Earned it

Возвращение домой в вечер пятницы. Никто посторонний не сумеет заподозрить лишнего, сочтет, что простой офисный клерк решил поберечь печень и отказаться от очередной ночи с выпивкой в угоду компании жены и детей, самые догадливые почувствуют щекотливые нотки в едва заметном акценте в сторону Дома, но вряд ли разгадают настоящий смысл, что вкладывает в него Куроо. Вернее он и еще один значимый человек. Торопиться ни к чему, Кею нужно время подготовиться самому, поэтому и водителю дано поручение ехать в сторону частного сектора долгим путем. От предвкушения спирает дыхание, по телу бежит едва заметная дрожь, а под ремнем все сильнее зреет возбуждение. Это больше похоже на зависимость, разгорающуюся ломку, что вот-вот заставит снова сорваться и утонуть в удовольствии, вот только Тецуро точно знает, ради чего стоит оставаться «чистым». Тянет на нервах освободить весь завтрашний день от деловых встреч и сбросить пиджак с рубашкой, может достать из кармана кожаного салона банку пива или, что драматичнее, шампанское с огромным для простых смертных ценником, но это легко спутает все карты, уже к утру все вернется на свои места, а о напряжении напомнит только красный след где-нибудь в районе ключиц. Нужно просто дождаться и расслабиться хотя бы немного. И все же, дорога не может быть вечной, бронированная машина мягко останавливается у ворот небольшого, почти непримечательного среди остальных таких же в округе, дома, и Куроо быстро желает водителю хороших выходных. Любая суббота обходится без встреч с теми, кто находится рядом целую неделю, иначе весь образ золотого хозяина жизни рассыпется… Или развяжется? Второе звучит в разы уместнее. Каждый шаг по выученным ступеням будоражит сознание, отпечатком отпирается дверь, и тело само несется далеко не в сторону гардеробной. Его точно ждут не в ней. Всего два поворота влево, легкий спуск, и черная дверь блестит идеально вычищенной ручкой. Клининг может быть дотошен, если указать им на детали, но никогда не сунется дальше, чем следовало бы. Тецуро с долей сумасшествия ощущает тепло прикосновения чужой ладони на ней, что остается уже не меньше получаса. — Ты быстро, — говорят тут же, стоит закрыть дверь на замок, медленно подходят все ближе и опускаются на губы по-детски невинным чмоком. В отблеске очков Цукишимы легко заметить то же предвкушение, что и у него самого. — Не мог дождаться встречи? — Ты сам знаешь ответ, — он слишком очевидный и рассыпается вместе с еще одним поцелуем, на этот раз влажным, распаляющим и без того напряженное тело еще больше. В полутьме, разрезаемой только совсем тусклыми лампами по стенам зрение теряет свою эффективность, зато раздражительность слуха, обоняния и, что весомее, осязания растет непомерно. Куроо практически по привычке цепляется пальцами за талию, трется голодно, пока Кей одна по одной совсем медленно расправляется с пуговицами на рубашке. В такие моменты себя легко ощутить самой вкусной конфетой в красочной обертке, что никак не развернется в руках ребенка, ведь предвкушение от вкуса слишком велико, и из груди рвется позорный скулеж. Его нельзя вместе с работой и ее следами, будет стыдно и неудобно перед всеми в собственной компании, но сдержаться не удается. Интервью гласят, что у Куроо Тецуро всего одна слабость — власть. О еще одной, едкой и разрушающей всю силу, вряд ли напишут на первых полосах бизнес-журналов. Цукишима стягивает наконец рубашку, проводит по грудным мышцам открытой ладонью, как будто оценивая силу, что хранится под мышцами, игриво ведет до изгиба плеч и в первый раз за вечер вцепляется поглубже ногтями в смуглую кожу. Знает, на что давить, он готов уже сейчас упасть на колени и сложить руки в мольбе у лица, но чужие действия все продолжаются, подушечки пробегаются обратно вниз до самого ремня и все так же неторопливо стягивают лишнее, отбрасывая в сторону. Бляшка даже не стучит о пол, или сознание Тецуро уже настолько