яблоки и математические модели

Последние пару месяцев Эдик сидел у себя в кабинете, самозабвенно занимаясь расчетами для диссертации. Мелким аккуратным почерком исписывал тетрадные листы заметками, приставал к Саше с расчетами четырехмерного пространства невещественных переменных, раз в три дня пытался поймать в коридорах первого этажа Федора Симоновича, рассеянно выходившего каждый раз из разных стен, литрами пил крепкий черный чай со свежематериализованными лимонами, и, в общем, всеми силами пытался выяснить, описывается ли счастье линейным распределением. Первым в эксперимент был завлечен Витька Корнеев, как случайно попавшийся под руку подопытный. Он имел неосторожность просунуть голову в поисках огурцов, и получил обещание быть осыпанным хоть свежими огурцами, хоть малосольными, какими только хочет, если он разрешит часок надоедать ему на рабочем месте. Витьку такой обмен устроил, и после обеденного перерыва Эдик заходил в кабинет 788-Л отдела Универсальных Превращений. Хозяин кабинета неопределенно-приветственно махнул ему рукой и вернулся к своей работе, которая, судя по всему, состояла из откручивания у дивана спинки. Диван находился в выключенном состоянии, пространство вокруг себя не искривлял и окуня в бежевом эмалированном тазике оживлять не стремился. Эдик откопал откуда-то стопку методичек, красивым жестом фокусника смахнул её в недра комнаты и уселся на расчищенную табуретку, закинув ногу на ногу. Из кармана лабораторного халата он достал диктофон и начал диктовать: — Тест-объект номер один, уровень чувствительности неизвестен, предварительные максимальные значения показателей, — Эдик задумался, — ноль целых и примерно шестьдесят восемь сотых, рассчитать до четвертого знака. — Тут он повел носом. Слабо пахло чем-то сладким. — Органолептические показатели, — продолжил диктовать он, — запах, цветность, прозрачность, — он окинул Витьку оценивающим взглядом, — осадок. — Какой осадок?! — Возмутился Витька, выглядывая из-за дивана. — Ты на что намекаешь? — Отсутствует, — невозмутимо заявил Эдик. — Вить, не мешай работе, пожалуйста. — А цветность это что? — продолжал настаивать Витька, — По цвету воздуха собрался определять, насколько я счастлив? Эдик вздохнул и терпеливо объяснил: — Я же говорил, что органолептику я использую чисто для методики, а так она конечно, больше в полевых условиях применяется. Для расчетов мне нужно измерить амперметром силу твоего поля, нет, не мю, — отрезал он энтузиазм оживишемуся было Корнееву, — диван не поможет, мне сигма нужна. Потом эти данные вставляются в модель Миллса-Мюлера, по которой уже и рассчитывается коэффициент. При уровне значимости в пять сотых, естественно. — Естественно, — эхом откликнулся Витя. — Куда уж мне до уровня значимости выше, чем пять сотых. Эдик не успел никак ответить на самоуничижительную реплику, потому что Витя то ли вытащил, то ли, наоборот, вставил что-то нужное, то ли, наоборот, ненужное, и запустил диван прямо так, в разобранном, бесспинном виде. Диван натужно загудел, Витька сосредоточенно угукнул, а дохлый до этого момента окунь махнул плавником. — Слушай, может, он у тебя, это, поле окуня считывает и от этого барахлит? Эдик с подозрением уставился на окуня, теперь довольно резво плескавшегося в тазике. Окунь, на его взгляд, выглядел весьма ехидно. — Осталось только понять, к плюсу или к минусу, — задумчиво отозвался он. — Вот и разберись, — веско заключил Витя. — А мне работать надо. Окунь вон, подыхает каждые три часа. Мёрзнет он, что ли… — А ты его кормил сегодня? — вежливо поинтересовался Эдик. Витя посмотрел на него как на дурака. — У меня автоматическая кормушка, между прочим. Как по часам. Кормушка представляла из себя жестяную коробку с опарышами, привязанную возле тазика. Через сложные узлы, подвешенные предметы и закрепления на ножках мебели, другой конец бечевки действительно привязывался к часам. — Раз в час его не надо кормить, перекормишь, — нахмурился Эдик. — Он не двигается, потому что ему незачем. У него мотивация отсутствует. — Это у тебя мотивация отсутствует, — обиделся Витька. — Всё, давай, иди дальше считай свои данные, мотиватор. Эдик медленно встал с табуретки, медленно собрал свои записи и медленно выключил амперметр. — Любое разумное существо должно иметь мотивацию к деятельности, — с достоинством начал он, — а без мотивации существо начинает активную регрессию и любую деятельность со временем прекращает. Удачи с окунем, — кивнул Эдик на выходе. Витька задумчиво посмотрел на таз с рыбой, выругался, и начал отвязывать коробку с прикормом. — То же мне, — фыркнул Витька, — эволюционист. Окунь очень лениво наворачивал круги по своему тазу.

