Поражение на двоих

Фрин

             Фрин стояла в университетском холле, окруженная друзьями. Создавая белый шум для ее размышлений, они обсуждали... что-то. Она не слушала. Последние месяцы вражды с Бекки выжали ее досуха, а попытка исправить ситуацию потерпела фиаско. Она же просто хотела без лишнего шума заключить мир, так какого черта все обернулось против нее?              Вспыхнувший в сознании сигнал тревоги сбил с мысли, она резко повернулась и встретилась с насмешливым взглядом Бекки, проходящей мимо. И как только ей удается умещать в себе столько себялюбия и надменности? Захотелось продезинфицировать глаза.              Фрин спешно отвернулась и скривилась: как же бесит. Бесит ее высокомерная улыбка, бесит ее смех, тошнотворно скребущийся о стены коридора. Бесит ее осанка — такая прямая, будто правило «держи спину ровно» в нее вбивали кувалдой.              Вдох. Выдох. Вдох…              — Ты пойдешь?              — Что? — Фрин несколько раз моргнула и посмотрела на позвавшего ее Хенга.              — Я спросил, пойдешь ли ты на вечеринку Нам.              — А, да, пойду.              Продолжая не следить за разговором друзей, Фрин предприняла еще одну попытку примириться с предстоящим поражением. Она так надеялась, что получится закончить их недовражду на некой недодружеской ноте, и рассчитывала, что, прекратив нападки на Бекки и начав полностью ее игнорировать, создаст для них обеих возможность мирно вычеркнуть друг друга из жизни. Как было бы чудесно: раз — и ты больше не замечаешь ее в толпе; два — не чувствуешь спиной ее до костей пробирающий взгляд; три — наконец-то заканчиваешь эту треклятую эмоциональную войну.              Когда вообще это началось? Как докатилось до того, что любое столкновение опустошало и убивало изнутри? Фрин мало помнила о раннем детстве, но порой всплывающие образы были приятными, и Бекки в них была причиной для радости, а не злости. Они хорошо общались, вместе делали уроки, дарили друг другу какие-то нелепо цветастые заколки. Но подобные хорошие воспоминания заканчивались где-то к началу средней школы, и дальше их общее прошлое состояло из соревнований, конфликтов и, в конце концов, того, до чего дошло сейчас.              В памяти особенно ярко сохранился один момент: она празднует свой 12-й день рождения, радуясь тому, что Бекки пообещала прийти. В последнее время они много ссорились, постоянно состязались, но теперь (ура!) им обеим это надоело. Представился шанс начать все с начала. Оказалось, что Бекки считала так же, но предпочла дать второе дыхание не их дружбе, а их вражде.              Она не пришла на день рождения. Сделала вид, будто ничего не обещала! Сказала, что вообще забыла о празднике, и потом даже притворно расстроилась, что Фрин ее не позвала.              «Дети бывают жестоки», — сказала на это мама, и Фрин подумала, что раз детям в целом, и Бекки в частности, можно так делать, то можно и ей. Тогда-то и началась их «игра».              Это очень простая игра, для нее нужно всего два участника. Подготовка проходит в один этап — игроки прощупывают границы дозволенного. Затем переход к активным действиям — игроки разбивают все эти границы в щепки, а оставшиеся ошметки сочувствия по отношению друг к другу выжигают до белого пепла. Правило в игре всего одно: желательно, чтобы каждый новый удар был болезненней предыдущего.              Фрин запрокинула голову и тяжело вздохнула, ощутив соленую резь в глазах: «Сколько раз можно сделать друг другу больно, прежде чем сойти с ума?». Вывод был очевиден: ровно столько, сколько прошло до текущего момента, и ни одним больше. Она знала, что Бекки тоже истощена, но они обе уперлись, ведь никто не желал сдаться первым. Хотя, говоря откровенно, это чистое ребячество, да и они давно не дети, чтобы считать, что начать разговор первой означает признать поражение.              Фрин крепко зажмурилась и клацнула зубами: ее бесило, что попытка самоустраниться оказалась тщетна, потому что проблему надо срочно решать.              Она снова призвала всю свою выдержку, чтобы проигнорировать Бекки, только вот выдержки оказалось до обидного мало, а желания прямо сейчас пойти следом за ней и впечатать ее в стену — пугающе много.              Вдох. Выдох. Вдох…              

