в горле не давал произнести ни слова. Тэ выпрямился, собираясь уходить, но внезапно остановился. Обернулся, и суккуб увидел, как меняется выражение его лица. Мягкость сменилась чем-то жёстким. — Кстати, — голос Тэ стал холоднее, — пока ты лечишься и восстанавливаешься, Юнги не смеет к тебе приближаться. Понял? Ты буквально в больнице из-за него. — Тэ, это не так просто… — Очень просто, — отрезал Тэхён. — Он избил тебя. До госпитализации. Это факт. Чимин сжал простыню в руке: — Но я могу понять Юнги. Он глава клана, Тэ. Он привык определённым образом реагировать на предательство. К тому же… — голос дрогнул, — я ещё и изменял ему с Джеймсоном. — Чимин… — Нет, послушай. Я вообще думал, что он меня застрелит. Сразу, не дав объяснить. Многие главы кланов поступили бы именно так. Но Юнги… он дал мне шанс объяснить. Слушал. Искал доказательства. Это же… это уже много, понимаешь? Тэхён смотрел на него с нарастающей тревогой. — Я понимаю его реакцию, — продолжал суккуб отчаянно. — Он чувствовал себя преданным, обманутым. И он имел полное право… — Он не имел никакого права, — голос Тэ стал опасно тихим. — И мне плевать, что он глава клана. Это не даёт ему права калечить близких людей. — Но я сам виноват! Если бы я сразу рассказал… — Хватит! — Тэ резко встал, и Чимин вздрогнул от громкости его голоса. — Хватит оправдывать его! Голос сорвался, и Чимин увидел, как в глазах друга блестят слёзы — ярости, боли, отчаяния. — Ты не виноват в том, что тебя избили, — продолжал Тэ тише, но не менее жёстко. — Неважно, что ты сделал до этого. Неважно, что ты думаешь, что заслужил. Никто — НИКТО — не заслуживает лежать в больнице с переломанными рёбрами. Никто не заслуживает синяков на всём теле. Он подошёл к кровати, наклонился, чтобы их глаза были на одном уровне: — И если ты не можешь это понять сейчас, то я буду повторять это тебе каждый гребаный день, пока ты не поверишь. Ты достоин уважения. Ты достоин безопасности. — Тэ, не лезь, пожалуйста, — суккуб попытался сохранить спокойствие. — Тебя же самого Чонгук часто бьёт, и даже не за предательство, а просто по ревности! А ты всё равно с ним. Почему тогда я не могу… — Потому что это ДРУГОЕ! — взорвался Тэхён, и в его глазах вспыхнуло что-то демоническое. — Потому что когда Чонгук перегибает палку, я ему могу ответить! Я могу и убить его своей силой, мы в равных условиях, он знает, что я просто не применяю свою силу именно к нему! А ты… — он ткнул пальцем в сторону Чимина, — Ты был беззащитен! Накачан наркотиками, психологически сломлен, физически слабее! Ты даже защититься не мог! — А Юнги никогда до этого руку на меня не поднимал! — неожиданно резко выпалил Чимин, и Тэ замер. — Слышишь? Никогда. За всё время, что я с ним, он ни разу меня не обидел, не причинил вреда. Это был единственный раз. Один раз, когда он понял, что его предали, что из-за меня погибли его люди. Он выпрямился, игнорируя боль в рёбрах: — А Чонгук? Чонгук бьёт тебя регулярно. Из-за ревности, из-за злости, из-за того, что кто-то на тебя косо посмотрел. И ты это принимаешь, оправдываешь тем, что можешь дать сдачи. Но сколько раз ты действительно давал сдачи, Тэ? Сколько раз ты защищал себя, а не просто терпел? Тэхён побледнел. — Так что не тебе меня учить, — в голосе суккуба появилась сталь. — Не тебе говорить, что нормально, а что нет. Сначала разберись со своими отношениями, а потом суди мои. Юнги ошибся. Один раз. И он извинился. Признал свою вину. Сделал всё, чтобы исправить. А что делает Чонгук после каждого раза, когда поднимает на тебя руку? Тишина повисла тяжёлая, звенящая. — Это другое, — прошептал Тэ, но голос звучал неуверенно. — Нет, — покачал головой Чимин. — Это не другое. Ты просто не хочешь это признавать. Ты злишься на Юнги, потому что проще злиться на него, чем посмотреть на свою ситуацию. Проще защищать меня, чем защитить себя.       Тэхён стоял, сжав кулаки, и суккуб видел, как в его глазах борются эмоции — гнев, боль, осознание. — Я не оправдываю то, что сделал Юнги, — продолжал Чимин тише. — И не говорю, что это было правильно. Но я даю ему шанс исправиться. Потому что верю, что он больше не повторит. А ты… ты веришь, что Чонгук не повторит в следующий раз?       Вопрос повис в воздухе.       Тэхён открыл рот, закрыл. Отвернулся к окну, и Чимин увидел, как напряглись его плечи. — Это… это не одно и то же. У меня есть сила защитить себя… — повторил он, но уже без прежней уверенности. — Может и не одно, — согласился Чимин. — Но ты не в праве судить мои отношения, пока сам находишься в отношениях с Чонгуком.       Несколько минут Тэ стоял молча, глядя в окно. Потом медленно обернулся, и на его лице была смесь боли, злости и чего-то похожего на признание. — Может, ты и прав, — тихо сказал он. — Может, я и правда не имею права тебя судить. Но это не меняет того, что я беспокоюсь. Что я боюсь за тебя. — Знаю, — кивнул суккуб, и голос стал мягче. — И я ценю это. Правда ценю. Но, Тэ… я точно так же боюсь за тебя. Он посмотрел другу в глаза: — Я не хочу, чтобы ты страдал. Не хочу видеть, как человек, которого я считаю своим другом, терпит то, что терпеть не должен. И именно поэтому я понимаю твоё беспокойство обо мне. Потому что сам чувствую то же самое, глядя на тебя. Тэхён моргнул, и Чимин увидел, как его глаза наполнились слезами. — Поэтому давай не будем судить друг друга, — продолжал Чимин. — Давай просто будем рядом. Поддерживать, когда нужно. Говорить правду, когда видим, что что-то не так. Но не навязывать свои решения. Хорошо? — Хорошо, — прошептал Тэ, вытирая глаза. — Я… я тоже не хочу, чтобы ты страдал, Чимин. Просто иногда легче видеть проблемы других, чем свои собственные. — Знаю, — грустно улыбнулся Чимин. — Поэтому мы нужны друг другу. Чтобы видеть то, что мы сами не замечаем. Тэхён медленно подошёл обратно к кровати. Присел на край, и посмотрел на суккуба не с гневом, а с усталостью и принятием. — Просто обещай мне, — попросил он, — Что если повторится… если он снова поднимет на тебя руку… ты уйдёшь. Не будешь оправдывать, не будешь давать ещё один шанс. Просто уйдёшь. Не будь мной… — Обещаю, — твёрдо сказал Чимин. — Если повторится, я уйду. Но я верю, что не повторится. Он помолчал, потом добавил: — А ты обещай мне подумать о том, что я сказал. О тебе и Чонгуке. Не для меня, а для себя. Тэ кивнул: — Хорошо. Тогда… тогда я буду надеяться, что ты прав. И… я подумаю. Обещаю. Он встал, направился к двери. У порога остановился: — И, Чимин… спасибо. За то, что не побоялся мне это сказать. Мало кто решается указать мне на мои проблемы. — Для этого друзья и нужны, — устало улыбнулся суккуб. — Да, — согласился Тэ, и на его лице появилась слабая улыбка. — Для этого.       Тэхён направился к двери, но не успел дотянуться до ручки, как дверь открылась.       На пороге стоял Юнги. Несмотря на внешнюю усталость, спина была прямой, взгляд острым. Он держал в руках толстую папку с документами.       Тэхён застыл. На мгновение в палате повисла абсолютная тишина — тяжёлая, плотная.       Потом что-то щёлкнуло в Тэ.       Чимин даже не успел понять, что происходит. Один момент Тэ стоял у двери, в следующий — его кулак с демонической силой врезался Юнги в челюсть.       Удар был настолько мощным, что Мин вылетел из палаты в коридор, его спина с глухим стуком ударилась о противоположную стену. Папка с документами разлетелась по полу, листы рассыпались веером. — ТЭ, НЕТ! — закричал суккуб, но попытка дёрнуться вперёд обернулась взрывом боли в рёбрах. Он застыл, прижав руку к боку, задыхаясь.       Два охранника Юнги мгновенно выхватили оружие, направив стволы на Тэхёна. Щелчки предохранителей прозвучали громко в тишине больничного коридора.       Но Тэхён даже не посмотрел на них. Он шагнул к Мину, который медленно выпрямлялся, вытирая кровь с разбитой губы. Схватил его за ворот рубашки, притянул к себе так, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Если ты ещё хоть раз поднимешь на него руку, — голос Тэ был низким, полным сдерживаемой силы, и в нём звучало что-то нечеловеческое, демоническое, — Если ты ещё хоть раз тронешь его, независимо ни от чего, я не просто убью тебя, Юнги. Я сделаю так, что ты пожалеешь, что вообще родился на этот свет. Плевать мне, что ты дон. Плевать, что у тебя были причины. Понял?       Глаза Тэхёна вспыхнули — буквально, пурпурным демоническим светом. Чимин видел, как напряглись его плечи, как проступили вены на шее. — Опустите оружие, — спокойно сказал Мин охранникам, не отрывая взгляда от Тэ. — Но, босс… — Я сказал, опустите, — голос стал жёстче.       Охранники неохотно опустили стволы, но руки остались на рукоятках. Юнги медленно положил руки на запястья Тэхёна. Не пытаясь вырваться, не применяя силу. Просто держал. — Я знаю, что возможно заслужил это, — сказал он тихо, но чётко. Тэ сжал ворот ещё сильнее. — Я действовал эмоциями тогда, — продолжал Юнги, не уклоняясь от взгляда Тэхёна. — Как человек, который почувствовал себя преданным. Но это не оправдание. Я должен был держать себя в руках. И я не имел права поднимать руку на того, кто сам был жертвой. Он помолчал: — Эти синяки на его лице — моя вина. Эта больничная койка — моё решение. И я буду жить с этим.       Тэхён смотрел на него долго. В его глазах всё ещё полыхал демонический огонь, но постепенно он начал затухать. — Мне плевать на твои объяснения, — процедил он. — Я сказал всё, что хотел. И если повторится… Он резко отпустил Юнги, с силой оттолкнув его от себя. — …ты пожалеешь.       Тэ развернулся, прошёл мимо застывшего Чимина обратно в палату. Взял свою куртку, накинул на плечи. Остановился рядом с суккубом, положил руку на его плечо. — Позвони, если что-то нужно, — сказал он тише. — В любое время. Я приду. — Тэ… — Без разговоров. Я серьёзно. Проходя мимо Мина в коридоре, он остановился на секунду: — Результаты экспертизы лучше будут в его пользу. Иначе я вернусь.       Он ушёл, его шаги эхом раздавались в коридоре, постепенно затихая.       Юнги медленно выпрямился, провёл рукой по разбитой губе. Кровь размазалась по пальцам. Он посмотрел на неё отстранённо, потом достал платок, вытер.       