Лёд тронулся

      В нашей стране всегда наблюдался прискорбный дефицит психбольниц при наличии довольно ощутимого профицита психбольных. Но на то имелись, конечно, свои причины, вдаваться в них не будем, а приведём статистику. При старом режиме к 1914 г. всего имелось 96 психиатрических больниц с 27 146 койками. Но после революции число и больниц, и коек значительно сократилось, ведь перед молодым государством стояли задачи не вылечить уже имеющихся психов, а, скорее, не наплодить новых. Поэтому для снятия стресса и общего психического напряжения имущество бывших психбольниц и сами здания становились клубами, школами и яслями, отвечая на вызовы эпохи.       К 1919 г. число больниц сократилось до 60, а количество больных в них — до 16 000. Но, увы, вскоре обнаружилось, что несчастных умалишённых срочно надо было куда-то деть, дабы они не разводили всякого безобразия, поэтому медленно, но верно начался обратный процесс наращивания лечебного психиатрического потенциала. К 1926 г. число больниц возросло до 70, а количество коек в них было 21 103. К 1935 г. на территории страны функционировало уже 102 психиатрических больницы с 33 772 койками. И смеем вас заверить, что поголовье больных тоже неуклонно росло.       

***

      Погожим весенним утром 1928 г. молодой врач-психиатр Рощин Антон Степанович, немного робея и бледнея, вводился в курс дела самым лучшим специалистом психиатрической больницы номер… им. тов. Делирия, а именно старшей медсестрой Редькиной, которая служила в этом лечебном заведении ещё во времена, когда оно относилось к медицинскому департаменту российского правительства. Это была бойкая старушка с совершенно безумными беспрестанно моргающими глазами. Глава больницы, профессор Наветов, ввиду большой занятости до новичка не снизошёл, пришлось Ольге Ивановне браться за это дело лично.       Больница им. тов. Делирия считалась в Москве если не образцовой, то, по крайней мере, к образцовости приближённой. Психи здесь получали своевременную помощь, отличались чистотой и кротким нравом, и, поскольку местный завхоз не обладал ни умом, ни фантазией, а попросту не воровал, то и обеспечением насельники Делирия могли похвастаться сносным. Антон Степанович, с горем пополам окончивший медицинский институт, сейчас со страхом озирался вокруг.       — Вот здесь у нас комната досуга и отдыха, — с радостью поведала Редькина, открывая перед робеющим врачом недавно покрашенную дверь.       Комната была как комната, у забранных решётками окон сидели два бритых субъекта в форменном сером платье и напряжённо всматривались вдаль. Другой пациент, высокий и худой старик с острым кадыком и потерянным видом, колупал сидение стула. Ещё один человек, с добрым лицом и неземной улыбкой, забился в угол и, казалось, с кем-то разговаривал. Были тут и играющие в шахматы пациенты, и мирно посапывающие, сидя на жёсткой скамье у стены, а какой-то мужичок даже смеялся и пускал слюну.       — Ах ты, батюшки, Кондрат Карлович, да разве можно так? — Редькина подбежала к старику, колупающему стул. — Это же новый, из красного уголка! И как вы до него добрались, голубчик?       — Бриллианты… — проскрипел старик и щёлкнул зубами. — В квартире… Где деньги лежат…       Редькина с ласковой улыбкой подала знак врачу отойти вместе с ней.       — В двадцать седьмом году поступил к нам, — шёпотом сообщила многомудрая медсестра. — Эпизод начался после того, как он услышал рассказ сторожа клуба Железнодорожников о найденном в стуле сокровище. Прямо на улице гоготать начал, его с милицией к нам и отправили. Сейчас уже успокоился, миленький, только привычка потрошить стулья осталась. Вот мы ему выделили один, ночью подшиваем обивку и опять в красный уголок ставим, а утром Кондрат Карлович его находит и как ястреб на куру набрасывается! А так прелестный старичок! Он, знаете ли, иногда танцует что-то вроде лезгинки или начинает милостыню на французском просить. Очаровательно!       Рощин боязливо оглянулся на старика со стулом, тот после минутного раздумья вновь запустил пятерню в развороченное нутро поруганной мебели. «Отличный ситец», — отметил про себя обивку молодой психиатр.       — Стул славный, — сказал он вслух, продвигаясь за Редькиной к углу, в котором засел благообразный мужчина.       — А то! Старорежимная мебель, принёс сын Кондрата Карловича, — беззаботно ответила медсестра.       — У него есть сын? — почему-то этот факт поразил Рощина.       — Да, незаконный, он этот стул принёс и велел дорогому родителю передать, — Редькина уже ласково улыбалась мужичку. — Здравствуйте, отец Фёдор!       — Богиня! — обрадовался тот, кого назвали отцом Фёдором, хотя сейчас спутанными волосами и растяпистой измочаленной бородой больше походил не на священника, а на весёлого пирата. — Царица Тамарочка! Прилетела к мя грешному!       — Бред у него занятный, — поделилась Редькина, не смущаясь присутствия пациента. — То с царицей Тамарой разговаривает, то каяться призывает. Приезжают к нему раз в полгода жена и дочь, гостинцев привозят, особенно отец Фёдор колбаску любит. Любите ли вы колбаску? — внезапно засюсюкала медсестра.       Отец Фёдор отозвался пузырчатым счастливым смехом и влюблёнными глазами посмотрел на Ольгу Ивановну. Та дружески помахала бывшему священнику, Рощин покорно последовал за ней к бритым гражданам, прилипшим к окну.              Когда лишние удалились, Ипполит Матвеевич вновь сосредоточился на гамбсовском стуле. Он знал, что нельзя отвлекаться, иначе беда, произойдёт что-то страшное. Например, перед ним окажется молодой брюнет с синим взором в дивном сером костюме в яблоках и малиновых штиблетах. Сам по себе этот молодчик не казался чем—то страшным, но Ипполиту Матвеевичу невыносимо было смотреть на зияющую рану, что украшала шею брюнета. Молодой человек всегда молчал: нелегко, наверное, говорить с перерезанным горлом, но иногда он начинал парить в воздухе, выделывая танцевальные па. Тогда Ипполит поддавался соблазну и позволял себе пялиться на танцующего пижона. Постепенно ритм завладевал и самим Воробьяниновым, тогда он поднимался во весь свой большой рост и начинал танцевать. Остальным нравилось, ну, кроме того смутно-знакомого субъекта в углу, он обычно начинал ворчать что-то про Содом и Гоморру. Но лёд-то трогался и жизнь продолжалась под стоящий в ушах звон цыганских бубнов и задорный голос: «Вы пошлый человек, папаша»!              