***

             Громкая музыка и крики были слышны уже на подходе к дому. Фрин с друзьями зашли внутрь и огляделись: щеки у собравшихся студентов горели алым, а смех и движения были громче и развязней приличного. Получается, они как раз вовремя.              Нам, издалека заметив их компанию, помахала рукой, сверкнула немного пьяным взглядом и упорхнула куда-то в сторону, ища, как бы к ним протиснуться. Хенг весело помахал в ответ и направился в сторону импровизированной барной стойки.              — Не знаю, как вы, а я собираюсь напиться.              Их немногочисленная компания в безмолвном согласии двинулась следом.              Осушив свой первый стакан, Фрин потянула на танцпол первого попавшегося друга, которым оказался Билли. Вокруг них тут и там замелькали тела, ноги сами собой подхватили общий ритм, руки беспорядочно заметались над головой. Мигающие на стенах всполохи света пьянили и без того захмелевший мозг.              Когда шум в ушах немного спал, Фрин поняла, что дозу алкоголя пора повысить, и поднялась на носках, чтобы прокричать Билли в ухо:              — Выпьем еще?              Тот тут же кивнул, крепко взял ее за руку и протянул через плотную толпу. Взяв по паре стаканов и оглядев зал, они успели поймать взглядом друзей, выходящих наружу. Выбраться следом оказалось непросто, но свежий воздух того стоил.              Они нашли свою компанию на лужайке. Фрин не понимала, когда они все успели напиться так, что покачивались, даже сидя на земле. Впрочем, не исключено, что это земля качается, а не они.              Рядом появился Хенг, уныло бросивший в мусорку опустевшую бутылку сидра.              — Загрустил? — Фрин играючи повращала двумя полными пластиковыми стаканами в руках, и у друга в глазах полыхнуло счастьем.              — Даже не представляешь, как, — он благодарно взял у нее стакан и осушил его, словно это была вода. Закончив, он кивнул на остальных и покрутил свободной рукой у виска, картинно вздыхая: — Мы тут не больше часа, но эти уже на стадии «давайте возьмем перерыв». Да ну их. Хотите вернуться в дом?              — Я весь вспотел, дай отдышаться немного, — Билли тоже вышел на улицу с двумя стаканами и приложился губами к одному из них. Краем глаза заметив движение Хенга в свою сторону, он тут же со смехом отскочил: — Не, дружище — они оба для меня, хватит с тебя халявы.              Хенг несчастно опустился на газон рядом с друзьями.              — Давай тогда дыши скорее.              Фрин улыбнулась, чувствуя, как по телу забегали горячие, слегка дезориентирующие волны алкоголя. Закончив свой сидр, она едва успела кинуть стакан в урну, как моментально, точно хищник, среагировала на чужое присутствие. Окинув глазами лужайку, она выцепила знакомый профиль: Бекки, выглядящая довольно трезвой (расслабляться она, что ли, не умеет?), весело болтала со своими друзьями, держа в руках бутылку пива. В голову тут же пришла ядовитая мысль: «На кой черт наряжаться в это жалкое подобие одежды, состоящее в основном из страз с пайетками, а затем стоять тут и пить пиво с горла? Клоунада какая-то».              Сжав челюсти и еще агрессивнее ощупав взглядом раздражающее ее тело, Фрин схватила парней за руки:              — Мы пришли веселиться, а не газон топтать. Пойдемте.              Пофиг, пусть Бекки мелькает тут и там. Плевать, пусть в открытую упивается попытками Фрин не обращать на нее внимание. Да пусть она хоть по десять раз на дню снимает кожу с ее спины своими колючими взглядами! Но какого хрена она стоит там и не замечает ее?! Фрин ей дыру просверлила в скуле, а та и глазом не моргнула!              