Охранники переглянулись, явно не зная, как реагировать. — Оставьте нас, — сказал Юнги, наклоняясь, чтобы собрать разбросанные листы. — И никому ни слова о том, что произошло. — Но, босс, он напал на вас… — Он защищал друга, — перебил дон, аккуратно складывая документы обратно в папку. — Я бы сделал то же самое на его месте. Возможно, ещё жёстче. Так что забудьте об этом. Это приказ.       Охранники кивнули и отошли на безопасное расстояние вниз по коридору.       Юнги закончил собирать документы, поправил рубашку, выпрямил ворот. Потом развернулся и вошёл в палату.       Чимин всё ещё сидел на кровати, прижимая руку к боку, бледный. Дышал короткими, осторожными вдохами — каждый глубокий вдох отзывался болью. — Я… Юнги, прости, я не знал, что он… — начал было блондин, но Мин поднял руку, останавливая его. — Не извиняйся за него. Он был прав. — Юнги прошёл к окну, положил папку на подоконник. — У тебя хороший друг, Чимин. Такие люди встречаются редко. Береги его.       Чимин открыл рот, но слова застряли в горле. Юнги подошёл ближе. Его движения были медленными, осторожными. — Нам нужно поговорить, — сказал он спокойно.       Блондин попытался откинуться на подушки, но даже это далось с трудом. Мин заметил, как он морщится, как напрягается всё тело. — Больно? — спросил он тихо. — Терпимо, — соврал Чимин. — Не ври мне больше, — в голосе Мина не было злости. Скорее усталость. — Даже в мелочах. — Больно, — честно признался суккуб. — Рёбра. Каждый вдох. Юнги кивнул, взял со столика стакан с водой и таблетки, которые оставила медсестра: — Прими. Это обезболивающее.       Чимин послушно проглотил таблетки. Руки дрожали, держа стакан, и Юнги осторожно помог ему, придерживая его ладони своими.       Когда суккуб допил, Мин отставил стакан и медленно развернулся, прислонившись спиной к подоконнику. Скрестил руки на груди. На мгновение что-то мелькнуло в его глазах — боль, сожаление, вина. Челюсть напряглась. Но он быстро вернул непроницаемое выражение лица. — Результаты экспертизы пришли сегодня утром, — сказал он ровно, деловито. Кивнул на толстую папку. Сердце Чимина забилось быстрее. Это был момент истины. — Три вида наркотиков в крови, — дон говорил спокойно, чётко, как на совещании. — Первый — психотропный препарат, запрещённый даже в медицине. Вызывает необратимую зависимость после нескольких применений. Разрушает волю. Он сделал паузу. — Второй — усилитель суккубьей природы. Запрещён под страхом казни во всех демонических кругах. Третий — героин в дозах, которые могли убить при резкой отмене. Юнги открыл папку, перелистнул несколько страниц: — Записи с камер наблюдения. Все точки, которые ты указал, проверены и подтверждены. Чимин закрыл глаза. Нашли. Увидели. — Психологическая экспертиза, — продолжал Юнги тем же ровным тоном. — ПТСР в тяжёлой форме. Клиническая депрессия. Тревожное расстройство. Диссоциация. Признаки длительного систематического насилия. Он захлопнул папку. — Видеозаписи показывают границу. Первые три месяца — добровольные встречи. Потом резкое изменение. Появление признаков принуждения, сопротивления, страха. Мин замолчал. Чимин медленно открыл глаза. «Юнги не расписывает, какие усилия потребовались. Не говорит о рисках. Но сама эта папка говорит громче слов. Взлом городских систем — серьёзное преступление даже для него. Время, ресурсы, риск — всё это ради доказательств моей невиновности. Если бы он презирал меня, зачем такие усилия? Зачем искать записи, восстанавливать архивы, проверять каждое моё слово? Он искал способ меня спасти. Даже когда бил, даже когда кричал — часть его искала правду.»       Что-то сжалось в груди Чимина. Осознание. Не просто благодарность — понимание. — Ты говорил правду, — сказал Юнги спокойно. — Экспертиза подтверждает. — Юнги… — Дай мне договорить. — Он поднял руку. — Да, ты был под принуждением. Да, ты жертва. Это доказано. Небольшая пауза. Мин отвернулся к окну. — Но люди погибли. Информация шла от тебя. Семьи потеряли близких. Это факт, который никуда не исчезает. Слова резали, но Чимин не опустил голову. Слушал, принимая каждое слово. — Я дал слово, — продолжал Юнги. — Если экспертиза подтвердит — ты получишь шанс. Ты будешь жить. Пройдёшь лечение. Будешь в безопасности. — Спасибо, — тихо сказал Чимин. Юнги обернулся, и в его взгляде боролись противоречивые чувства: — Я понимаю разумом, что у тебя не было выбора. Что ты сделал всё возможное. Он помолчал, и суккуб увидел, как напрягается его челюсть, как сжимаются кулаки. — Но понимать и принимать — разные вещи. Мне нужно время, Чимин. Чтобы… примириться с этим. Чтобы смотреть на тебя и не видеть лица погибших. В голосе не было жестокости. Только честность. Чимин кивнул: — Я понимаю. И я не жду, что ты простишь меня сейчас. Или быстро. Но я благодарен за шанс.       Юнги прохаживался по палате, держась на расстоянии. Чимин видел борьбу в его движениях — желание подойти ближе и одновременно потребность сохранить дистанцию. — Между нами будет… — Мин остановился, подбирая слова, — …осторожность. Пока я не пойму, что это, — он показал на папку, — Не повторится. Что ты действительно будешь говорить, если возникнут проблемы. — Буду, — твёрдо сказал Чимин. — Обещаю. — Помни условие, — Юнги подошёл ближе, остановился у кровати. — Никакой лжи. Никаких умолчаний. Если будут проблемы — говоришь сразу. Даже если страшно. Даже если стыдно. — Обещаю, — Чимин встретил его взгляд. — Больше никаких тайн.       Мин смотрел на него долго, изучающе. Словно искал хоть малейший признак неискренности. Потом медленно сделал шаг ближе. — Знаешь, о чём я думал эти дни? — спросил он тише, и голос стал мягче. — О твоей жизни. О том, через что ты прошёл. Чимин поднял взгляд. — Ты попал на Землю совсем молодым. Без защиты, без понимания, как выжить. Попал к Джеймсону — он дал иллюзию безопасности, а потом держал в подвале, пытал, ломал. Юнги присел на край кровати, всё ещё держа небольшую дистанцию: — Потом ты сбежал. Оказался в моём борделе, думая, что это единственное место, где примут суккуба. А когда начал жить у меня, впервые почувствовал что-то похожее на безопасность. И именно тогда этот ублюдок снова нашёл тебя. Он замолчал, и Чимин увидел боль в его глазах. — Твоя жизнь была адом. А я… я добавил ещё больше боли. Избил тебя. Чуть не убил. Положил в больницу. — Ты думал, что я предал… — Нет, — перебил Юнги жёстко. — Тэхён был прав, когда ударил меня. Я не имел права поднимать руку на того, кто и так был сломлен. На жертву. Прости меня за это, Чимин. Он посмотрел на синяки на лице Чимина, и что-то болезненное мелькнуло в его глазах: — Мне тяжело на тебя смотреть. Видеть эти следы, понимать, что я их оставил.       Чимин почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Весь разговор он извинялся, просил прощения, принимал вину. И вдруг осознал — он превращается в вечную жертву, которая только и умеет, что каяться. «Я сделал ошибку. Огромную ошибку. Но я не только эта ошибка. Я не хочу провести остаток жизни на коленях, вымаливая прощение. Даже у человека, которого люблю.»       Что-то изменилось в его взгляде. Выпрямилась спина — несмотря на боль. — Юнги, — сказал он, и голос прозвучал тверже, чем раньше. — Ты прав. Я не попросил помощи, когда должен был. Это была моя ошибка. Мой выбор — молчать из страха. И этот выбор стоил жизней. Мин замер, не ожидав такого тона. — Я не прошу тебя простить меня прямо сейчас, — продолжал Чимин, и в голосе появилась сталь. — Я даже не знаю, смогу ли когда-нибудь простить себя сам за то, что случилось. Но я прошу дать мне возможность стать лучше. Делами, не словами. Он выпрямился ещё больше, игнорируя протест рёбер: — И я не буду просить у тебя прощения каждый день до конца жизни. Не буду ползать и унижаться. Я сделал ужасную ошибку, но я не монстр. И я не сломленная игрушка, которую нужно жалеть. Юнги смотрел на него с удивлением. — Я буду зарабатывать твоё доверие обратно, — голос суккуба был твёрдым. — Буду доказывать каждым днём, что достоин второго шанса. Но я сделаю это стоя, а не на коленях. Потому что даже жертвы имеют право на достоинство.       Юнги смотрел на него долго. И постепенно в его взгляде появилось что-то новое. Удивление. Уважение. — Хорошо, — сказал он наконец, и в голосе прозвучало осторожное одобрение. — Тогда так и сделаем. Ты будешь зарабатывать доверие. А я буду смотреть, совпадут ли твои слова с делами.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. И Чимин увидел, как что-то меняется в лице Юнги. Борьба. Желание подойти ближе против решения держать дистанцию. Юнги медленно протянул руку. Замер на полпути. Пальцы дрогнули. «Не должен. Сказал, что будет дистанция. Что нужно время. Но как, чёрт возьми, держать дистанцию, когда он сидит вот так — весь избитый моими руками, но с поднятой головой? Когда впервые за весь разговор перестал быть только жертвой?» Рука продолжила движение. Пальцы осторожно коснулись щеки суккуба — мягко, обходя синяки. — Наши судьбы связаны, — сказал Юнги тише. — Как бы мы ни пытались это отрицать. Ты стал частью моей жизни. Важной частью. — Правда? — в голосе Чимина прозвучала надежда. — Правда. Мин помолчал, и Чимин увидел внутреннюю борьбу в его глазах. — Повторюсь. Мне нужно время разобраться в том, что я чувствую, — признался Юнги. — Разумом я понимаю всё. Но здесь, — он коснулся груди, — Всё ещё злюсь. И мне нужно… примириться с этим. — Я понимаю, — кивнул Чимин. — Но опять же это не значит, что я хочу тебя потерять, — добавил Юнги. — Не значит, что готов просто отказаться от того, что было между нами. Он наклонился ближе, и их лица оказались совсем рядом: — Скажи мне. То, что было между нами — это было настоящим? — Настоящим, — быстро, не колеблясь, ответил Чимин, и его рука потянулась к руке Юнги. — Самым настоящим в моей жизни. Я люблю тебя, Юнги. Всегда любил. Всё, что я делал — делал, чтобы тебя защитить. Мин смотрел ему в глаза долго. Искал ложь. Но видел только правду. — Тогда давай попробуем, — сказал он наконец. — Попробуем заново. Медленно. Без спешки, без обещаний, которые не можем выполнить.       