Вечное терпение

Новые правила, иерархия, порядки и странные правила, которым должны подчиняться все: всё это совершенно не помогает расслабиться, а сердце в груди заставляет гулко отбиваться в груди, пока тёмно-вишнёвая густая кровь медленно и верно наполняет шприц для теста. Лололошка довольно много думает в этот момент, но только одна фраза застревает в его голове, словно паразит вгрызается в серое воспалённое головной болью вещество: «Лишь бы не омега». В этом случае на собственной жизни и карьере можно ставить один большой и красный крест, ибо никто не будет видеть в нём человека лишь живой инкубатор или средство для удовлетворения собственных низменных потребностей и инстинктов, которые якобы не возможно держать в узде. Лололошка о последнем слишком много знает, ибо пока развозил заказы услышал разговор между двумя рабочими, которые курили возле здания мэрии. И эти слова пропитанные жестокостью, пороком и садизмом резали по сердцу ножом, убивали всю надежду на лучшее и в принципе убивали своим цинизмом, жестокостью и отсутствием переживания и эмпатии к таким же людям только с немного другой физиологией и особенностями. Это буквально тоже самое, что принижать слепых, глухих и инвалидов, разве что не порицается законом и конституцией. Кажется даже в самом страшном кошмаре он будет слышать именно эти слова: «На днях изнасиловал одну омегу во время течки», — этот голос был хрипловатым и при этом басистым, из-за чего его было сложно не услышать. «И что тебе за это сделали?» — спросил второй с явной усмешкой, прекрасно понимая, что никто защищать омегу не станет в такой ситуации. «Оправдался, мол, «инстинкты», — ответил мужчина закашлявшись от едкого дыма. И в тот момент Лололошка очень хотел, чтобы он в этом дыму так и задохнулся навсегда, хватался за горло и орал от боли, как скорее всего и делала та несчастная омега, пытавшаяся сбежать и трясущаяся от страха быть изнасилованной, быть осквернённой. Однако в таких существах, даже скорее животных, нельзя было искать и намёк на человечность, осмысленность. Тут работало правило силы и того, что никто бы никогда не вступился за омегу, боясь быть осуждённым самим обществом за проявления своеволия и «доброты». Поэтому сейчас Лололошке только и оставалось, что надеяться на собственную удачу. Глупо надеяться на то, что он является бетой или гаммой, ибо так вероятность остаться невидимым и при этом остаться на хороших считай было больше, гораздо больше. Хотя оба этих пола встречались слишком редко, из-за чего сердце стучало слишком быстро, руки до побелевших костяшек сжимали подлокотники из голубой кожи, пока в ушах стоял лишь колокольный звон и гулом крови, что текла по венам, капиллярами артериям. — Вы омега, — голос медсестры звучит как приговор в зале суда, который обрывает всё внутри. Лололошка чувствует, как собственное сердце летит вниз навстречу полу и собственным мечтам и надеждам. Жизнь, как и все разы до этого, сыграла с ним крайне злую шутку, в которую не хочется верить до последнего. Не хочется верить, что на него могут напасть, что ему придётся буквально защищать собственное право на спокойное существование. Руки бьёт крупная дрожь, которую не получается унять, а в лёгких не хватает кислорода, из-за чего каждый новый вдох кажется всё более болезненным, чем раньше. На глазах блестят слёзы, которые почти сразу проглатываются вместе с отвратительной горечью и тошнотой от собственного существования. Он — обуза и не более. Из этой ситуации не выбраться обычными методами, это навсегда. Данную проблему лишь решит нож, верёвка или десяток таблеток, которая