Они с парнями быстро ушли с улицы. Пробившись ближе к центру импровизированного танцпола, Фрин полностью отдалась бурлению тел под громкие биты и вибрации, которыми прошивало пол. Она позволила себе потерять счет времени, утянутая этим калейдоскопом: кричащие, смеющиеся и довольные друзья; пульсирующие о стены басы; мельтешащие руки, ноги и головы; неровные, рваные движения, которые можно называть танцами только на таких попойках.              Окончательно выдохшись, Фрин снова вырвалась на улицу и ощутила, как выпитое за вечер запросилось наружу. Прекрасно ориентируясь в доме подруги, она грациозно перелезла через оградку в сад. На ее счастье, у этой демонстрации ловкости не было свидетелей. Она поднялась на ноги, отряхнула с себя землю с травинками и побрела до гостевого домика. В эту часть дома никому нельзя было заходить, но для близких друзей Нам всегда готова сделать исключение, верно? Уж кому-кому, а Фрин точно можно.              Первым, что она увидела, зайдя внутрь, оказалась Бекки, преспокойненько моющая руки. Заметив Фрин, та немного растерялась, после чего уголки ее губ дернулись и вытянулись в привычный и выводящий из себя оскал. «Самодовольная ты су... Тц, плевать».              Фрин невозмутимо прошагала мимо, даже не хлопнув дверью туалета. Когда она вышла обратно, то была готова к чему угодно, кроме ничего.              Пусто.              Хочешь — руки мой, хочешь — звездочкой на полу растянись.              Что бесило больше — присутствие Бекки или ее отсутствие? Вопрос, на который ответа у Фрин не было.              Выйдя на улицу и слегка качнувшись на непослушных ногах, она инстинктивно повернула голову вправо, ощутив, как по спине прошлись ледяные мурашки, и увидела Бекки. Снова она пялится...              Выдохнув в ночное небо и закатив глаза, Фрин пошла дальше. Не прямо — направо. Какого хрена? И еще направо, и еще. Твою мать.              Бекки неподвижно стояла у дерева и ждала. Судя по довольному выражению лица, она всем своим змеиным сердцем наслаждалась тем, что ей достаточно было встать неподалеку, чтобы Фрин пошла прямиком к ней.              Бесит. Да она же и сама поперлась бы к Фрин, стой та хоть у дерева, по которому бьют бесконечные молнии!              Она остановилась в полушаге: слишком близко, но раньше затормозить не вышло — ноги жили своей жизнью. Бекки даже не шелохнулась, просто продолжила смотреть: искорки смеха в глазах, самодовольная улыбка. И чему же тут злорадствовать? Они же обе не способны игнорировать друг друга, так почему бы Бекки эту свою улыбку не засунуть в...              Бесит. Злит. В венах кипит. Обе прекрасно знают, что силы давно на исходе, так почему ума на попытку все спокойно прекратить хватает только у Фрин? Куда уж там, у Бекки, очевидно, ума не хватает даже на то, чтобы молча принять протянутую пальмовую ветвь. Ей что, свобода не нужна? Передышка от бесконечного бега по кругу?              Фрин стоит и не знает, куда в итоге ее швырнет: заорет ли она от отчаяния или спокойно признает поражение? Хочется процедить тихое: «Я проиграла, ты победила. Хватит с меня», — и уйти. Наконец-то расслабиться, дотанцевать эту вечеринку до беспамятства и жить дальше.              Как же хочется начать жить, а не расшатывать чужие нервы за счет своих.              «Давай же, соберись». Ее ждет настоящий подвиг, который легко совершить только в воображении. В реальности напротив стоит дьявол, которому она должна добровольно отдать свою душу. Порывает поступить как обычно: швырнуть в лицо тысячу обидных слов, раскаленными углями прожигающих плоть, да так, чтобы прямо по старым шрамам. И еще сверху приправить ледяной солью.              Бекки, конечно, стерпит, выстоит, силой натянет еле живую улыбку. В конце концов, это все равно будет легкое очко в ее пользу: Фрин сама устелила землю колючей проволокой, на которую сама же и кинулась грудью.              Молчание липко тянулось. Может, просто уйти? Пусть Бекки наслаждается ее крахом.              