И поддался внутреннему порыву. Наклонился, осторожно прижался губами к лбу Чимина — между синяков, туда, где кожа не повреждена. «Не должен был. Сказал о дистанции. Но не могу остановиться.»       Не страсть. Просто нежное прикосновение. Обещание, что не бросит.       Суккуб закрыл глаза, и по щекам потекли слёзы облегчения. — Спасибо, — прошептал он.       Мин посидел так ещё мгновение, потом медленно отстранился. На его лице читалась растерянность, словно он сам не понимал, почему не смог сдержаться. — Отдыхай, — сказал он, вставая. — Мне нужно на встречу с кланами. Показать им результаты экспертизы. Он направился к двери, но у порога обернулся: — То, что ты сказал. Про то, что будешь зарабатывать доверие стоя. Это то, что мне нужно было услышать. Не мольбу о прощении. А готовность исправить, не теряя себя.       Он вышел, закрыв дверь.       Чимин остался один. В груди теплилось что-то новое. Не полное прощение, не исчезновение боли. Но надежда.       В коридоре Мин прислонился к стене, закрыл глаза и позволил себе наконец выдохнуть. По-настоящему. Рука автоматически потянулась к внутреннему карману пиджака, нащупала пачку сигарет. Он достал её, посмотрел на белую коробку в руке. Нужно выйти. Здесь курить нельзя, да и не хочется устраивать сцену с охраной больницы.       Юнги направился к служебному выходу, который вёл к небольшому балкону для персонала. Толкнул дверь, вышел на холодный воздух. Дождь уже почти закончился, только редкие капли падали с серого неба. Город внизу жил своей жизнью — машины, люди, огни. Он прикурил, сделал глубокую затяжку. Дым обжёг лёгкие — привычно, успокаивающе.       Не должен был целовать его. Говорил о дистанции, о времени, о том, что не может просто так забыть и простить. А сам при первой же возможности не удержался. Притянуло, как магнитом. Одно прикосновение — и все его железные принципы пошли к чёрту.       Юнги провёл свободной рукой по разбитой губе, которую оставил Тэхён. Усмехнулся без особой радости. Удар был заслужен. Более того — он удивлён, что Тэ сдержался так долго и ограничился одним ударом. На его месте Юнги, возможно, не остановился бы. Если кто-то так избил бы человека, которого он считает своим… ну, последствия были бы намного серьёзнее, чем разбитая губа.       Он сделал ещё одну затяжку, выдохнул дым в серое небо.       Чимин удивил его сегодня. Не извинениями — их Мин ожидал. Не признаниями в любви — и это было предсказуемо. А вот тем моментом силы, когда он выпрямил спину, несмотря на боль, и сказал, что будет зарабатывать доверие стоя, а не на коленях. Что не будет превращаться в вечную жертву, вымаливающую прощение. Вот это Юнги не ожидал. И именно это пробило его защиту.       Чимин был избит его руками, травмирован, зависим от наркотиков, напуган — но не сломлен. Он взял на себя ответственность за свои ошибки, но не потерял себя в процессе. Не унизился. Не просил жалости. И в этом была какая-то чёртова сила, которую Юнги не мог не уважать.       Сигарета медленно тлела между пальцами. Мин смотрел на город внизу, на дождливые улицы, на огни в окнах.       Попробовать заново. Звучит просто, но на деле будет чертовски сложно. Боль от предательства не исчезнет за один разговор. Лица погибших людей всё ещё будут вставать перед глазами, когда он будет смотреть на Чимина. Недоверие будет сидеть занозой в груди, напоминая о себе при каждом невысказанном слове, при каждом отведённом взгляде.       Но судя по сегодняшнему дню, держать дистанцию он не умеет. Даже когда решил для себя, что нужно время и пространство — не смог удержаться от прикосновения, от поцелуя в лоб, от этого проклятого желания защитить, несмотря ни на что.       Юнги затушил сигарету о перила балкона, бросил окурок в урну.       Джеймсона он разорвёт на части. Это не обсуждается. За то, что тот сделал с Чимином, за наркотики, за шантаж, за годы пыток и издевательств — расплата будет долгой и болезненной. Юнги лично проследит за этим.       А Чимину даст шанс. Не потому что простил — ещё нет. А потому что увидел сегодня в его глазах то, что стоило второго шанса. Решимость. Силу. Желание исправить, а не просто выжить.       Впереди была встреча с главами кланов. Нужно было показать им результаты экспертизы, доказать, что его решение не было продиктовано слабостью. Что справедливость и сила могут существовать вместе. Что даже дон имеет право признать свою ошибку и исправить её, не теряя при этом авторитета.       Будут те, кто назовёт его мягким. Скажут, что настоящий глава клана казнил бы предателя, не раздумывая. Но Юнги не был своим отцом. Не был монстром, который уничтожает всех без разбора, не задавая вопросов.       Он выпрямился, оправил пиджак, провёл рукой по волосам, приводя себя в порядок. Нужно было выглядеть собранным, контролирующим ситуацию. Даже с разбитой губой, даже с этим хаосом в голове.       Юнги развернулся и направился обратно в больницу, к выходу. Машина уже ждала у входа, охранники заняли свои позиции.

***

      Холодный осенний воздух, пахнущий мокрым асфальтом и далекой грозой, ударил в лицо Юнги, едва стеклянные двери больницы сомкнулись за его спиной. Он замер, позволяя ледяной влаге просочиться сквозь тонкую шерсть пальто. Дождь прекратился, но небо все еще было затянуто свинцовым одеялом туч, низких и тяжелых. Весь город расплывался в сизой, зыбкой акварели. Асфальт блестел, как черное зеркало, отражая дрожащие блики фонарей и кровавые отсветы неона.       Передышка была короткой. Реальность не давала ни секунды слабины.       Он достал телефон. Экран осветил его лицо холодным синим светом. Палец нашел имя в списке контактов — «Намджун». Вызов состоял из двух гудков. — Хён? — голос Намджуна был сжат, будто его владелец говорил сквозь стиснутые зубы. — Ну? Юнги затянулся сигаретой, выпустил дым. — Подтвердилось. Пауза на том конце. Тяжелая. Густая. — …Всё? — Каждое слово. Намджун выдохнул — долго, болезненно. В трубке послышался шорох, будто он провел рукой по лицу. — Хён, ты же понимаешь… Им будет всё равно. Факт остаётся фактом. — Именно поэтому мы едем на встречу. — Голос Юнги приобрёл стальные нотки. — Сейчас же. — «Обсидиан». Там будет жарко, все на взводе. — Собирай Джина и Хосока. У машины через пятнадцать минут.       «Обсидиан» располагался в сердце Итхэвона, замаскированный под элитный ресторан «La Stella» в старинном особняке из темного камня. Здание, пережиток колониальной эпохи, стояло как мрачный анахронизм среди ярких неонов и стекла.       Дорога заняла сорок минут, и всю дорогу в салоне черного Mercedes царила гробовая тишина. Намджун, на переднем сиденье, не отрываясь, что-то печатал, его брови были сведены в одну сплошную линию. Джин на заднем сиденье нервно барабанил пальцами по колену, его обычно безмятежное лицо искажено тревогой. Хосок сидел неподвижно, уставившись в запотевшее стекло, но по напряжению в его плечах было ясно — он уже мысленно на передовой. Сам Юнги смотрел на мелькающий город. Огни расплывались в его глазах в длинные золотые нити, но взгляд был пустым и обращенным внутрь себя.       Машина плавно остановилась у знакомого особняка. Золотые буквы «La Stella» мягко светились в ночи. У входа, словно стальные хищники, уже стояли их машины — угольно-черный Bentley клана Ли, темно-синий Rolls-Royce клана Чхве, серебристый Maybach клана Пак. Все пауки собрались в одной банке.       Юнги закрыл глаза на секунду, сделал глубокий вдох, и на выдохе его лицо преобразилось. Мышцы вылепили новую маску — маску дона Мина. Непроницаемую, холодную, высеченную из льда и гранита. Он сгладил волосы, поправил галстук, смахнул невидимую пылинку. Каждое движение было отточенным ритуалом.       У тяжелой дубовой двери их ждал Тэмин, старший охранник. Мужчина в безупречном костюме склонился в почтительном поклоне. — Добрый вечер, дон Мин. Все уже наверху. Ждут вас.       Мин молча кивнул. Они вошли внутрь, прошли через приглушенную атмосферу ресторана, где никто и не подозревал, что над их головами готовится вершиться судьба преступного мира Сеула.       Они поднимались по лестнице из темного дерева, где бордовый ковер поглощал звук шагов. С каждой ступенькой Юнги чувствовал, как атмосфера сгущается. Давление нарастало, физически сжимая виски. Сердце билось ровно и гулко — годы железного контроля делали свое дело. Но глубоко внутри клубок тревоги и холодной ярости сжимался все туже.       Перед ними возвышалась массивная дверь из черного дерева, инкрустированная тонкими, как лезвия, полосками обсидиана. Мин положил ладонь на холодную металлическую ручку, почувствовав ледяной холод даже сквозь кожу. Глубокий вдох — и он толкнул дверь.       В тот же миг семь глав кланов, как по команде, поднялись со своих мест. Стулья заскрипели в гробовой тишине. Каждый склонился в формальном, отточенном поклоне — неглубоком, но достаточном. Потому что как бы они ни относились к его абсолютной власти к тридцати трем годам, факт оставался неоспоримым: Мин Юнги был самым могущественным доном не только Сеула, но и всей Кореи.       Комната переговоров была создана для подавления. Полированный черный мрамор пола отражал исполинскую хрустальную люстру, превращая потолок в звёздное небо из осколков света. Стены обшиты панелями из черного дуба с резьбой — драконы терзали фениксов, фениксы восставали из пепла. В центре — длинный стол из цельного куска черного дерева, похожий на гроб, на алтарь, на плаху. Над баром доминировал портрет — Мин Кёнсу. Худое лицо, жесткая линия губ, глаза без дна и без тепла. Он смотрел на всех входящих с немым осуждением.       В углу тихо звучала Лунная соната Бетховена, её меланхоличные ноты скользили по мрамору как призраки. — Дон Мин, — первым нарушил тишину Чхве Минхо, мужчина лет пятидесяти с грубым шрамом, рассекающим левую щеку. — Благодарим, что почтили нас своим присутствием.       В его тоне сквозила плохо скрываемая издёвка.       Юнги не удостоил его ответом. Он медленно прошёл к главе стола — к своему «трону», массивному резному стулу с драконами. Намджун, Джин и Хосок встали полукругом за его спиной, как живой щит.       