поступит в организм вместе с водой. От собственных мыслей губы формируются в отчаянную и грустную улыбку, пока в голове не появляются мысли о Ричарде. Нет, он не может поступить с ним настолько жестоко, он не может нанести ему травму видом собственного трупа, лежащего в кровь, он не может заставить ЕГО чувствовать вину за то, что не успел, опоздал, не предотвратил. — Вот вам рецепт на таблетки, — говорит медсестра, протягивая Лололошке листок. Лололошка кидает краткое «спасибо», хотя и не слышит совершенно свой собственный голос и слова медсестры дальше сквозь толщу воды и головную боль, что становится с каждой секундой только сильнее, и на ватных ногах выходит из кабинета. Соображать получается плохо. Он видит перед собой лишь два размытых зелёных пятна и чувствует, как Ричард усаживает его на банкетку, дабы он в ближайшие секунды не оказался лежащим на полу. Хотя оказаться без сознания очень хочется, как и ничего не чувствовать. Однако в эти секунды Лололошка и так ничего не чувствует, в груди будто зияет чёрная дыра, что медленно разрастается, словно мох, пуская свои чёрные корни по-всему, которые своими крючьями будто раздирают плоть. — Я омега, — отрешённо и слишком тихо говорит Лололошка, пока одна слезинка, всё же срывается вниз. — Всё будет хорошо, Ло! Мы же столько всего с тобой пережили и разве этот глупый тест сравниться с тем, какой мы путь уже прошли? — с грустной улыбкой и легонько пихая Лололошку в плечо, говорит Ричард. Пусть Ричард до конца и не верил в собственные слова и сам тихо надеялся на лучшее, однако он всё равно пытался поддержать Лололошку. Ему ли не знать, насколько его заботит чужое мнение и отношение к своей персоне? И Ричард пытался поддержать его всеми возможными способами: прикосновениями, ибо не мог дать что-то ещё. Ричард лишь перебирал с осторожностью чужие мягкие кудри, в надежде, что его соседу станет легче, спокойнее находится рядом с ним. Однако Лололошка находился слишком глубоко в своих раздумьях, что толком не замечал ничего вокруг себя. — Д-да, н-наверное, ты прав, — нервно усмехаясь, говорит Лололошка, по инерции пытаясь на лицо натянуть кривую и неестественную улыбку. — Тем более мы можем с тобой какое-то время скрывать твой второй пол. Спасибо, хоть его не требуют для того чтобы устроиться на работу, — закатывая глаза, говорит Ричард. — А то нас бы выперли в первый же день без этих столь важных знаний. Ричард нарочито закатывает глаза и скрещивает руки на груди, что вызывает у Лололошки лишь тихий и грустный смех. — Только вот насколько долго это получится скрывать? — Вообще, сколько угодно. Если что лекарств тебе или мне купим и будем спокойно сосуществовать. Тем более сдерживать мы себя можем: не животные какие-нибудь. — Хотелось бы в это верить, — удручённо говорит Лололошка. — Слушай, Ло, я никогда тебе не врал до этого и сейчас не стану, — говорит Ричард, сжимая чужую руку в своих, дабы передать собственную уверенность своему другу и убедить в том, что всё будет в порядке. — Тебе легко говорить: ты же у нас «альфа», — недовольно бубнит Лололошка, откидывая голову на стену. — Поверь я сам удивлён и ничего откровенно не понимаю. У меня нет такой силы, уверенности, как у тебя, Ло, и тем не менее тест показал это. Я не знаю почему, да и честно не хочу. Однако если так случиться, что я нападу на тебя, то разрешаю меня ударить как можно сильнее. — Как ты милосерден. Я же тебе могу навредить серьёзно таким способом, — усмехаясь, говорит Лололошка. — Ну, значит такова моя судьба, — беззаботно говорит Ричард, приобнимая Лололошку за плечи и притягивая к себе ближе.