***

У газетчиков было, как всегда, шумно: все наперебой обсуждали статьи. Дрозд старательно выводил к мартовскому выпуску кривых птичек, смутно напоминающих смесь жаворонков и снегирей с коричневыми перьями и красными грудками. Ранее внесённое предложение нарисовать мартовского кота было отклонено, как потенциально обидчивое для Василия. Аргумент о том, что Василий институтскую газету не читает, не подействовал, но повлёк за собой волну дискуссии о том, умеет ли Василий вообще читать. — Ну как не умеет, — удивлялась Стелла, — он же столько сказок знает. — Он до конца не знает ни одной сказки, — возражал Саша. — Умел бы читать — прочёл бы, вспомнил. — Надо его научить! А то он мучается, бедненький. — Да умеет он, — вмешался Роман. — Он из принципа концовки не читает. Сам вспомнить хочет. Роман, на правах главреда, переставлял вырезки статей и картинки, расположение которых никак его не устраивало. Эдик сидел рядом на столе и с удовольствием комментировал его работу между записями результатов прибора. — Ты сейчас вот заметку об успехах соловецкого сельского хозяйства ближе к разработкам отдела предсказаний подвинул, и у тебя сразу показатели упали. Тебя эта перестановка менее счастливым делает, это научно обосновать можно. — Меня вся эта газета менее счастливым делает, — пробурчал Роман, отодвигая предсказания в другой угол. — Это что за статья: «благодаря наблюдениям наших авгуров за поведением недавно прилетевших грачей, или corvus frugilegus (точка наблюдений — стандартный templum 10 на 10 градусов в юго-западной части города), были сделаны выводы о том, что в этом году необходимо поменять состав комиссии на защите магистерских работ». Ох уж мне эти римляне, всё бы руководство поменять. — Новые лица в комиссии это не так уж плохо, — рассудительно заметил Эдик. — И вообще, чего ты с грачами споришь? — Я не с грачами спорю, а с этими их авгурами. Получают зарплату за то, что на небо смотрят, видите ли. — А что делать, если это их работа, Ром. Не всем же быть программистами на передовой советской науки. Роман бросил на него свой лучший суровый взгляд, который использовал в дискуссиях и которым легко мог убедить рядового сотрудника института в своей правоте. Эдик только пожал плечами — он рядовым сотрудником не был и ко всяким взглядам Романа, и суровым, и не суровым, давно привык. — А что сразу программисты, — надулся Саша, прерывая свои мучительные поиски рифмы к слову «жаворонок» — Я лично против грачей ничего не имею. Я, может, очень даже за грачей! Лучше бы грачи были символом выпуска, к ним вон сколько рифм можно придумать: врач, плач, одурачь… — Калач — вставила Стелла, сочувственно гладя Сашу по плечу. — Циркач. — Зафигачь, — радостно предложил Дрозд. — Электропередач, — подхватил Эдик. — Отставить грачей, — решительно заявил Роман. — Одна заметка про грачей — это ещё нормально, две — это уже тематика. Эдик задумчиво постучал пальцем по белому прямоугольнику, который оставался пустовать, как бы Роман не двигал вырезки. — В тематике нет ничего плохого, Ром. По тематике можно было бы вот сюда поместить, например, репродукцию русской классики А. Вэ. Саврасова «грачи прилетели». — Ладно, рисуйте грачей, так уж и быть. — Сдался Роман на этом веском аргументе. — Но репродукцию, Саня, тоже тебе придется рисовать. Дрозд, до этого на грачах разулыбавшийся, резко нахмурился. Прибор Эдика сделал очень интересный скачок в показаниях, который просто необходимо было рассмотреть в работе, и он отвлекся на записи, пропуская мимо ушей дальнейший спор о необходимости использования газеты для народного просвещения в целом, и о грачах, как его, просвещения, символах, в частности.