Мин не сел. Он положил ладони на резные драконьи головы и медленно окинул взглядом собравшихся.       Молчание затянулось. Давящее. Невыносимое.       За столом сидели семь глав кланов. Чхве Минхо — со шрамом и открытым презрением, бывший военный, привыкший командовать. Пак Чину — владелец казино и борделей, вращающий стакан виски с театральной небрежностью. Ли Тэян — старейшина с седыми висками, традиционалист до мозга костей, контролирующий наркотрафик. Со Джунхо — полноватый, в очках, похожий на банкира, отмывающий деньги для всех. Ким Донхён — с телом бойца и татуировками, держащий рэкет.       И, наконец, те самые Ким Мингю и Чой Наен — пара, возглавлявшая клан Ким.       Мингю — высокий, скульптурный, с идеальными чертами лица и холодной элегантностью, в безупречном тёмно-сером костюме. Наен — изящная, острая как лезвие, с кошачьими глазами и улыбкой, способной означать что угодно. Тёмно-синее платье, волосы собраны в строгий пучок, тонкая золотая цепочка на шее. Они контролировали еще и строительный бизнес и информационную сеть.       Их взгляды встретились.       На долю секунды Юнги вспомнил — их просторная квартира, панорамные окна с видом на Хан, запах дорогого вина и её духов. Это было два года назад. Наен язвила, что он выглядит как труп, Мингю молча наливал виски, и они втроём сидели в тишине, которая была комфортнее любых слов.       Два года назад между ними было больше. Не любовь — что-то другое. Взрывная химия, доверие, страсть без обязательств. Потом всё закончилось тихо, без драмы, само собой. Они остались союзниками. Почти друзьями. Может быть, даже больше.       Мингю чуть усмехнулся — понимающе, с тенью старой близости. Наен слегка наклонила голову, и в её глазах мелькнула искорка, понятная только им троим.       Кто-то заёрзал. Ли Тэян с раздражением хмыкнул, но под взглядом Юнги смолк.       Наконец, когда напряжение достигло пика, Мин заговорил. Его голос был ровным, низким, без единой эмоции: — Добрый вечер. Полагаю, все в курсе, зачем мы здесь собрались.       Пак Чину медленно, с театральным изяществом, налил себе виски из хрустального графина. Янтарная жидкость плеснула в стакан, лёд мелодично звякнул — единственный звук, нарушающий тишину. — Разумеется, — протянул он, поднося стакан к губам, но не отпивая. Его глаза, холодные и оценивающие, были прикованы к Юнги. — Твой… щенок передавал конфиденциальную информацию Джеймсону. В результате погибли люди твоего же клана. Лучшие из лучших. А вместо того, чтобы вершить правосудие, как того требуют наши законы, ты оставил предателя дышать. — Пауза. Глоток виски. — И теперь мы хотим понять, почему? Почему великий дон Мин вдруг проявил столь несвойственное ему… милосердие?       Последнее слово прозвучало с ядовитой издёвкой. Несколько человек за столом негромко усмехнулись.       Мин не пошевелился. Не моргнул. Он просто смотрел на Чину — долгим, тяжёлым взглядом, взвешивающим душу на невидимых весах. — Потому что я не убиваю невиновных. Слова упали в тишину как удары молота. — Невиновных? — Ли Тэян сжал край стола, костяшки побелели. — Он передавал информацию врагу! Люди погибли! — Намджун.       Один тихий слог. Намджун молча разложил перед каждым толстые папки с документами. Тёмные обложки, печати, грифы секретности. — Прежде чем вынести приговор, я заказал независимую экспертизу, — продолжил Юнги, его голос оставался спокойным, методичным. — Медицинскую. Психологическую. Наркологическую. Результаты перед вами.       Главы начали листать документы. Чхве Минхо хмурился, челюсти сжаты. Со Джунхо снял очки, протер их, надел обратно, вчитываясь. Пак Чину лениво перелистывал страницы, делая вид, что ему всё равно, но его глаза быстро сканировали текст.       Минхо захлопнул папку с силой. — Я не буду читать эту макулатуру! — его голос сорвался на крик. — Ты что, совсем рехнулся, Юнги? Ты оправдываешь предательство бумажками?!       Он резко встал, сделал яростный шаг вперёд, нарушая личное пространство. — Над нами будут смеяться! Над всей корейской мафией! Скажут, что у нас дон — мягкотелый мальчишка, который…       Он не закончил.       Сокджин двигался с пугающей скоростью — в одно мгновение оказался между Минхо и Юнги. Не тронул его, просто встал так близко, что их костюмы почти соприкоснулись. Он был выше и массивнее, его тень полностью накрыла Минхо. — Шаг назад, — тихо произнёс Сокджин.       Его голос был низким, без эмоций, но в нём слышалось обещание боли. Медленной. Мучительной. Он даже руки не поднял, но вся его поза кричала об угрозе.       Минхо замер. Ярость столкнулась с инстинктом самосохранения. Он почувствовал исходящую от Сокджина волну холодной агрессии и понял — тот не станет стрелять. Он будет ломать кости голыми руками.       Охранники Минхо зашевелились, руки потянулись под пиджаки. Но Намджун, не меняя выражения лица, просто поднял раскрытую ладонь — стоять. Его люди плотнее сомкнули кольцо вокруг Юнги. — Сокджин, — спокойно произнёс Мин. — Отойди. Чхве просто эмоционален.       Сокджин медленно, на секунду задержавшись, чтобы его взгляд врезался в память Минхо, отступил на свою позицию. — Намджун, — Юнги не отводил глаз от бледнеющего Минхо. — Напомни всем, на чьей территории они находятся. — Любое оскорбление дона Мина рассматривается как объявление войны, — голос Намджуна был спокоен и тверд как сталь. — Лично ему. И мы ответим. Немедленно и без предупреждения.       Охранники Минхо медленно убрали руки из-под пиджаков. Минхо, дрожа от ярости и унижения, отступил и опустился на свой стул.       Юнги наконец сдвинулся с места. Медленно обошёл стол, останавливаясь за спиной каждого. Его присутствие ощущалось физически — давящее, неотвратимое. — Вы требуете крови. Я понимаю. Но вы требуете крови невиновного. Он остановился позади Ли Тэяна. Старик напрягся, но не обернулся. — Чимин — не предатель. Он — орудие. Орудие в руках Джеймсона. И казнить орудие вместо того, кто направил его на нас — это не сила. Это слепота. — Но закон… — начал Пак Чину. — Закон должен служить нам, а не мы — закону, — холодно перебил Юнги. — Слепое следование уставу — удел солдат. Мы — лидеры. Мы видим дальше.       Он вернулся к своему месту и наконец сел. — Я принял решение. И я его не изменю. Не из упрямства. А потому что я знаю — я прав.       Его взгляд скользнул по Минхо, задержался.       Мингю отложил папку, посмотрел на неё, затем перевёл взгляд на Юнги. Лёгкая усмешка тронула его губы. — Психологическая экспертиза не врёт, — констатировал он, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. — Настоящая, глубокая травма. Честно? Когда впервые услышал, что ты его не прикончил, подумал — всё, Юнги окончательно поехал крышей от… чувств. — Он постучал пальцем по папке. — Но это… это уже не сантименты. Это логика. Холодная, железная, неоспоримая. И, блять, вынужден признать — я с тобой согласен.       В глазах Мина, на долю секунды, мелькнула тень благодарности — едва уловимая, но они оба её заметили.       Наен кивнула, не отводя взгляда от документов: — Данные убедительные. Систематические пытки, наркотическая зависимость, угрозы. Это не оправдание, но это… контекст. — Записи с камер наблюдения, — Юнги встал, возобновляя свой медленный обход стола, — за первые три месяца показывают добровольное сотрудничество. Ошибочное, но добровольное. Чимин не отрицает этого. Затем — резкое изменение. Сопротивление. Попытки отказа, саботажа.       Он остановился у витражного окна, отодвинул тяжёлую бархатную штору. Огни Итхэвона мерцали внизу. — И тогда Джеймсон начал его ломать. Систематически. Месяц за месяцем. Посттравматическое расстройство тяжелейшей формы. Клиническая депрессия. Врач с двадцатилетним стажем работы с жертвами пыток написал, что редко встречал человека, сломленного настолько основательно. — Добровольно же начал! — вклинился Ким Донхён, его грубый голос разрезал тишину. — Сам виноват!       Юнги медленно повернулся к нему. Ухмылка сползла с лица Донхёна. — Джеймсон держал его на наркотиках, создавая физическую зависимость. Угрожал убить его близкого друга, Тэхёна — показывал фотографии слежки. Угрожал убить меня. Уничтожить весь клан Мин. Обещал ему демонический ад — вечные пытки без надежды на смерть. Его голос оставался ровным, но в нём звучала сталь. — Вы хоть раз испытывали подобный страх? Когда каждый день может стать последним? Когда ты знаешь, что твоё сопротивление убьёт не только тебя, но и всех, кого ты любишь?       Тишина. — Справедливость, — тихо произнёс Намджун, делая шаг вперёд, — Требует видеть разницу между палачом и его орудием. — И дон Мин её видит, — добавил Хосок. Но Чхве Минхо не сдавался. Он резко встал, швырнул папку на середину стола. Бумаги разлетелись. — И ты в это веришь, Мин Юнги?! — взревел он, его лицо побагровело. — Суккубы — прирождённые лжецы! Мастера иллюзий! Может, он просто очень убедительно лжёт! Обманул тебя, обманул экспертов! Мин повернулся к нему. Его лицо оставалось абсолютно бесстрастным, но в глазах появилось нечто пустое, бесконечно холодное и смертельно опасное. — Тогда докажи. Голос стал тише. Опаснее. — Докажи мне, Чхве Минхо, что он смог обмануть наркологов с двадцатилетним стажем. Психологов, видевших сотни жертв. Камеры наблюдения. Медицинское оборудование, фиксирующее химию крови. Он сделал шаг к Минхо. — Докажи, что он настолько гениален. Прямо сейчас. Минхо открыл рот. Закрыл. Челюсти напряглись. Он молчал, не в силах выдержать этот взгляд. — Вот именно. Юнги вернулся к своему месту. — Допустим, ты прав, — медленно произнёс Ли Тэян, складывая руки на столе. — Но факт остаётся фактом — люди погибли. Твои люди. Хорошие солдаты. Их кровь кричит об отмщении. — Да, — кивнул Юнги. Что-то болезненное промелькнуло в его глазах, но было тут же погашено. — Люди погибли. Верные, преданные люди. Их смерть лежит на мне тяжёлым грузом. Он положил ладони на стол, наклонился вперёд, доминируя над пространством: — Но вопрос не в том, кто нажал на курок. Вопрос — кто истинно виноват в их смерти?       Он медленно обошёл стол, остановился напротив Тэяна. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. — Тот, кого пытали месяцами, держали на наркотиках, заставляли угрозами? — шёпот, но слышный в каждом углу. — Или тот, кто его пытал, держал, использовал как разменную монету?       Тэян опустил глаза, разглядывая узоры на столешнице.       Юнги выпрямился. За его спиной Джин положил руку на стол — молчаливая демонстрация силы. Хосок выпрямил плечи, скрестил руки. Намджун сделал едва заметный шаг ближе. — Я не прощаю Джеймсона, — в голосе Мина впервые прозвучала живая эмоция — холодная, всесокрушающая ярость. — Он заплатит. За каждую каплю крови. За каждую смерть. За каждую слезу. Костяшки пальцев побелели, сжимая спинку стула: — Но я не стану казнить жертву вместо палача. Это не слабость. Это и есть справедливость. — Красивые слова, Мин, — усмехнулся Пак Чину, вращая стакан. — Но наш мир не знает такой справедливости. Наш мир знает силу. Страх. Репутацию. А твоё решение многие воспримут как слабость. — Моё решение показывает, что я отличаю врагов от их жертв, — резко парировал Юнги. — Что у меня есть принципы, которые я не переступлю ради политической выгоды. И что моя месть всегда точечна и обоснованна. — Принципы?! — Ким Донхён фыркнул. — Мы главы кланов, а не святые! Принципы — роскошь! Наш хлеб — сила и страх!       Юнги посмотрел на него. Просто посмотрел. Смех застрял в горле Донхёна. Он сглотнул, уставился в стакан.       Затем Мин произнёс, и его голос стал настолько тихим, что все подались вперёд: — Мой отец… тоже так думал.       В комнате воцарилась мертвая тишина. Кто-то резко вдохнул. Упоминание Мин Кёнсу действовало как удар током. — Мой отец убивал всех, кто вызывал у него малейшие подозрения. Руководствовался лишь страхом и паранойей. Убивал без разбора. Женщин, стариков, детей. Ради «силы». Ради «страха». Он медленно обвёл их взглядом: — Знаете, чем он закончил? Никто не ответил. — Умер в одиночестве, — прошептал Юнги. — В роскошном особняке, полном призраков. Его ненавидели даже те, кто давал клятву верности. На похоронах никто не плакал. Стояли у гроба и считали секунды, чтобы поскорее уйти. У него не было ни друзей, ни любви, ни уважения. Только страх. И этот страх съел его изнутри.       Он подошёл к портрету отца над баром. Остановился, глядя на жёсткое, безжалостное лицо, на глаза без тепла. Несколько секунд он просто стоял, глядя на портрет. В комнате было слышно только тиканье часов да далёкие ноты Бетховена.       Затем Юнги медленно повернулся к собравшимся. В свете люстры его лицо казалось высеченным из мрамора. — Я не повторю его путь. Каждое слово падало с весом приговора. — Клан Мин при мне будет основываться не только на страхе. Но и на справедливости. На лояльности, которую дарят, а не вырывают силой. На уважении, которое заслуживают делами, а не наследием.       Наен смотрела на него, и в её обычно ироничных глазах теплилось что-то похожее на одобрение. Мингю медленно, осознанно кивнул. Даже расчётливый Со Джунхо задумался, потирая переносицу.       Но Чхве Минхо не сдавался. Он ударил кулаком по столу, хрустальные стаканы задребезжали. — Это прекрасно звучит! Высокие идеалы! Но что подумают другие кланы?! Что скажут наши люди?! Что дон Мин стал мягким! Что ему можно изменить! Что его можно предать!       Тишина, воцарившаяся после этих слов, была абсолютной.       Мин медленно, как механизм, повернулся к нему. Его движения были плавными, неторопливыми. Он не произнёс ни слова. Просто начал идти. Шаг. Ещё один. Звук ботинок на мраморе эхом разносился в тишине.       Минхо побледнел, осознав, что зашёл слишком далеко. Он попятился, но стул оказался за спиной. Юнги остановился прямо перед ним. Так близко, что Минхо почувствовал запах его одеколона и сигарет.       Затем Мин медленно, почти нежно, поднял руку и взял Минхо за подбородок. Пальцы сомкнулись с достаточной силой, чтобы тот не мог отвернуться. Он приподнял его лицо вверх, как учитель, отчитывающий непослушного ребёнка.       Воздух стал густым. Кто-то нервно сглотнул. — Повтори, — произнёс дон Мин настолько тихо, что слова едва долетели до остальных, но каждый их услышал. — Повтори мне в лицо, Чхве Минхо, что меня можно предать.       Пальцы чуть сильнее сжали подбородок. Не больно. Но унизительно. Демонстративно. Публично.       Минхо пытался отвести взгляд, но не мог. Пальцы держали его лицо, заставляя смотреть в эти холодные, бездонные глаза. — Я… — голос Минхо дрогнул. — Я не это имел в виду… — Нет, — шепот Юнги стал еще тише, еще опаснее. — Ты именно это и имел в виду.       Юнги продолжал держать подбородок Минхо. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, но в глазах плясал безжалостный огонь. — Так вот, послушай меня очень внимательно, — прошептал он, и каждое слово резало, как лезвие бритвы. — Меня нельзя предать. Потому что тот, кто попытается… не доживет до следующего рассвета. Не его клан. Не его семья. Не его наследие. Ничего.       Он медленно разжал пальцы, отпуская подбородок Минхо. — Я не простил Чимина, — голос Юнги оставался тихим, но каждое слово било точно в цель. — Он жив. Но он будет платить. Всю свою оставшуюся жизнь он будет работать на клан, искупая свою вину. Каждый его день будет напоминанием о том, что он совершил. И это, поверьте, куда страшнее быстрой смерти.       Только теперь он сделал шаг назад.       Минхо, дрожа от ярости, унижения и страха, опустился на стул. Его лицо горело от стыда — его, закалённого военного, только что публично поставили на место как неразумного мальчишку. — А репутация клана? — спросил Со Джунхо, снова снимая и протирая очки, стараясь говорить максимально нейтрально. — Твоя личная репутация, дон Мин? Её ведь могут попытаться оспорить.       Мин медленно повернулся к нему. В его глазах вспыхнуло что-то древнее и холодное, отчего у прагматика Джунхо похолодело внутри. — Репутацию, — тихо произнёс Мин, — Можно восстановить. Душу — нет.       Он прошёл к окну, отодвинул тяжёлую штору. Огни ночного города мерцали внизу, ничего не подозревая. — Через пять дней наступает полнолуние. — И? — Пак Чину поднял бровь, его тон был скептическим. Мин обернулся, и в его глазах пылал ад. — И Джеймсон планирует призвать Наамодея. Тишина. Затем — взрыв. — Наамодея?! — Ли Тэян откинулся на спинку стула, его лицо исказилось в недоверчивой усмешке. — Демон-разрушитель? Юнги, это же легенда! Сказка, которой пугают детей! — Бред, — фыркнул Ким Донхён. — Ты хочешь, чтобы мы поверили в какую-то мифологическую чушь? — Где доказательства? — Со Джунхо надел очки обратно, его взгляд стал острым, внимательным. — Потому что это звучит как отчаянная попытка отвлечь нас от темы Чимина. Чхве Минхо расхохотался — грубо, издевательски: — Вот оно что! Сначала бумажки про «травму», теперь истории про демонов! Может, ещё про драконов расскажешь, Мин? Юнги не шевельнулся. Он просто смотрел на них — спокойно, выжидающе. Давая им выговориться. Затем, когда смех Минхо затих, он произнёс одно слово: — Намджун. Намджун шагнул вперёд, достал из портфеля ещё одну папку — более тонкую, но опечатанную красной печатью. Разложил перед каждым. — Три недели назад, — начал Юнги, его голос был методичным, как в сводке разведки, — наша информационная сеть перехватила зашифрованную переписку между Джеймсоном и его контактами в Underworld. Ключевые слова: «Наамодей», «полнолуние», «ритуал призыва». — Переписка может быть подделкой, — возразил Пак Чину, но уже открывал папку. — Две недели назад, — продолжил Юнги, не обращая внимания на возражение, — мы обнаружили серию убийств. Семь жертв. Все — демоны низшего ранга. Все — убиты ритуально, их кровь собрана. Фотографии перед вами.       Ли Тэян открыл папку, побледнел, глядя на изображения. Тела, разложенные в форме пентаграммы, руны, начертанные кровью. — Это… — он сглотнул. — Это же древний ритуал жертвоприношения. Подготовительный этап для… — Для крупного призыва, — закончил Юнги. — Наамодей требует семь демонических жизней в качестве «ключа». Джеймсон собирает этот ключ. — Неделю назад, — Намджун достал из папки фотографию здания, — Мы засекли активность в заброшенном храме на окраине Сеула. Старое святилище, построенное ещё в период Чосон. Наши люди провели разведку. Внутри — алтарь, свежие руны на стенах, следы подготовки к ритуалу. Фотографии пошли по кругу. Со Джунхо вгляделся в снимки, его лицо стало серьёзным. — Руны подлинные, — медленно произнёс он. — Древние. Призывные. — Это всё косвенные улики! — Минхо швырнул фотографию на стол. — Может, это просто психопат убивает демонов! Может, Джеймсон играет в какую-то игру, пугая нас! — Три дня назад, — голос Юнги стал тише, жёстче, — Джеймсон похитил Хана Дживу. Вам это имя знакомо? Несколько человек переглянулись. Пак Чину кивнул: — Шаман. Очень сильный. Работал на нейтральной территории, никому не подчинялся. — Работал, — подчеркнул Мин. — Вчера мы нашли его тело. Или то, что от него осталось. Его магическая сила была… извлечена. Полностью. Он достал ещё одну фотографию, положил на стол. Даже закалённые главы кланов отшатнулись. — Наамодея нельзя просто призвать, — Юнги обвёл их взглядом. — Для его призыва нужна чудовищная магическая энергия. Энергия мощного шамана — последний компонент ритуала. Тишина стала гнетущей. — У Джеймсона есть всё, — продолжил Мин. — Кровь семи демонов. Энергия шамана. Место силы. И через пять дней — полнолуние, когда грань между мирами истончается.       