***

Лололошка сидит на кровати и около недели пытается переварить произошедшее ранее. Всё это кажется лишь одним кошмарным сном, который должен когда-нибудь закончится и подойти к своему логическому концу. Однако, к сожалению, это всё лишь одна жестокая реальность, чей цикличный и верный ход ему не прервать. Стадия смирения отчаянно не хотела и не хочет наступать, заставляя из раза в раз прокручивать в голове все события, заставляет забыться в собственных проблемах и страхах, из-за чего даже обычный поход в магазин походит на самую настоящую пытку и вызывает приступы паники, при которых Лололошка может навредить, как себе, так и другим. Ричард же сочувственно смотрит на него, всячески пытаясь подбодрить и помочь смириться с этой ситуацией и хоть как-то порадовать мироходца, для которого весь смысл жизни был потерян от одной фразы. Ричард готовит ему еду, ободряюще гладит по спине и так же перебирает волосы, дабы показать, что всё хорошо, что бежать от него и от самого себя не стоит. Однако Лололошка не притрагивается к еде, а на каждое прикосновение вздрагивает, сильнее сжимаясь и укутываясь в плед. А Ричард терпеливо ждёт и никуда его не торопит, ибо в этой ситуации спешка ни к чему хорошему не приведёт. Да и пихать человека со скалы, дабы тот просто-напросто задохнулся в чёрном ледяном и глубоком оружие из своих чувств и переживаний — идея не из лучших. — Ло, что мне сделать, чтобы тебе стало лучше? — в очередной раз спрашивает Ричард, убирая волосы с чужого лба. Лололошка на этот жест уже не так остро реагирует даже поддаётся иногда, но всё равно ведёт себя крайне настороженно. — Ричард, а ты можешь мне потом почитать? — спрашивает Лололошка, слыша насколько его просьба звучит по детски наивно и глупо, поэтому ему даже становится как-то неловко и немного стыдно. — Если честно, я не помню, когда в последний раз таким занимался, но почему бы и нет? Если тебе от этого станет лучше, то я только за, — говорит Ричард, приоткрывая глаза и смотря в чужие. Ричард берёт с полки книгу в мягком переплете, достаёт из кармана тёмно-болотный кожаный чехол с рисунком башни и летающими островками земли и цепляет на нос очки. Только недавно Ричард узнал, что у него дальнозоркость, поэтому пришлось приобрести очки, а то парень рисковал не увидеть мелкий текст в договорах о рекламе и его продукции. Нужная страница находится довольно быстро благодаря небольшой бумажной закладке. Ричард ложится таким образом, чтобы Лололошке было комфортно, однако тот на его удивление обхватывает его руками и ногами, как коала свою маму, и кладёт голову на его грудь, вдыхая запах спелых персиков и манго. Ричард даже не пытается выбраться, наоборот боится пошевелиться, чтобы вдруг какое-нибудь резкое движение Лололошка не принял как угрозу, приняв свою судьбу и смирившись с ситуацией быть чьей-то подушкой. Всё-таки Лололошке в этот момент нужна поддержка и внимание, и Ричард их даёт сколько может, однако парню этого мало по ощущениям, ибо тот жмётся к нему только ближе, желая получить ещё больше тепла и внимания к своей персоне. Ричард пробегается глазами по тексту, чтобы не запнуться и не сбиться на каком-нибудь незнакомом ему слове. — Я стояла и вдыхала осеннюю прохладу вместе с запахом соснового бора, смолы и мокрых камней. Здесь было настолько прекрасно, что захватывало дух, задевало самые потаённые струны моей души. Я протянула руку вперёд будто пытаясь коснуться тумана спокойствия, что тянулся медленно по зелёному ковру из мха, но моя рука лишь схватила прохладный воздух, — чуть бархатным низким и чуть хрипловатым голосом читает Ричард, что заставляет по спине пробежать приятные мурашки. По мнению Лололошки, Ричарду очень идут очки делая его взгляд ещё более выразительным, серьёзным и прекрасным. Кажется Лололошка мог бы вечно смотреть в эти прищуренные, словно у сокола глаза, которые заставляли тонуть в своей глубине и задыхаться. От собственных мыслей дыхание на секунду замирает, а к щекам приливает жар, делая их пунцовыми, однако не смотреть на Ричарда Лололошка не может физически. Его будто тянуло к нему на всех мыслимых и немыслимых уровнях, а приятный низкий голос, переходящий в шёпот был приятным бонусом, из-за