***

Кадавр приходил Эдику в голову, и не раз (иногда в минуты слабости и сомнения), но был в пух и прах раскритикован в первую очередь, им самим, и отвергнут как, во-первых, неэтичный и, во-вторых, псевдонаучный. Профессор Выбегалло, однако, не знал про внутренние умозаключения Эдика. У профессора Выбегалло было свое мнение на этот счёт, которое стало ясно, после того, как он поймал Эдика рядом с Кивриным и очень настойчиво поинтересовался, что же такое он тут меряет. — Пойдёмте-пойдёмте, голубчик, и приборчик свой тоже захватите. Счастье — это, понимаете ли, основной жизненный показатель человека разумного. Это вы хорошо измеряете, и вам польза, и нам. Пур ву, пур ну, силь ву пле… Эрику ничего не оставалось, как последовать за довольным Выбегаллой, да и любопытство, или, как принято было говорить в институте, научный интерес, пересиливало. У лаборатории Выбегалло было большое, светлое помещение, всегда наполненное тихим гудением приборов. Возле приборов располагались камеры для размещения кадавров разного уровня развития, оснащенные анализаторами температуры, газового состава, света и звука, несмотря на то, что светодиоды имелись включенные, а звукоизоляции не наблюдалось. У дальней стенки в рядочек стояли простейшие тренажёры, а сбоку располагалось что-то вроде теплицы, цель которой была для Эдика до конца не ясна. Выбегалло выбрал одну из камер, в которой сидел уже вполне сформировавшийся кадавр и старательно что-то выводил пальцем в опилках на полу. При виде людей кадавр вскочил на ноги и принялся скакать возле стеклянной стены камеры, для большей убедительности стуча по ней руками и говоря что-то невнятное. Примерный перевод, прикинул Эдик, был таков: «Добрый день, уважаемые коллеги. Выражаю глубочайшую надежду в том, что вы пришли с целью кормёжки моей скромной персоны, так как, по моим ощущениям, сейчас как раз подошло время обеда. Если это так, то убедительно прошу предоставить еду незамедлительно. Заранее спасибо». — Вот, собственно говоря, так сказать, объект, — довольно сказал Выбегалло, игнорируя просьбы кадавра. — Собственно, сидит здесь, лё вуаиси. Замеры, значится, надо бы провести до и после кормления, у него ведь тоже есть, это самое, стремление к счастью, аттандр лез этуаль… Он ведь тоже, как вы понимаете ли, живое существо… А каждое живое существо стремится к самому простому счастью, поспать, да поесть, да опять поспать. И мы с вами, голубчик, тоже значит, эти самые, простые живые существа, креатюр дю баз, в некотором роде. Под речь Выбегалло Эдик измерил кадавра и без удивления обнаружил, что кадавр был, мягко говоря, недоволен сложившимся обстоятельствами. Кадавр не понимал, почему его не кормят, и вдохновляющую речь про счастье близко к сердцу не воспринимал. Кадавр, на его взгляд, очень четко высказал свою позицию по поводу обеда и недоумевал, почему к нему всё ещё не прислушались. — У всякого существа, и даже, понимаете ли, у модели существа, каковую мы здесь с вами имеем, имеются потребности и способности, и состояние счастья, я в этом убежден, товарищ Амперян, достигается в тот момент, когда эти самые способности совпадают с этими самыми потребностями. Данная модель человека разумного, хомо сапиенса то бишь, в данный момент не может свои потребности удовлетворить, из-за чего находится в состоянии несчастья. Но модель может, я повторюсь, мо-жет, достигнуть состояния