Он положил ладони на стол, наклонился вперёд: — Если он преуспеет… Наамодей сожжёт Сеул дотла за одну ночь. Затем — остальную Корею. А потом, возможно, и дальше. Ваш бизнес. Ваши семьи. Ваши кланы. Всё превратится в пепел и руины. — Но это же… — Ли Тэян провёл рукой по лицу. — Наамодей — это не просто демон. Это катастрофа планетарного масштаба. Последний раз его видели во времена падения Древнего Рима. Целые города исчезли за ночь. — Именно, — кивнул Юнги. — И Джеймсон хочет выпустить это на свободу. Здесь. Сейчас. — Но зачем?! — Ким Донхён стукнул кулаком по столу. — Какого хрена?! Он же сам сгорит вместе со всеми! — Нет, — тихо произнесла Наен. Все повернулись к ней. Она смотрела в свою папку, её лицо было мрачным. — Наши источники в его окружении… Джеймсон верит. По-настоящему верит. Он считает, что Наамодей не просто уничтожит мир. Он его «очистит». От слабых. От недостойных. — Она подняла взгляд. — И что те, кто истинно верят в демона, кто готовы служить ему… воскреснут из пепла. Новый мир. Новый порядок. — Бред сумасшедшего, — пробормотал Со Джунхо. — Бред, ставший религией, — поправил Мингю. — Джеймсон собрал вокруг себя культ. Фанатиков, верящих, что Наамодей вернёт им всё потерянное. Власть. Деньги. Даже… — он помедлил, — даже мёртвых. — Мёртвых? — переспросил Ли Тэян. — У Джеймсона был брат, — тихо произнёс Юнги. — Младший. Три года назад я лично казнил его. Несколько глав переглянулись. Чхве Минхо прищурился: — За что? Мин повернулся к нему, и в его глазах была ледяная пустота: — Он пытался изнасиловать ребёнка. На моей территории. В моём клубе. — Голос был абсолютно ровным, без эмоций. — Я дал ему ровно десять секунд объяснений. Его слова меня не убедили. Даже Минхо промолчал. Это был закон, который не оспаривал никто — дети были неприкосновенны. — С тех пор Джеймсон изменился, — продолжил Юнги. — Стал одержим идеей воскрешения. Наамодей — его последняя надежда вернуть брата. И он готов сжечь весь мир ради этого. Пак Чину медленно кивнул: — Фанатизм, замешанный на горе и вине. Самый опасный вид безумия. Тишина стала гнетущей, но теперь в ней было понимание. — Он не просто хочет мести, — продолжил Мин. — Он хочет стать пророком нового мира. Правой рукой демона-бога. И он готов сжечь этот мир дотла, чтобы получить то, что обещает ему Наамодей. Мингю кивнул, его лицо было мрачным: — Наша информационная сеть тоже засекла активность. Джеймсон покупает редкие артефакты через чёрный рынок. Древние тексты о призыве. Ритуальные ножи. Всё указывает на масштабный призыв. — Он посмотрел на Юнги. — Мы хотели поднять этот вопрос сегодня, но ты нас опередил. Наен добавила: — Мои хакеры перехватили переписку между контактами Джеймсона. Кодовое название операции — «Последний рассвет». — Она усмехнулась без юмора. — Довольно красноречиво. Со Джунхо снял очки, протёр их, задумчиво уставился в пространство: — Если это правда… если Джеймсон действительно близок к завершению ритуала… У нас нет выбора. Мы должны его остановить. — Даже если это один шанс из ста, — добавил Пак Чину, его обычная развязность исчезла, — Мы не можем рисковать. Ставки слишком высоки. Ли Тэян тяжело вздохнул, сложил руки на столе: — Ладно. Допустим, мы тебе верим. Что ты предлагаешь? Юнги выпрямился. Его лицо было жёстким, решительным: — Мы штурмуем храм до полнолуния. Уничтожаем алтарь. Убиваем Джеймсона. Навсегда. — Это самоубийство, — Минхо покачал головой. — Храм на его территории. Он будет защищён. — Поэтому я прошу помощи всех кланов, — Мин обвёл их взглядом. — Объединённая сила. Одна операция. Одна цель. — А что с Чимином? — спросил Ким Донхён. — Он участвует? Юнги помедлил, затем кивнул: — Он знает планировку убежищ Джеймсона лучше, чем кто-либо. Его информация критически важна. — Значит, предатель поможет нам убить того, кому он служил, — Минхо усмехнулся. — Ирония. — Он не служил, — холодно парировал Юнги. — Его использовали. Разница. Наен встала, разгладила платье: — Клан Ким предоставит всю разведданные, которые у нас есть. Планы, схемы, слабые места в обороне Джеймсона. Мингю поднялся рядом с ней: — И наши лучшие бойцы. Это того стоит.       Один за другим начали подниматься остальные. Со Джунхо. Пак Чину. Ким Донхён. Ли Тэян. Нехотя, под тяжестью обстоятельств, но поднимались.       Остался только Чхве Минхо. Он сидел, сжав челюсти, глядя в стол. — Минхо, — тихо произнёс Юнги. — Ты можешь ненавидеть меня. Можешь считать меня слабым, мягкотелым, каким угодно. Но если мы не остановим Джеймсона… не останется ни тебя, ни меня, ни наших кланов. Останется только пепел.       Минхо медленно поднял голову. В его глазах всё ещё тлела злость, но теперь к ней примешивалось что-то ещё — осознание масштаба угрозы.       Он резко встал. — Клан Чхве поддержит тебя в этой операции, — выдавил он сквозь зубы. — Но это не значит, что я одобряю твоё решение насчёт суккуба. — Мне не нужно твоё одобрение, — холодно ответил Мин. — Мне нужны твои люди и оружие. Он выпрямился, обвёл всех тяжёлым взглядом: — У нас есть пять дней. Намджун передаст каждому из вас зашифрованные сообщения с деталями операции. План. Координаты. Время. Роли. — Его голос стал жёстче. — Всё строго конфиденциально. Если информация утечёт к Джеймсону, мы все мертвы. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Поэтому послушайте меня очень внимательно. Юнги медленно прошёлся вдоль стола, его взгляд задерживался на каждом лице. — Если кто-то из вас струсит. Если кто-то саботирует операцию. Если кто-то, не дай бог, встанет на сторону Джеймсона, поверив в его бред про «новый мир»… — Его голос стал тише, но от этого страшнее. — Я найду вас. Я найду ваши семьи. Всех, кого вы любите. И вы будете молить о смерти задолго до того, как я её даю. Тишина стала абсолютной. Даже Минхо не шевельнулся. — Это не просто война кланов, — продолжил Мин. — Это выживание. Всех нас. И предательство в этой ситуации — это не политика. Это приговор всему живому в этом мире. Он вернулся к своему месту, положил ладони на спинку стула: — Через пять дней я лично покажу всему Сеулу, что происходит с теми, кто действительно заслуживает смерти. Публично. Жестоко. Так, чтобы весь мир запомнил. — Пауза. — Джеймсон умрёт. Медленно. И все увидят разницу между тем, как клан Мин относится к жертвам… и к настоящим врагам. Намджун шагнул вперёд, его голос был деловым: — В течение часа каждый из вас получит зашифрованное сообщение. Код доступа придёт отдельно. Изучите план. Подготовьте своих людей. Вопросы — только через защищённые каналы. Юнги направился к двери, его команда последовала за ним. У самого порога он остановился, не оборачиваясь: — И еще. Если кто-то тронет Чимина без моего приказа… — его голос стал тише, опаснее, — Война с Джеймсоном покажется вам детской забавой по сравнению с тем, что я обрушу на ваш клан. Это будет не война. Это будет личное мщение.       Он вышел. Массивная дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком.       В коридоре Хосок первым не выдержал, широко улыбаясь: — Хён, это было… я никогда не видел их такими прибитыми! — Момент с подбородком Минхо, — Джин усмехнулся, — Войдёт в историю. Я ещё не видел, чтобы закалённый военный так быстро вспомнил о хороших манерах. — А момент с отцом… — Намджун покачал головой. — Воздух резать можно было. Мастерский ход. Юнги не ответил. Его лицо оставалось маской, но уголок рта чуть дрогнул. — Ты доказал им, кто здесь истинный дон, — с чувством произнес Намджун. — Не по титулу. По праву. Мин остановился у выхода. Повернулся к ним, и в его глазах появилась тень теплоты: — Спасибо.       Они вышли на улицу. Холодный ветер ударил в лица, трепля полы пальто. Где-то вдалеке смеялись пьяные туристы, гремела музыка из баров Итхэвона. Жизнь продолжалась, не подозревая о том, что творится в её теневой стороне.       Юнги достал сигарету. Щелчок зажигалки. Глубокий вдох. Он выпустил струю дыма в ночное небо. Внутри всё еще бушевала буря — сомнения, страх, тяжесть ответственности. Но снаружи была только ледяная, отполированная маска дона клана Мин. Потому что так было надо. Любая слабость могла стоить жизней. Самая трудная часть — политическая битва — была позади. Теперь оставалось остановить конец света и убить Джеймсона…       Юнги сделал последнюю затяжку, выпустил дым в небо и позволил себе тонкую, едва заметную улыбку. — Дон Мин, — неожиданный голос Мингю, низкий, спокойный.       Юнги обернулся. Они стояли на ступенях «La Stella», чуть в стороне от выхода, где свет фонаря падал на них под углом, превращая их силуэты в картину из noir-фильма.       Мингю выглядел безупречно, как всегда. Длинное чёрное пальто из кашемира, идеально скроенное по фигуре, тёмно-серый костюм-тройка под ним, белая рубашка расстёгнута на одну пуговицу — ровно настолько, чтобы не выглядеть формально. Волосы уложены назад с лёгкой небрежностью, дорогие часы на запястье поблёскивали в неоновом свете. Он выглядел как скульптура, как кто-то, кого можно поставить на обложку журнала и подписать: «Власть».       Наен стояла рядом с ним, положив руку ему на предплечье. Она была одета строже — чёрный брючный костюм с острыми плечами, шёлковая блуза глубокого винного оттенка, тонкий золотой чокер на шее. Волосы собраны в гладкий низкий хвост, макияж минималистичный, но безупречный. Её кошачьи глаза, подведённые тонкой стрелкой, смотрели на Юнги с чем-то похожим на беспокойство. — Поедешь с нами? — спросила она, и в её голосе не было обычной иронии. Только мягкость. Юнги выдохнул дым, прищурившись: — Куда? — К нам, — Мингю сунул руки в карманы пальто, слегка наклонив голову. — Поговорить. Наедине. — У тебя завтра куча дел, понимаю, — добавила Наен, делая шаг ближе. — Но сегодня… сегодня ты можешь выдохнуть. Хотя бы на час.       Мин посмотрел на них — на их лица, знакомые до боли, на то, как Мингю стоял чуть защитно, как Наен смотрела с той самой заботой, которую они никогда не показывали публично.       За его спиной Намджун, Джин и Хосок остановились у машины, ожидая. Намджун поймал его взгляд, чуть кивнул — иди, хён, ты заслужил. — Один час, — наконец произнёс Юнги, бросая окурок на мокрый асфальт и раздавливая его носком ботинка. Наен улыбнулась — не своей обычной острой улыбкой, а чем-то тёплым. — Один час, — согласилась она. Мингю развернулся, указывая подбородком на их серебристый Maybach, припаркованный неподалёку: — Тогда пошли. Пока ты не передумал.       Юнги посмотрел на ночной Сеул, на его огни, на бесконечную суету внизу. Затем последовал за ними. Может быть, на один час он мог позволить себе не быть доном клана Мин. Может быть, на один час он мог просто… дышать.       Дверь Maybach закрылась с тихим, дорогим щелчком, отсекая внешний мир. Внутри пахло кожей, дорогими духами Наен и едва уловимым послевкусием сигарет. Тонированные стекла превратили салон в кокон — темный, интимный, изолированный от суеты ночного Сеула.       