***

      Через месяц Рощин встретился с сыном Кондрата Карловича Михельсона. Это оказался довольно симпатичный брюнет с чистыми голубыми глазами и кашне на шее.       — Я должен отлучиться из Москвы, дела, знаете ли. Вот это на дополнительные витамины папаше, в его возрасте следует хорошо питаться, — молодой человек достал из кармана двадцать рублей денег и протянул их оробевшему Рощину.       — Что вы! Я не могу! Не положено! — залепетал психиатр, но молодой человек уже завладел его рукой и ловко втиснул в неё деньги.       — Не положено за женщинами в бане подглядывать, а здесь вопрос здоровья моего дражайшего родителя! — категоричным тоном заговорил молодой мужчина, но потом смягчился и дружески похлопал красного от смущения врача по плечу. — Вы, я вижу, человек честный, позаботьтесь о бедном Кондрате Карловиче, он, знаете ли, был большим другом детей, — добавил он с грустью.       Рощин проглотил ком в горле и согласился подкармливать необычного пациента. Молодой человек, так и не назвав своего имени, ещё немного поспрашивал о здоровье родителя, после чего удалился от психиатра пружинящей походкой молодого льва. Он почти каждый месяц присылал родителю на имя Рощина деньги, всегда по-разному, но регулярно. На эти деньги Кондрат Карлович получил возможность разнообразить своё питание мясными деликатесами и фруктами по сезону. На некоторое время деньги перестали приходить и тогда Рощин уже из своего кармана оплачивал маленькие стариковские радости любителя стульев. Ещё молодой врач иногда покупал колбасу для отца Фёдора, уж больно у того бывал трагичный и голодный вид. Но потом деньги вновь стали приходить, хотя сам молодой человек больше не появлялся в психиатрической больнице им. тов. Делирия.