счастья, так как у неё есть к этому способности, так сказать, предрасположенность. Это, всё-таки, хомо сапиенс, а не какой-нибудь кузнечик обыкновенный, ву компрене? Эдик, вежливо кивая и автоматически продолжая записывать убывающие в геометрической прогрессии значения, подумал, что он ничего уже не компрене, кроме того, что почти никакие данные кадавра, скорее всего, этого не стоят. — А, а вот и наша возможность показать наши способности! — радостно воскликнул Выбегалло, когда тяжелая дверь в лабораторию рывком открылась и вошла Стелла в чистом белом халате, таща за собой холщовый мешок с (как догадывался Эдик) отрубями. — Ма шери, вит! У него же потребность реализовывать способности! Эдик подскочил к Стелле, поменял амперметр и тетрадку на мешок с отрубями и донёс отруби до кюветы голодного кадавра, за что получил от Стеллы очень благодарный взгляд. Чувствовалось, что она уже сыта по горло реализацией способности кадавра жрать отруби. — Вот теперь у него, значится, совпадают потребности со способностями, теперь мы с вами видим тот самый момент баланса, когда хомо сапиенс погружается в состояние счастья, — довольно продолжал Выбегалло. — Ну что там? — поинтересовалась Стелла. — Голодный несчастливый, сытый счастливый? Эдик кивнул. Показатели прибора ожидаемо взлетели, как только в поле зрения кадавра попали отруби. «Ч.Т.Д.» красовалась эдикова аккуратная приписка на полях. — Предлагаю пойти проверить эту теорию на других тест-субъектах, — заговорщически наклонился к Стелле Эдик. — А Выбегалло? — вздохнула Стелла. — Сотворю пару дублей, — пожал плечами Эдик. — Что им нужно будет, насыпать отруби и кивать иногда, справятся. — Ну ладно, пойдём тогда в буфет, — согласилась Стелла, — у меня потребность в кофе и творожном колечке.

***

Модест Матвеевич был занят тем, что вносил новый лифт (тот, который доходил до семьдесят шестого этажа и, по слухам, даже выше) на План. Лифт, по-видимому, изменял План значительно и доставлял Модесту Матвеевичу массу неудобств. Занятость Модеста Матвеевича поражала всех в радиусе пяти метров, поэтому возле него крутились только обеспокоенные его недовольным бурчанием домовые, всегда готовые помочь, а остальные разбегались в страхе и старались обходить его по кривой дуге. — Понастроют тут, пооткрывают… А инструкции к предмету где, где, я вас спрашиваю? Где подробные инструкции эксплуатации, где план эвакуации, где приложения, в конце концов! Эдик встал за ближайшим углом и с интересом замерил поле вокруг Модеста Матвеевича. Показатели счастья были на удивление высокими. Возле Кристобаля Хозеивича Эдик оказался, когда к тому подходил Выбегалло, так что амперметр показал рекордно низкие значения. Правда, только у Хунты, значения Выбегалло были удивительно ровные, в районе 5 сотых, и выглядели очень довольными собой. Фёдор Симеонович, как непосредственный научный руководитель, одним из первых разрешил провести на себе измерения, как он выразился, ради статистики. Измерение заняло около часа, потому что Фёдор Симеонович начал вспоминать своё исследование про доказательство теоремы Фишера, описывающую статистические невероятности с помощью довольно красивых графиков. Эдику, как человеку работающему только с линейным распределением, естественно было интересно послушать про распределение синусоидное, эллипсное и ю-образное. Мимо по коридору, окутанный в облако дыма, прогрохотал