затуманено магией партнера, что человек внутри него не способен ни на что, кроме как подчиняться. Ладонь ощущается уже в нужном месте, член призывно дергается сквозь ткань брюк, но Кей все так же не спешит, растягивая то ли удовольствие, то ли пытку. До белья добираются пальцы только спустя несколько минут, что кажутся вечностью, пятно на ткани выглядит до безобразия позорно, и от этого еще больше горят щеки. — Настолько жаждешь меня? — шепот медом ложится на слух, и Куроо не в силах даже кивнуть, разве что с животным рвением лизнуть бьющуюся жилку на чужой шее. Эта игра нравится обоим, но для понимания этого совсем необязательно говорить вслух… Правда Кею все же нравится конкретика, и худой указательный палец без нежности давит на уретру, вырывая еще один несчастный выдох. — Отвечай. — Да. — Что да? Куроо не пытается сдержать ухмылку и с привычной наглецой шепчет прямо в губы одно несчастное: — Хочу тебя так же, как и ты меня, Кей-кун. Выражение надменности на лице надламывается, позволяет увидеть самую малость чужого возбуждения, нет нужды даже опускать взгляд до выпирающего подола халата, и это определенно тешит эго так, что даже холодное «Встань так, как нужно» и резкое одиночество в пределах метра от себя. По телу пробегается дрожь, но Тецуро уверенно подходит ближе к идеально выглаженной кровати, разводит ноги по ширине плеч и послушно сводит руки за спиной, даже не пытаясь смотреть в сторону. Цукишима не любит, когда он проявляет излишний интерес и видит предстоящую степень натяжения заранее. Сегодня в ход идет моток льняной, синий рисунок отчего-то нравится Кею нравится больше, чем пошло красный или натуральный цвет волокон. Первый моток идет по груди, через линии мышц, дальше опоясывает плечи, и чужие руки, как самый жестокий критик накладывают новые сплетения ровно и крепко, чтобы не было возможности даже дернуться, сорваться с цепи и позволить себе лишнего. Куроо каждый раз ощущает себя мотыльком, вокруг которого так мастерски паук сплетает липкую паутину, но выбираться не хочется от слова совсем. Все теряется в осознании, что это делают для блага и удовольствия, и Цукишима вряд ли сможет действительно ему навредить. Но стоит только ощутить, как руки связаны еще одним более грубым мотком, а простыни кровати сминаются под весом обнаженного тела, все кажется до безумия больным и… беспомощным. Кей умело красуется, показывает изгибы тела, дразнит, когда ведет пальцами по собственному впалому животу, но кажется не более, чем запрограммированным на соблазнение роботом, никак не живым человеком, что каждое утро, как слепой котенок, тычется в бок, умоляя о кружке кофе. Он играет роль, чтобы вызвать еще большее желание, не более, и скоро от белья на бедрах не остается и следа, все внимание теперь занимает чужое возбуждение, все еще очевидное, но не такое колоссальное, от какого мучается Тецуро. Разница в размерах мужского достоинства никогда не стояла в их доме как главный вопрос жизни, но поразиться тому, каким аккуратным и, странное слово, подходящим для самого Кея выглядит его член, Куроо успевает каждый раз. Дело не в ширине или выпирающих, как у него самого на руках венках от тренировок, не в наполненных семенем яичках, а в том, как головка при каждом вдохе едва касается самого низа живота, как она сочетается с бледной кожей и светлыми волосами, что никогда не состригаются, как руки с едва заметной дрожью делают пару движений по длине, а после отпускают на несколько секунд, чтобы снова повторить то же самое еще несколько раз. Сожрать Цукишиму хочется всегда, но в момент близости, когда свобода ограничена, а чужая похоть выглядит так сладко, особенно сильно. Тецуро может только облизать языком иссохшие губы, не спуская взгляда в представления перед ним, а чужое положение наконец сменяется, открывая взору ягодицы с едва заметными следами вечера прошлой недели: синяки от ладоней, глубокие царапины и демонстративный засос на