мятно-яблочное общее

       Лоснящаяся натертыми до блеска черными боками, мощная хонда под ее миниатюрной фигурой не рычала — покладисто мурлыкала, покорная хозяйке; опасно вздымалась на заднее колесо подобно дикой лошади, и играючи виляла меж проносящихся по длинной ленте мостовой машин. Когда Ризли ровнялся с ней, нагоняя на пустом промежутке дороги, девчонка уверенно обращала скрытое шлемом с кошачьими ушками лицо к нему, и хотя все, что видел коп — плотная пластина укрытого в тонировочную пленку стекла, он мог поклясться, что по ту сторону ледяные фиалки глаз смотрят на него оценивающе. Еще, вероятно с вызовом, и совсем немного — с тщательно скрываемой толикой любопытства.        А в следующую секунду хонда вырывалась вперед с ревом, от которого сердце пропускало удар. В который раз бросалась в самую гущу проносящихся мимо машин, где, искусно обходя и запоздалые легковушки, и лениво плетущиеся грузовики, ее подсвеченные лиловым цветом ушки отдалялись неумолимо, растворяясь в мареве из фонарей и фар.        Линетт знала, что Ризли не любит неоправданный риск. Знала, как не терпит нарушения правил дорожного движения, и как на дух не переносит глупых игр со скоростью, а главное — самим собой. Но еще чертовка знала, что никакие правила и принципы не позволят копу упустить ее столь опрометчиво лишенную страха, такую гордую и неразумную, увенчанную парой светящихся во тьме кошачьих ушек голову.        И он тоже это знал, переключая передачу и слыша ругань заклевавшего носом дальнобойщика в момент, когда черный дукати во весь опор бросается следом за кошкой.        Вдвоем, по ночному Фонтейну, они катятся прямиком в свой личный Ад.        — Ты нарушила все возможные правила.        Когда он нагнал ее в том самом месте, Линетт уже повесила ушастый шлем на ручку припаркованной в сени каштанов хонды, подобралась к самому краю уходящего резко вниз обрыва и бездумно свесила с него тонкие длинные ножки. На звук чужого голоса она обернулась не спеша, почти лениво, как если бы давно ждала и всем своим видом желала показать, что ожидание это ее изрядно утомило. Впрочем, Линетт не была бы Линетт, не украшай ее очаровательное, без преувеличения — кукольное личико такое выражение всегда.        Казалось, вместе с мельчайшими мимическими морщинками, в самую глубину фарфоровой кожи въелся этот холодок напускного безразличия цвета первой сирени. Поверх тонким шлейфом его окутывала дымка ненавязчивого лавандового упрека, а вслед, наконец, едва различимое, как сладкое послевкусие, базовые ноты легендарных французских ароматов, звучало такое характерное, томно-мускусное, извечное кошачье любопытство. Последнее смотрелось почти вульгарно на еще не растерявшей до конца подростковой угловатости, выглядящей дай бог на шестнадцать, в лучшем случае восемнадцатилетней Линетт. Так же вульгарно, как печально известная Лолита, но с тем и так же органично, когда глаза юной сиротки светились отнюдь неюношеской серьезностью и пониманием, обращенные к нему, мужчине, что старше несносной девчонки без малого на двадцать лет.        — Арестуете? — она немногословна, как видно, от природы. Не из тех общительных кошек, что не могут и часу прожить без звонкого «мяу» и чужого тепла. Напротив: Ризли считал Линетт впору называть диковатой, осторожной с каждым взглядом, словом и действием своим, а потому, вероятно, и придавал столь большое значения ее безумным заигрываниям на дороге и сформировавшейся меж ними странной, в каком-то понимании порочной связи.        Такие как Линетт случайно не флиртуют, да и специально — тоже.        Такие как Линетт не говорят того, о чем рискуют пожалеть, и не действуют по наитию, ведомые пошлым животным инстинктом.        Такие как Линетт семь раз думают перед тем, как отдать кому-то не раз треснувшее, залатанное и переклеенное не от опрометчивой влюбленности, но от тяжелой жизни сердце, и двигаются с ним к тебе на скорости обратно пропорционально той, на которой рассекают по ночному Фонтейну.        Злиться на нее за это бессмысленно — первое и главное, что давно понял для себя Ризли.        Злился он только на себя.        За потакание ее прихотям, за лояльность ее ошибкам. За излишнюю опеку, за слишком долгий взгляд, за то, что, подходя к своей дикой кошке, он протягивает ей термос, залепленный смешными наклейками, среди которых одна — котенок с бантиком на шее. За то, что приятное тепло терпким глинтвейном в одинокую рождественскую ночь растекается по телу от одного мимолетного прикосновения пальцев.        — С мятой и яблоком? — на ее лицо мелькает нечто похожее на улыбку, Ризли же скалится в открытую, припоминая их первую встречу в участке и чаепитие в неловкой тишине, сопровождающееся мерным кряхтением старых настенных часов и дымкой дешевых сигарет.        — Мне показалось, тебе понравилось.        — Чаепитие или чай?        И снова она это делает.        Проверяет почву, как бы невзначай, не пуская на лицо ненужные эмоции, но внутреннее натягивается как струна — Ризли хорошо это чувствует, или же знает по опыту. И хочется, и колется — так описывают странное чувство, что сейчас обуревает Линетт, и, судя по опущенному на термос взгляду, едва ли ее внутренний радар эмоций, зациклившийся на собственном сбое, улавливает наличие схожих переживаний внутри одного не самого правильного копа.        «Это к лучшему» — думает между тем он — «Это значит, что пока еще не до конца прогнил и все делаю правильно!» — думает, а сам опускается рядом, принимает протянутый термос обратно и делает глоток вслед за малолетней интриганкой. Хочет сожрать себя за это с потрохами.        — Про правила я не шутил. Сделаешь так еще раз — поедем вместе прямиком в участок. — напускает в голос строгости полицейский, демонстрируя холодные браслеты наручников кошке, как бы в подтверждение серьезности своих слов, однако сам моментально жалеет об этом. Забывает, с кем имеет дело, потому что в глазах цвета самой холодной весны нет ни намека на страх или сознание вины, лишь смутный проблеск неуклонной решимости, не сулящей Ризли ничего хорошего.        Прежде, чем коп успевает среагировать, расстояние между ним и Линетт сокращается вдвое — на запястье раздается щелчок.        — Вот так? — когда она флиртует с ним подобным образом, это выглядит почти пугающе. И где только понабралась?.. А говорит, что не читает бульварные романы, ну-ну!        От ее выходки Ризли хочется смачно выругаться. Дать волю рвущемуся наружу вздоху вселенской усталости на грани раздражения, но прежде, чем он теряет контроль над собой и ситуацией, Линетт едва заметно меняется в лице. Любой другой на месте копа навряд ли бы приметил — мимика у девчушки не выражена от слова совсем, что усложняет общение с ней буквально каждому, кто не ее семья и не Ризли, однако полицейский малейшую перемену в изгибе бровей и уголках губ улавливает как свою собственную. Закрывает рот, так и не высказав Линетт за дурацкие игры.        И снова потворствует бессовестной кошке.        Видят Архонты — он не желал знать о ней того, что знает, и не хотел сострадать ее юному глупому сердцу. Из них двоих, в конце концов, кто-то должен быть умнее, хотя бы как старший, и оттого безжалостнее по необходимости. Но как проявить ему эту разумную жестокость, когда девушка, познавшая насилие и всю сознательную жизнь сторонящаяся мужчин, не являющихся членами ее семьи, вдруг потянулась навстречу именно ему: испещренному бороздами шрамов, грубому, неотесанному мужлану, что, казалось, представлял собой одно сплошное сосредоточеннее того, чего ей полагалось бояться? Чего она и боялась до тех пор, пока по зову долга он не выручил ее из передряги, и, как видно, проклятый эффект подвесного моста сыграл с двумя поломанными личностями злую шутку.        — Ты не готова, Линетт. — и всякая суровость сходит с него, как краска с мокрого холста, когда видит пристыжено потемневшие глаза и поджатые губы. Теперь она ругает себя, сомневается, злится, пугается, ведь Линетт — совсем не робот, хотя и очень хочет им казаться. Не кукла, какой привыкла быть для всех.        Она вздрагивает мелко, еле уловимо, и торопится отстраниться, но быстрее, чем успевает, второй браслет щелкает на хрупком запястье. Ризли ловит непонимающий взгляд, читает в нем злость и немой вопрос, на который в это же время сам отчаянно ищет ответ. Прикрывает глаза и мысленно считает до десяти.        — Я тебе не нравлюсь. — о, как просто и по-детски это звучит! Тошнота от очередного напоминания ее возраста лишь усиливается, и в то же время, старательно укрываемая в обертку безучастной констатации факта, обида в ее тоне отвешивают Ризли отрезвляющую пощечину.        На нем слишком большая ответственность, чтобы действовать опрометчиво.        — Это не так. — и это чистая правда.        