Мерлин. Узнав об исследовании Эдика он настоял на том, чтобы предсказать свои показатели, попал в 2 знака, очень обрадовался, из-за чего показатели тут же изменились и Мерлин снова впал в сердитое настроение, что-то пробурчал про современные неточные методы исследования, не то что в его время, и удалился уже в новом облаке дыма, слегка попахивая горелым. Показатели У-Януса сходились до 9 знака после запятой. Эдик на всякий случай сделал шесть повторностей, но цифры не поменялись. Все погрешности измерений выходили отрицательные, включая погрешность объекта, погрешность прибора и погрешность самого Эдика. Эдик записал результаты в неизменную зелёную тетрадку, пока карандашом, и кисло подумал, что ещё немного, и он действительно станет отрицательным с этой проклятой диссертацией. Показатели А-Януса, по некой причине, которая сама по себе требовала отдельной диссертации, после запятой зеркально повторяли показатели У-Януса. Или же повторяли показатели У-Януса в точности, поскольку показатели обоих Янусов составляли палиндромы.

***

— Войдите, — отозвался Эдик, который второй час упрямо извлекал корни, чтобы найти дисперсию. Корни извлекались длинные, похоже, ивовые, путались между собой и сыпали свежей ещё землёй Эдику на стол. Эдик чертыхался, щелчком пальцев дематериализовывал корни и шёл поправлять расчёты. — Ну что, товарищ Амперян, уже вывели формулу вечного счастья? — необычно для него (через дверь) ворвался Роман, в расстёгнутом зелёном пальто и с полосатым шарфом, больше художественно наброшенным на шею, чем обмотанным вокруг. Сия зубастой улыбкой он снял шарф и пальто, закрыл дверь и поставил куда-то на ближайшую табуретку бумажный пакет, и всё за полсекунды и не отводя взгляда от Эдика. Чародей, всё-таки. — Товарищ Ойра-Ойра, вам прекрасно известно, как звучит тема моих исследований, — не удержался Эдик. — Известно, — с готовностью кивнул Роман. — Это я тебе тему следующей диссертации подкидываю. — А парадокс рассинхронности? — возразил Эдик. — Ну ты магистр или не магистр? Решишь, — пожал плечами Роман, сзади кладя руки ему на плечи. Эдик откинулся на спинку стула и благодарно зажмурился. От всех знаков после запятой уже рябило в глазах, голова начинала гудеть, как перегревшийся «Алдан» и Роман с вынужденным перерывом был как нельзя вовремя, как будто применив заклинание для усиления шестого чувства. Или просто его шестое чувство всегда было таким сильным, когда ему нужно было проследить, чтобы Эдик за работой не забыл есть, пить, спать и не превратился в нечисть, навсегда обреченную блуждать в институтских стенах и никогда не закончить диссертацию. Роман бездумно начал массировать плечи Эдика длинными пальцами. — Между прочим, уже половина одиннадцатого по Москве, и я подозреваю, что кто-то ещё не ужинал. — Только без груш, пожалуйста, — поморщился Эдик. — Киврин сегодня скормил мне три яблока, пока мы с ним беседовали. — Ну какие груши на ужин? Всё сейчас будет в лучшем виде, ты пока досчитывай. Эдик, исполненный целеустремлённости, вернулся к дисперсии. Корни, наконец, стали вести себя прилично, хотя бы на бумаге, и дисперсия выходила близкая к правде. Роман тем временем расстелил на полу квадратный отрезок холщевой ткани, исполняющий роль скатерти и галантно подал Эдику руку. — Это же не самобранка? — с подозрением уточнил Эдик, принимая протянутую руку и опускаясь рядом. — Ты что, самобранка