Мингю сел за руль, Наен устроилась сзади, похлопав по сиденью рядом с собой. Мин скользнул внутрь, и она сразу придвинулась ближе — не вызывающе, просто… близко. Как раньше. Двигатель завелся с тихим мурлыканьем, и машина плавно тронулась с места. — Музыку? — спросил Мингю, не оборачиваясь, его пальцы уже скользили по сенсорному экрану. — Что-нибудь медленное, — отозвалась Наен, доставая из сумочки тонкий золотой портсигар.       Первые ноты «Wicked Game» Криса Айзека наполнили салон — низкие, тягучие, пропитанные меланхолией. Мингю прибавил громкость, и бас завибрировал где-то в груди.       Наен открыла портсигар, протянула Юнги тонкую сигарету. Он взял её, и она чиркнула зажигалкой, прикуривая сначала его, потом себе. Оранжевый огонёк на мгновение осветил её лицо — острые скулы, прищуренные глаза, лёгкую улыбку. — Не думала, что ты согласишься, — тихо сказала она, выпуская дым к потолку. — После такого вечера обычно хочется в одиночество. — Может, устал от одиночества, — так же тихо ответил Юнги.       Её рука легла ему на бедро — не эротично, просто… там. Тепло сквозь ткань брюк. Пальцы слегка сжались, отпустили, начали медленно поглаживать. Успокаивающе. Привычно.       Город плыл за окнами размытыми золотыми нитями. Неоновые вывески, фонари, редкие машины — всё превратилось в абстракцию. Здесь, в этом тёмном коконе с музыкой и дымом, время текло по-другому. — Ты был великолепен, — Мингю посмотрел в зеркало заднего вида, их взгляды встретились. — Когда взял Минхо за подбородок… Чёрт, я думал, он обоссыт свой Armani.       Наен тихо рассмеялась, её пальцы продолжали медленный, кружащий танец по его ноге — вверх к колену, вниз к бедру, снова вверх. — Ты напомнил мне, почему мы когда-то…       Она не закончила, но и не нужно было.       Мин затянулся, выдохнул дым. Его голова откинулась на подголовник, глаза прикрылись. Наен придвинулась ещё ближе, её плечо прижалось к его плечу, голова слегка склонилась к нему. Он чувствовал запах её духов — что-то терпкое, с нотами сандала и ванили. — Пять лет назад ты бы вышвырнул Минхо в окно, не задумываясь, — тихо произнесла она. — А сегодня… ты его унизил, но оставил живым. Ты меняешься, Юнги. К лучшему. — Или к худшему, — пробормотал он. — В нашем мире доброта — слабость. — Хуйня, — отрезал Мингю, поворачивая руль. — В нашем мире слабость — это предсказуемость. А ты сегодня был непредсказуем. Это и есть сила. Юнги прищурился, глядя в окно. Улицы стали незнакомыми — не тот район, куда они всегда ехали. — Мы не в Каннам, — констатировал он. — Наблюдательный, — усмехнулась Наен, её пальцы продолжали медленно поглаживать его ногу. — Мы купили вторую квартиру. Месяц назад. — Захотелось перемен, — добавил Мингю, его глаза встретились с Юнги в зеркале. — И показать её хотим именно тебе. Первому. Юнги чуть приподнял бровь: — Я польщён. — И должен быть, — Наен тихо рассмеялась. — Ты единственный, кроме нас, кто увидит её в первый месяц.       Машина свернула в подземный паркинг — пустой, тихий, залитый холодным белым светом. Maybach остановился у лифта.       Их квартира была на тридцатом этаже — пентхаус с панорамными окнами, открывающими вид на весь южный Сеул. Ночной город простирался внизу как россыпь бриллиантов на чёрном бархате, река Хан вилась тёмной лентой, мосты светились гирляндами огней.       Внутри — минимализм и роскошь. Полированный бетон, тёмное дерево, дизайнерская мебель. Огромный серый диван, стеклянный стол, на стенах — современное абстрактное искусство. В углу стояла коллекция виниловых пластинок и старый проигрыватель. Всё было выдержано в тёмных, глубоких тонах — графит, антрацит, чёрный.       Мингю сбросил пальто на спинку кресла, расстегнул ещё одну пуговицу на рубашке, закатал рукава. Наен скинула туфли, распустила волосы — они волной упали на плечи, и она провела по ним рукой, массируя затылок. — Виски? — спросила она, направляясь к бару. — Что-нибудь покрепче, — ответил Юнги, стягивая галстук и бросая его на диван.       Девушка усмехнулась, доставая из нижнего ящика бутылку Macallan 25. Мингю тем временем копался в деревянной коробке на журнальном столике, доставая косяк — уже скрученный, ровный. — Наен заготовила утром, — пояснил он, подмигнув. — Она всегда знает, когда будет тяжёлый день.       Мин опустился на диван, откинулся назад, закрыл глаза. Он слышал, как позвякивают стаканы, как Наен наливает виски, как чиркает зажигалка.       Затем она села рядом, протянула ему стакан — тяжёлый, хрустальный, янтарная жидкость мерцала в приглушённом свете. Мингю устроился с другой стороны, затянулся косяком, выдохнул сладковатый дым. — За выживших, — Наен подняла свой стакан. — За тех, кто не сломался, — добавил Мингю.       Они выпили. Виски обжёг горло, разлился теплом в груди. Мингю передал косяк Юнги, и тот молча затянулся — глубоко, позволяя дыму заполнить лёгкие, задержал, выдохнул.       Несколько секунд они просто сидели в тишине. Только далёкий гул города за окнами, тиканье настенных часов, их дыхание. — Так, — Наен повернулась к нему, подобрав ноги под себя. — Поговорим. Потому что ты не сюда пришёл молчать. Юнги передал косяк Мингю, откинулся, уставившись в потолок. — О чём говорить? — О Чимине, — спокойно сказал Мингю. — О том, что ты творишь. О том, что чувствуешь. — Я его защищаю. Разве этого недостаточно? — Юнги, — Наен положила руку ему на запястье, сжала. — Ты не просто его защищаешь. Ты рискуешь всем. Репутацией. Союзами. Собственной жизнью, если Минхо совсем озвереет. — Он невиновен. — Мы знаем, — мягко произнёс Мингю. — Мы прочли документы. Но, хён… вопрос не в том, виноват он или нет. Вопрос — готов ли ты платить за него такую цену? Юнги молчал. Наен вздохнула, отпила виски. — Ты его любишь, — это был не вопрос. — Я… — Не ври, — она усмехнулась. — Ты никогда не врал нам. Даже когда было проще. Мин выдохнул, провёл рукой по лицу. — Не знаю. Может быть. Наверное. Я… запутался. — Он сжал стакан сильнее. — Он предал меня во всех смыслах. И я узнал об этом только пару дней назад. Всё разом. Наен и Мингю переглянулись, но не перебили. — Когда мне доложили о передаче информации Джеймсону, я начал копать, — продолжил Юнги, голос стал глуше. — И выяснилось… что Чимин изменял мне. С Джеймсоном. Его пальцы побелели, сжимая стакан. — Мы тогда просто начали жить вместе. Официально ничего не обещали друг другу. Он суккуб, я… я понимал, что у него есть потребности. Физиология. И формально… формально он имел право делать что хотел. Мы ничего друг другу не были должны. Он замолчал, затянулся косяком. — Но, блять, зачем было спать параллельно с нами обоими? — В голосе прорвалась боль. — Он прекрасно знал, какие отношения у меня с Джеймсоном. Что мы враги. Что между нами кровь, территория. И он… он выбрал именно его. Из всех людей в Сеуле — именно моего врага. Мин выдохнул дым, глядя в потолок. — Я не знал. Все эти месяцы не знал. Чимин скрывал. А Джеймсон… — Горькая усмешка. — Джеймсон играл в долгую. Соблазнял его. Втирался в доверие. Собирал информацию. Готовил почву. И когда пришло время — затянул петлю. Угрозы, шантаж, наркотики. Пауза. — Так что когда четыре дня назад мне сказали, что Чимин предатель… я узнал сразу две вещи. Что он передавал данные врагу. И что он спал с этим врагом, пока жил со мной. — Голос сломался. — И я… я не выдержал. Сорвался. Весь гнев, вся боль, всё предательство… — Чёрт, — тихо выдохнул Мингю. — Поэтому так сложно, — продолжил Юнги. — Где заканчивается его вина и начинается манипуляция Джеймсона? Изменял ли он мне по своей воле или уже тогда попал в ловушку? Я не знаю. И это… это сводит с ума. Он замолчал, затянулся косяком. — Когда ты узнал о предательстве с данными, — тихо спросила Наен, — что ты почувствовал первым делом? Юнги застыл. Пепел с косяка упал на ковёр, но он не заметил. — Ярость, — прошептал он. — Холодную. Всепоглощающую. И под ней… страх. Что я ничего не значу. Что меня так легко предать. Что я… недостаточно хорош, чтобы за меня держались. — Хён… — начал Мингю. — Я знаю, что это иррационально, — перебил Мин. — Но в тот момент… голос отца был громче разума. «Слабак. Позволил себя использовать. Позволил предать.» — И ты хотел заглушить этот голос, — закончила Наен. Юнги кивнул, не глядя на них. — Но ты видел его глаза, — тихо сказал Мингю. — Видел, что от него осталось. И не смог нажать на курок. — Ты бы смог? — спросил Юнги. Мингю и Наен переглянулись. Она положила голову ему на плечо, и он обнял её за талию. — Нет, — честно сказал Мингю. — Если бы это была Наен… я бы не смог. — Поэтому мы тебя и поддержали, — добавила Наен. — Потому что понимаем. Она взяла косяк у Мингю, затянулась, протянула Юнги. — Но, Юнги… ты должен понимать одну вещь. Ты дал ему шанс. Дал, несмотря ни на что. А дальше… дальше решать ему. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, — она придвинулась ближе, её лицо было серьёзным, — что ты сделал свой выбор. Ты выбрал его защитить, дать второй шанс. Но он… он должен доказать, что достоин. Не словами. Делами. — Он сломлен, Наен. Ты видела заключение. — Видела. Поэтому он должен собрать себя. Найти в себе силы. Потому что ты, Юнги, не можешь вечно стоять между ним и целым миром. Рано или поздно он должен встать рядом с тобой. Иначе… — Иначе ты утонешь, спасая того, кто даже не пытается плыть, — закончил Мингю.       Его слова повисли в воздухе.       Юнги сделал ещё одну затяжку, передал косяк обратно. Голова начала кружиться — приятно, легко. Углы комнаты смягчились, напряжение отпускало. — Я не могу его бросить, — тихо сказал он. — Но я… — Голос сорвался. — Я причинил ему реальную боль. Когда узнал о предательстве. Наен и Мингю молча ждали. — Когда я понял, что Чимин передавал информацию… — Мин выдохнул дым, глядя в потолок. — Я нашел его. И избил. — Слова давались с трудом, словно вырывал их из груди. — Так сильно, что он сейчас в больнице. Сломанные рёбра. Сотрясение. Внутреннее кровотечение. Его руки задрожали, и он сжал их в кулаки. — Я помню каждый удар. Помню, как он умолял остановиться. Как кричал, что его заставили, что он не хотел… А я… — Юнги провёл рукой по лицу. — Я не слушал. Голос отца в моей голове кричал громче. «Слабость», «предательство», «смерть предателям». И гордость. Чёртова гордость и ярость заглушили разум. Возможность того, что он мог быть под давлением… я даже не рассматривал. Просто бил. И бил. И бил.       