Тяжело не проникнуться симпатией к той, кто смело, а главное — безукоризненно изящно и ловко проникла в оживленный полицейский участок в самом центре города, чтобы вытащить товарищей из беды. К той, что пила с ним чай, обсуждая примеченный под стопкой документов толстый том «Отверженных», а после совершенно по-варварски угнала байк у копа прямо из-под носа. К той, кто, как и он сам, выросла на улице, сиротке из детского дома, которая сделала себя сама. Кто умна и талантлива, но поверила не тем людям, связалась не стой компанией, и теперь собственными руками роет свою могилу.        Ризли не солжет, сказав, что видит в Линетт себя лет пятнадцать назад: диковатый пацан со взглядом затравленного волчонка, озлобленный, недоверчивый, опасный… Увлеченный женщиной лет на двадцать старше него.        Линетт вглядывается в мужское лицо пристально, изучает каждую ресничку, обрамляющую льдисто-голубые глаза, каждую морщинку и шрам, легкую щетину, на которую вдруг кладет тонкие пальцы, и в следующее мгновение прижимается к обветренным губам своими тоненьким, липкими и сладким от черничного блеска. Ризли ловит себя на мысли, что ему следовало бы ее оттолкнуть, осадить, ведь, черт возьми, он обязан быть мудрым и ответственным взрослым!        Но вместо этого он как последний мудак поддается ее глупой провокации, позволяя исследовать свой рот и делая то же в ответ, слизывая чернику с ее губ и львиным усилием удерживая себя от желания прикусить их до тихого, прерывистого вздоха.        Это уже происходило раньше, и это неизменно пугало Линетт, тянущуюся к нему, но все еще травмированную, поломанную… Все еще не залечившую старые раны.        Они целуются долго, так что Ризли даже благодарен выступившим в качестве сдерживающего фактора наручникам на их запястьях, хотя ему не стоит труда их снять. Ее холодная ладошка медленно скользнула с колючей щеки к шее, плавно огибая ее, позволяя приникнуть к полицейскому всем телом. Его рука сама собой обвила тоненькую талию, но каким-то чудом целомудренно не опустилась ниже, как бы юная кошечка ни старалась свести их обоих с ума. Это повторяется. Уже не во второй и даже не в третий раз. Это без толку, но Линетт упряма в своих устремлениях, на грани безумия повторяя изученный Ризли досконально трюк, от которого сама же и страдает.        — Тише, тише, Лин… Так нельзя. — обращается задушено к ней, но успокоить, кажется, пытается в первую очередь себя. Смыкает губы, старательно игнорируя ласку, даже когда та смещается по щеке ниже, под ключицу и дальше по крепкой шее, исследуя юрким язычком пульсирующую венку, и пальчики проворно карабкаются за шиворот костюма, — Линетт!        — Но я хочу... — она шепчет, замирая в его руках хрустальной фигуркой. Фиалки глаз смотрят на него с такой непривычной для их арктического холода мольбой, почти отчаянием, что это жжет Ризли изнутри, — Не просто так. С тобой. Чтобы именно ты…        Ее лицо спокойно, словно гладь озера, но щеки розовеют — приливший к ним румянец не скроет даже сумрак теплой летней ночи. В свете луны Линетт мистически прекрасна — этого у нее не отнять, и будь она хоть на пять лет старше, или Ризли лет на пять моложе… Быть может тогда он и решился бы на эту авантюру! Однако реальность неизменна.        — Линетт, тебе девятнадцать!        — Почти двадцать.        — А мне тридцать четыре…        — Не ври. Будет только через полгода.        Но дело не только в этом.        Ризли разглядывает ее долго и хмуро, она его — обиженно, сжимает ладошки на плечах брутальной черной кожанки с шипами. Заметно, как жаждет продолжения, но не желает продолжать сама — всем сердцем, всем своим естеством молит мужчину не противиться. Отпустить всё и довериться ей… Она не успокоится, не так ли? О, конечно, нет.        Словно начисто забывает, чем кончилось это в прошлый раз, и в позапрошлый, и позапозапрошлый, и еще десятки раз до этого! Ризли не хочет этого делать, собственными руками доламывать то, что нуждается в уходе и восстановлении, но Линетт просто не оставляет ему выбора.        Не опять, а снова, черт бы побрал тот день, когда они повстречались!        Наручники щелкают, с тихим звоном опадая в траву, а вслед за ними туда падает сама Линетт, заботливо придерживаемая за голову. Снова поцелуи, но в этот раз — во стократ слаще и голоднее, решительнее, сдвигающиеся по тому же направлению, на котором наставила беспризорница. Собачка сидящего по поджарой фигуре мотоциклетного костюма дергается вниз, поддается умелым рукам слишком легко. Шероховатые пальцы вальсируют на шелковой коже, замысловатыми узорами движутся от плеча вдоль ключицы, ниже, дальше…        А дальше поцелуй с привкусом слез, как всегда.        