у нас в изнакурнож сейчас, с Наиной Киевной из-за подгоревших пирожков спорит. Это прототип, из отдела разработок одолжил. — Стащил, — подсказал Эдик. — Одолжил, — не поддался Роман. — Вот поешь и всё верну. — Ну раз так, тогда: «попить, поесть!». Скатерть сказочному приказанию не поддалась и осталась стоять пустая. — Погоди, я же говорю, прототип, — Роман потянулся к пакету на табуретке. — Нашей-то надо сказать «желаю обед комплексный» и номер в меню назвать, а эта только на бутербродах специализируется. Поэтому обед комплексный я тебе из столовой принёс. Роман достал из явно зачарованного пакета большую тарелку гречки, две котлеты и вазочку салата «сезонный». Затем порылся на дне ещё немного и достал приборы. — А чай, я решил, у тебя точно найдется. Эдик за последние две недели научился доставать чай из воздуха не задумываясь и с готовностью щёлкнул пальцами. Чай Романа любезно материализовался не такой крепости, как Эдик обычно делал себе. Ужин развернулся под историю Романа о ночном дежурстве новенького из отдела абсолютных неожиданностей, который заплутал в библиотеке и, абсолютно неожиданно, Роман сказал, что это чистая правда, наткнулся на книги, импортированные из библиотеки Александрии, подлинные издания на греческом, римском, персидском, древнеславянском, древнеегипетском, древневерхненемецком, кельтском, санскрите, иероглифике и клинописи, которые в каталоге значились, как списанные по причине утери. После окончания истории и ликвидации грязных тарелок (Роман клялся, что отправил их прямиком обратно в столовую), Эдик заинтересовался прототипной скатертью. — Ром, а ты сказал, эта скатерть — исключительно бутербродная? Роман кивнул и сосредоточенно постучал по скатерти в разных местах, прислушиваясь к щелчкам внутренних скатертных механизмов. — Какой бутерброд желаешь, добрый молодец? — Спросил он, добившись нужного звука. — Давай с колбасой. Роман стукнул по скатерти три раза и, четко артикулируя, произнес: «желаю бутерброд с белым хлебом и докторской колбасой». Ровно в середине скатерти появился бутерброд на белом блюдечке, правда, без каёмочки какого-либо цвета. — Всё для вас, — гордо сказал Роман. — О, могущественный чародей! — восхитился Эдик. — Я преклоняюсь перед вашими знаниями и умениями! Роман, ухмыльнувшись, навёл небольшого грома по углам комнаты, а сам неярко засиял слегка потусторонним сиянием. Эдик демонстративно закатил глаза. Он, может, тоже умеет быть драматичным. Гром нарастал, а улыбка Романа стала шире. Эдик, решив что подобный энтузиазм должен награждаться, подался вперёд и поцеловал светящегося чародея. Гром тут же стих — из уважения к более важным делам его создателя. В комнате запахло яблоками. Эдик вскочил, как будто рядом с ним ударила одна из молний климатологического отдела и бросился к столу строчить в своей тетрадке. — Ром! Вот оно! Коэффициент в твоем присутствии стремится к единице! Роман откинул голову назад и расхохотался. — Чего ты смеёшься, — не понял Эдик. — Вот он, научный прорыв! Рецепт счастья! Бутерброд с докторской колбасой и один поцелуй. — Не понимаю только, почему один, — нахмурился Эдик, уже дописав заметку самому себе. — Иди сюда, будешь дальше помогать с научным прорывом. — Слушаюсь, товарищ магистр. Эдик снова присел рядом и наклонился ближе к Роману за вторым поцелуем. Выборку необходимо было расширять для лучшего применения статистики.