которого веки слипались, а душа наполнялась спокойствием и умиротворением. Просто хотелось видеть чужое лицо и слышать этот голос вечность, даже больше понимания самой сути этого слова. В какой-то момент чужой острый взгляд встречается с его и заставляет почувствовать и буквально увидеть тонкую нить статического электричества, которое пролежало между ними, пока Ричард не вернул своё внимание к рассказу, немного краснея. Лололошка был просто благодарен Ричарду за то, что тот его терпит, что не пытается толкнуть с силой на встречу изменениям, что тот не пытается заставить его резко принять себя и своё второе «я», которое сейчас выглядело как пугающая чёрная тень, нависающая над ним. — Как себя чувствуешь? — спрашивает Ричард, улавливая в воздухе еле слышимые нотки черники, мяты и солёной карамели. — Живым, — отвечает Лололошка. — Странная трактовка, — подмечает Ричард, не до конца понимая смысл этих слов. — Не вещью, которую можно использовать в случае нужды реализовать свои потребности, — уточняет Лололошка, поднимая взгляд своих лазуритных глаз на Ричарда. — Я рад, что хоть немного тебе помогаю и являюсь полезным, — неловко почёсывая затылок, говорит Ричард. — Ты всегда был полезным, ибо работал, у тебя документы были. А я что? Только лежу целыми днями и страдаю, — со злостью на самого себя говорит Лололошка. — Твоя реакция совершенно нормальна. Не каждый должен принимать всё быстро. Ты не всегда должен быть сильным, — спокойно говорит Ричард, поглаживая Лололошку по плечам. — Возможно ты и прав…

***

Вот и наступил тот самый день, которого Лололошка так сильно боялся. Сердце гулко стучало в груди, дыхание прерывалось, тело горело, а таблетки закончились. Лололошка не знал, что делать, поэтому забился в самый дальний угол комнаты, словно маленький зверёк. Хотя именно так он себя сейчас и чувствовал, смотря в чужие зелёные глаза и размытые черты лица. Нервная система была натянута, словно гитарная струна, до предела из глаз текли слёзы, пока всё тело била сильная дрожь. Ричард стоял и просто не знал, что ему делать в такой ситуации. К кому бежать, куда обращаться, а главное, как помочь, если таблеток дома нет? Пойти за новыми хоть и звучало логично, но Ричард боялся того, что может произойти с Лололошкой за это время, который шипел и чуть ли не ядом плевался в него, боясь за свою сохранность. — Ло, что мне сделать, чтобы тебе помочь? Вот они и вернулись к самому началу, когда Ричард так же стоял перед Лололошкой с протянутой рукой и спрашивал, чем ему помочь, пока тот вздрагивал от его голоса, от его действий, да от самого его присутствия. — Не подходи! — кричал Лололошка, ещё сильнее вжимаясь в угол. — Я просто хочу тебе помочь. Я ничего не сделаю. Я даже твоего запаха не чувствую! Насчёт последнего Ричард благодарил насморк и специальные капли с лекарствами, которые принимал специально для спокойствия Лололошки. Бесплодие и повышенное давление не так пугало, как-то, что он может сорваться на парня и присоединиться к остальным, таким же оправдывающим себя инстинктами, дабы не грызла совесть, для личного спокойствия и жалкого оправдания своей несостоятельности. Лололошка хоть и понимает, что так и есть, но всё равно не может ничего с собой поделать. Ричард делает несколько медленных шагов вперёд, следя за чужой реакцией. Лололошка не двигается, словно заяц при встрече с волком, что вот-вот на него набросится. Вскоре Ричард оказывается рядом с Лололошкой и осторожно присаживается рядом с ним на колени, протягивая руку вперёд, но не касаясь парня, боясь сделать хуже. — Видишь? Всё хорошо, — говорит Ричард, слабо улыбаясь. — Я не смогу это ещё раз пережить, — говорит Лололошка, плача и поддаваясь вперёд, чуть ли не падая на Ричарда. — Тебе не обязательно проходить через это одному, — говорит Ричард, нежно поглаживая Лололошку по щеке и чуть краснея. — Я на это надеюсь, — говорит Лололошка, улыбаясь и проваливаясь в сон от пережитого стресса. Ричард смотрит на умиротворённые черты и не собирается даже вставать с пола, чтобы лишний раз не тревожить мироходца. Он осторожно убирает волосы с чужого лба, оставляя на нём нежный поцелуй и шепчет: — Никогда тебя не трону и не сделаю больно.