Как обычно.        Линетт запоздало понимает, что ее снова парализовало от страха. Вся сжавшаяся, в один миг затвердевшая как глина в руках копа, в какой же момент вместо Ризли над собой она опять стала видеть… Лефевра? В какой момент мозг подделал решительные, но нежные прикосновения грубыми, грязными ласками? Даже запах полицейского: аромат соленого морского бриза с нотками метала и кедра, теперь доносился до нее словно издали, почти неразличимый в миазмах перегара и пота, какими запомнил их мозг семь лет назад. От голоса, зовущего ее, осталось только эхо, и лишь эти пронзительные ледяные глаза удерживали шаткое сознание на тонкой шелковой нити, требовательно взывали к Линетт, не давая свалиться в бездну животного ужаса и самоуничтожения.        Снова.        — Проклятие… — едва поломанная кукла ожила в его руках, с губ сам по себе слетел вздох облегчения.        Первым порывом было смахнуть слезы, заботливо стереть пальцем мокрые дорожки с бледных щек, памятуя, как крошка презирала собственную слабость, но Ризли одернул себя, напоминая, что сейчас даже держать Линетт вот так, прижимая к груди, как ребенка — своего рода риск. Она дышала прерывисто и хрипло, сиреневые глаза бессознательно бегали из стороны в сторону, пытаясь определить местоположение тела в пространстве. Даже руки кошки ослабли, скользнули с плеч мужчины и безвольно повисли вдоль тела, нервно подрагивая кончика мертвенно-бледных пальцев. На обратной стороне ладоней виднелись крохотные алые дуги.        Опять она заставляет Ризли ненавидеть себя. Опять Линетт калечит их обоих.        — Ризли? — бог знает сколько времени прошло, когда она наконец вновь подала тихий голосок.        — Я здесь.        — Ризли… — и вновь он надломился, — Прости.        Вот она — настоящая Линетт, разбитая на множество осколков и неумело собранная заново, лишь бы было. Потерянная, напуганная, разочарованная, ни разу не кукла и не робот. Стремясь спрятать от всего мира такую себя, кошка не находит убежища лучше, чем крепкие, надежные объятия полицейского, который в любой момент мог ее уничтожить. Но даже ему она стыдится смотреть в глаза, не после того, что только что случилось, а потому тычется носом в изгиб шеи, словно никогда там не было ее губ, а вместо их тепла кожу щекочут мокрые, дребезжащие ресницы.        Тяжелый удрученный вздох тонет в кольце могучих рук, в руках — термос с мятно-яблочным чаем, на плечах — брутальная кожанка с шипами, размера на два больше ее самой.        — Тшш… Все хорошо. Все в порядке… — Линетт чувствует его подбородок у себя на макушке, пока большие неловкие ладони осторожно гладят дрожащие плечи. Думает, что он переживает даже больше, чем она сама, хотя это и будет наглой ложью, — Допивай, а после я отвезу тебя домой, малышка.        Его слова доходят до нее медленно, утопая в ночной тишине. Даже луна скрывается за облаками, и глубокие тени обращаются пятнами мазута, пугающей, скалящейся на нее темнотой, которую Линетт привыкла полагать своей союзницей. Однако темнота — ненадежный союзник, способный как выручить, когда ты силен, так и выгрызть сердце и глаза, едва позволишь себе минутную слабость. Впервые за многие, многие годы темнота настолько пугает Линетт, и она тихо-тихо всхлипывает, тянет носом… Хочет на море.        — Может, все же подумаешь над моим предложением? Я оплачу.        — Отец не одобрит.        — Хозяйка вашего приюта? Она ничего не узнает. Я обещаю. Всего пара сеансов, ради самой же себя, Линетт.        Но он знает, что кошка ни за что не согласится.        Как не согласится оставить эту свою семейку, пособничающую организации, за которой вот уже как десять лет безуспешно гоняется Ризли. Не согласится переехать к нему, не согласится довериться всецело и начать жизнь с чистого листа. Без Семьи, без Фатуи, без Фонтейна…        Без прошлого.        — Отвезешь меня?..        И, в конце концов, все что им остается — погони по ночному городу наперекор правилам и принципам, поцелуи без продолжения вопреки страхам и сомнениям, беседы в участке до утра, хотя ей там совсем не место, в лучшем случае — за решеткой, и мятно-яблочное общее, одно на двоих.        Без настоящего.        — Конечно, малышка. Обопрись на меня.        Без будущего.