Тишина стала оглушающей.       Мингю стиснул челюсти, его рука замерла со стаканом на полпути ко рту. Наен закрыла глаза на мгновение, выдохнув долго и тяжело. — Блять, Юнги, — тихо, почти на выдохе, произнёс Мингю. — Это… — Я знаю, — перебил его Юнги, и в его голосе была боль. — Я хотел пристрелить его дважды. Он замолчал, закрыв глаза. — На следующий день я заказал экспертизу. Психологическую, медицинскую, наркологическую. Хотел… доказать себе, что был прав. Что Чимин — лжец. Манипулятор. — Горькая усмешка исказила его лицо. — Через два дня пришли результаты. И я понял, что чуть не убил жертву. Человека, которого пытали месяцами. Которого ломали. И вместо того, чтобы защитить его… я сам стал его палачом. Наен медленно поставила свой стакан на стол. Её рука дрожала едва заметно. — Ты… ты пошёл к нему? После результатов? — спросила она тихо. — Да. — Юнги снова сделал затяжку, дым вышел неровно. — Он наверное боится меня теперь. Я видел его глаза, когда вошёл в палату. Он сжался. — Голос сломался. — Он боится меня больше, чем Джеймсона. Потому что Джеймсон — враг. А я… я должен был быть тем, кто защищает. Но я предал это доверие. Наен взяла его за подбородок, заставив посмотреть на неё. Её глаза были влажными, но взгляд твёрдым: — Ты поступил ужасно. Просто отвратительно. — Она не смягчала слова. — Но ты осознал её. Ты заказал экспертизу. Ты защитил его перед всеми кланами сегодня, рискуя всем. Ты пытаешься исправить, — девушка погладила Мина по щеке, — Моя мать говорила мне одну вещь, когда я была маленькой. «Наен-а, люди не делятся на хороших и плохих. Они делятся на тех, кто пытается быть лучше, и тех, кто сдался». — Её глаза встретились с глазами Юнги. — Ты не сдался. Ты пытаешься. И это… это всё, что можно требовать от человека с твоим прошлым. Мингю кивнул, его голос был мягким, но веским: — В нашем мире легко стать чудовищем, Юнги. Насилие, кровь, предательство — это наша повседневность. Мы все балансируем на краю. — Он сделал паузу. — Но разница между твоим отцом и тобой в том, что он никогда не сомневался. Никогда не останавливался, чтобы спросить себя: «А прав ли я?». А ты… ты остановился. Посмотрел на то, что сделал, и ужаснулся. Это и есть человечность.       Юнги не ответил. Он просто кивнул, уронив голову.       Несколько минут они сидели в тишине. Тяжёлой, густой, но не давящей. Просто… были рядом.       Мингю первым нарушил молчание, отпив остатки виски: — Ты знаешь, что мы с тобой. Что бы ни случилось. — Даже если я облажался по полной? — Мин попытался усмехнуться, но вышло криво. — Особенно тогда, — Наен сжала его руку. — Но сейчас, Юнги… не сгори дотла, пытаясь согреть Чимина. Береги себя тоже. Её глаза были серьёзными, тёплыми. Мингю чуть сжал его плечо сильнее. — Ты имеешь право на счастье, хён. Даже в нашем мире. — Счастье, — Юнги усмехнулся горько. — Что это вообще такое? — Вот это, — девушка провела рукой вокруг. — Когда ты можешь выдохнуть. Когда тебя не осуждают. Когда ты не играешь роль. Когда можешь быть просто… собой. Со всеми ошибками и болью.       Она встала, плавно, словно танцуя, сходила к проигрывателю. Пластинка легла на вертушку, игла нашла дорожку. Через мгновение комнату наполнили медленные, тягучие ноты «The Night We Met» Lord Huron.       Мингю допил виски, откинулся на спинку дивана, вытянул ноги, закрыл глаза. Наен вернулась, но не села. Она легла на ковёр перед диваном, вытянувшись, протянув руку Юнги. — Иди сюда. Просто полежи с нами. Тебе не нужно больше ничего говорить.       Юнги колебался секунду, затем сполз с дивана. Лёг на спину рядом с ней. Девушка подложила ему руку под голову, её пальцы нежно коснулись его волос. Мингю спустился с дивана, устроился с другой стороны, положив руку на грудь Юнги — не давяще, просто… там. — Знаешь, — тихо произнесла Наен, глядя в потолок, — Самые сильные отношения рождаются не из идеальных историй. Они рождаются из того, что люди прошли сквозь ад… и всё равно выбрали остаться. — Не потому что было легко, — добавил Мингю. — А потому что это было важнее, чем боль. Важнее, чем страх. Важнее, чем гордость.       Они лежали втроём, уставившись в потолок, где игра света и теней от города за окном создавала причудливые, медленно движущиеся узоры. Музыка текла вокруг них, обволакивая, убаюкивая.       Пальцы Мингю медленно скользнули по волосам Юнги — мягко, успокаивающе. Наен начала рисовать ленивые круги на его груди кончиками пальцев — медленно, гипнотически. Просто… контакт. Напоминание, что он не один.       Мин выдохнул — долго, дрожаще. Что-то внутри него, то, что было сжато в тугой узел весь вечер, начало медленно распускаться. Плечи расслабились. Челюсти разжались. Дыхание стало глубже. Минуты текли медленно, вязко, как мёд.       Мингю продолжал гладить его волосы — от виска к затылку, снова и снова, ритмично. Наен положила голову ему на плечо, её дыхание было тёплым на его коже.       Просто три человека, слишком много видевшие, слишком много потерявшие, лежали в тишине и тепле друг друга. Мин почувствовал, как веки становятся тяжёлыми. Травка, виски, усталость и это прикосновение… Впервые за дни он мог просто… отпустить. — Помню, как мы вот так же лежали, — тихо сказала Наен. — Два года назад. После той сделки с Якудза. — Я думал, мы все умрём тогда, — парень усмехнулся. — А потом мы напились, накурились и занимались сексом до рассвета, — Наен рассмеялась. — Хорошие были времена, — Мин закрыл глаза. — А почему не сейчас? — тихо спросила она.       Её рука легла ему на грудь, тёплая, лёгкая. Мингю придвинулся ближе, его пальцы скользнули по его руке. — Почему ты так одинок, Юнги? — Я не… — Одинок, — перебила Наен. — Ты сам загнал себя в клетку из долга, чести, ответственности. Когда в последний раз ты позволял себе просто… быть?       Её пальцы начали расстёгивать пуговицы на его рубашке — медленно, одну за другой. Мингю приподнялся на локте, его лицо оказалось рядом. — Мы скучаем по тебе, — тихо сказал он. — По тому Юнги, который мог смеяться. Который мог позволить себе слабость.       Наен расстегнула последнюю пуговицу, раздвинула ткань. Её ладонь легла на обнажённую кожу, тёплая, поглаживающая. Мингю наклонился, его губы коснулись шеи Юнги — лёгкий, почти невесомый поцелуй.       Что-то внутри Юнги дрогнуло. Тепло. Желание. Близость, по которой он отчаянно соскучился. Наен приподнялась, её лицо нависло над ним. Глаза тёмные, полузакрытые, губы приоткрыты. Она медленно наклонилась, и их губы встретились — мягко, вопросительно.       Мин ответил на поцелуй. Он позволил себе на секунду утонуть в этом — в знакомом вкусе виски и её губной помады, в тепле, в близости. Её пальцы запутались в его волосах, Мингю целовал его шею, плечо, ключицу.       Их руки были повсюду — нежные, настойчивые, обещающие забвение. Наен углубила поцелуй, её язык коснулся его губ, и Юнги приоткрыл рот, впуская её. Мингю расстегнул ремень на его брюках. Наен стянула с него рубашку, её ногти слегка оцарапали кожу.       Ещё минута. Ещё одно прикосновение. И он мог бы забыться. Утонуть в этом. Позволить им стереть все мысли, весь груз, всю боль. Но в этот момент — резко, как удар — в его голове всплыл образ.       Чимин. Его глаза — огромные, испуганные, полные боли. Его хрупкое тело, его дрожащие руки.       Его голос, когда он шептал: «Прости. Прости. Прости».       Юнги замер.       Наен почувствовала это мгновенно. Её поцелуй стал мягче, она чуть отстранилась, глядя ему в глаза. — Юнги? Он закрыл глаза, выдохнул — долго, дрожаще. — Я не могу. Тишина. Мингю убрал руки, откинулся назад. Наен медленно села, поправляя блузку. — Из-за него, — это был не вопрос. Мин кивнул, не открывая глаз. Чувство вины уже разъедало изнутри — острое, жгучее. — Я… мы… у нас проблемы. Серьёзные. Но я дал слово. Дал ему шанс. Нашим отношениям. И я… — Не можешь его предать, — закончила Наен.       Юнги наконец открыл глаза, посмотрел на неё. В её взгляде не было злости или разочарования. Только понимание. — Он предавал меня, изменял мне, — хрипло произнёс Мин. — Пусть и под принуждением, но… я… — Но ты не можешь сделать то же самое, — тихо сказал Мингю. — Потому что ты не он.       Юнги сел, снова провёл рукой по лицу. Наен протянула ему рубашку, и он молча натянул её на себя, не застёгивая. — Прости, — выдохнул он. — Я не должен был… — Не извиняйся, — девушка взяла его за руку, сжала. — То, что ты остановился… это не слабость, Юнги. Это сила. Верность. Даже когда это причиняет боль.       Мингю сел рядом, обнял его за плечи, притянул к себе. Наен прижалась с другой стороны, положила голову ему на плечо. — Мы всё ещё здесь, — тихо сказала она. — Не для этого. Просто… здесь. Всегда.       Мин не ответил. Он просто сидел между ними, их тепло окутывало его, и что-то внутри — то, что было сжато в узел весь вечер — наконец начало распускаться. — Я не знаю, что делать, — прошептал он. — С ним. С нами. Со всем этим. — Ты уже сделал, — Мингю поцеловал его в висок — братски, нежно. — Ты выбрал. Дал ему шанс. А дальше… время покажет. Может, он соберётся. Может, нет. Но ты будешь знать, что сделал всё, что мог. — А если он не справится? — Тогда ты отпустишь его, — Наен сжала его руку сильнее. — И это будет не предательство. Это будет освобождение. Для вас обоих.       Юнги закрыл глаза, уронил голову на плечо Мингю.       Они сидели так долго — может, час, может, больше. Музыка играла, виски заканчивался в стаканах, город светился за окнами. Где-то около трёх ночи Юнги уснул — впервые за много дней, крепко, без кошмаров. Наен укрыла его пледом, Мингю выключил свет.       И они остались сидеть рядом, охраняя его сон, как когда-то — давно, в другой жизни, когда всё было проще.       Или казалось таким.