правой под родимым пятном. В виде сердечка, вне стен этой комнаты такое упоминать запрещено. Кей готовится перед каждой встречей, потому в растянутом анусе тут же пропадает сразу два пальца, а с любимых губ срывается первый за вечер стон. Куроо в этот момент жалеет, что они не используют кляп, скулеж все еще жалкое зрелище. Контролировать себя становится все сложнее, член болезненно упирается одновременно и в резинку белья, и в нижние веревки. Мучение обещает скоро закончиться, когда Цукишима достает игрушки. Вибраторы они используют для личного развлечения, когда выдаются деловые встречи, занимающие целые выходные, но дилдо находят свое применение каждую такую «игру». Это легко дает повод для фантазий: Тецуро раз за разом крутит в сознании то удовольствие, что настигло бы его, если бы внутри распаленного Кея сейчас была не жалкая игрушка, а он сам, как хорошо было бы где-то под ребрами от тяжелого дыхания прямо на ухо, как шептал бы в ответ что-то о безграничной любви и сексуальном теле, только все это разбивается о невозможность даже призывно двинуть бедрами, пока чужое тело умело скачет на тихой кровати с выражением победителя на лице. Белье окончательно промокает от скопившегося предэякулята, а руки затекают настолько, что вместе со скопившейся слабостью действует на поражение, и Тецуро беспомощно валится на колени, лбом упираясь в бортик кровати. Кажется, удовольствие так близко, только протяни руку и возьми… Но нельзя. Не выйдет и выходит за рамки их обговоренных правил — Кей не даст себя, пока он не станет буквально умолять об этом. В голове снова становится совершенно пусто, мысли выгоняются насовсем одним лишь видом божества, что благословляет его лишь простым усмешливым взглядом, прижимает к полу еще сильнее и ослепляет нимбом, запутанным в светлых волосах. Куроо не верит ни в Рай, ни в Ад, но каждый раз, каждый чертов вечер пятницы ощущает чужую неземную власть, чужое совершенство, непостижимое любыми деньгами. Он всего лишь человек, а Кей сошел для него одного нехотя прямо на кровать перед самым носом и роняет, как слезы, стон за стоном. Собственные слезы он даже не замечает, складывая губы в жалком «пожалуйста», только надеется, что ему позволяет, его наконец благословят, а возбуждение не будет мешаться с собственной ничтожностью рядом. Кей понимает и принимает цену, рывком затягивает на матрас и совсем нежно целует, сплетаясь в этот раз языками, а не веревками. Узлы развязываются торопливо, освобождая руки, и как только к ладоням наконец поступает кровь, вместе с дрожью Тецуро принимает и собственную награду, касается везде, вжимается ласково в шею, тянет за талию еще ближе и трется, как лишенный внимания кот. Легче не становится, наоборот, в предвкушении оргазма все тело напряжено до предела, но Цукишима как всегда аккуратен, снимая веревки и направляя уже живой член в себя. Не нужно много толчков, чтобы с почти оглушающим стоном кончить, в пару движений после Куроо доводит и партнера, едва просовывая руку сквозь сомкнутые животы, и все наконец становится спокойно. Никакого божественного света, золота, разливающегося с каждым движением чужого тела… — Каждый чертов раз я схожу с ума, — выдыхает уязвимо Тецуро и наконец ощущает, насколько мокрыми стали собственные щеки. Исправляют это быстро, Цукишима с особой заботой ведет по коже, расцеловывает все лицо, не отстраняя ни на сантиметр от себя и наконец прижимает голову к собственной груди, совсем как ребенка. — Это нормально, что в такие моменты я не думаю ни о чем, кроме тебя? — Нормально. Я испытываю то же самое каждый день. Наверное, в этом и есть их секрет существования в череде трудовых будней и непостоянстве свободного времени: ценнее друг друга, ближе, откровеннее вплоть до безусловного доверия никого не будет. Веревками связывается в минуты похоти только Куроо, но Цукишима несвободен и без этого, пока существует эта комната, этот дом и… — Кто первый в душ?