Что бы Фрин ни решила, в итоге вышло только:              — Скулы от перенапряжения еще не свело?              В ответ Бекки просияла еще более счастливой улыбкой, и Фрин непроизвольно сжала кулаки: «А может, к черту перемирие? Всего-то одно очко в ее пользу. Сейчас сорвусь, зато потом отыграюсь». Внутри все протестовало: чем больше становился их счет, тем болезненнее становились проигрыши, а победы в основном делали только хуже. Зачем все это?              Думать не получалось, и Фрин понимала, что ее вот-вот на куски порвет от растущего внутри комка из гнева и боли, распаленных победоносной улыбкой напротив. Чем дольше они так стояли, тем ярче Бекки сияла, и в глазах ее читалось: «Смотри, вот она я! Мне даже делать ничего не пришлось, ты сама себе проиграла! Думала, сможешь меня игнорировать? Мы с тобой враги навечно, моя драгоценная подруга».              Фрин чуть на ровном месте не упала, когда в ее голове мелькнула эта мысль. Какая еще подруга? Кто угодно, только не подруга!              Страшно захотелось испортить чужое ликование. Сделать что-то такое, чтобы Бекки сама своей радости стала не рада. Фрин качнулась вперед в приступе неконтролируемой жажды навредить и так близко наклонилась к лицу Бекки, что их ресницы почти соприкоснулись.              — Чему радуешься? Думаешь, хуже нам уже некуда?              Фрин чуть ли не прокричала это, из-за чего Бекки в испуге отшатнулась, но быстро взяла себя в руки и надавила своим лбом на ее, не давая зажать себя в угол:              — Тебе со дна виднее.              После этого здравых мыслей в голове Фрин не осталось. Свежий воздух отрезвлял, но не настолько, чтобы она сумела удержать все под контролем, так что она поддалась первому возникшему порыву — толкнула Бекки. Придавила ее к дереву, глядя в расширившиеся зрачки, плещущиеся паникой и зародышами ярости, и, полностью игнорируя реакцию Бекки, впилась в ее сомкнутые губы своими, больно укусив и оставив поверх следы языка. Бекки не ответила и не оттолкнула, но это было не важно: хотелось просто… Чего? Может быть, причинить боль, при этом самой получив удовольствие? Или тело быстрее разума поняло, как исправить их положение?              Фрин потянула Бекки на себя, ухватила ее за запястья, закинула их себе на плечи, а потом вдавила ее в дерево. Руки Бекки так и висели безвольно, пока она не пришла в себя. Схватившись за тонкую ткань футболки и жестко сдавив ногтями кожу под ней, она рванула Фрин от себя, но сил не хватило. Фрин воспользовалась этим моментом, чтобы сильнее навалиться на нее.              Они целовались так же, как жили долгие годы: сталкивались зубами, кусались, шипели. Фрин чувствовала, как на ладони, которой она упиралась в кору дерева, появляются ранки, но это было не так уж страшно, потому что она и так понимала, что все происходит через чур грубо и резко.              На задворках сознания писклявый голос кричал о том, что куда важнее другое: они целуются! Сминают губы, переплетают языки, выдыхают друг в друга горячий, щекочущий воздух. Но этот голос, как и голос разума, тонул в густом черном полотне, застелившим ее мысли.              Сделав очередной вдох, она почувствовала запах крови, ощутила ее горький вкус на губе, отодвинулась и прохрипела:              — Нам всегда есть, куда хуже.              Бекки не нашлась с ответом, замерев каменным изваянием. Фрин знала, что до того, как она отойдет от шока и взорвется, оставались секунды, так что стремительно пошла прочь, но ничего так и не услышала. Непонимающе обернувшись, она увидела, что Бекки сидит на земле и смотрит в ее сторону. От этого взгляда будто веяло промозглым ветром, грудь и желудок Фрин скрутило ужасом.              Что она только что сделала? Что они только что сделали?              

Бекки

             — Чему радуешься? Думаешь, хуже нам уже некуда?              В Бекки спутались клубком страх и слабое любопытство: что Фрин может ей сделать? Особенно теперь, когда они обе измотаны настолько, что Бекки не верит, что существует что-то хуже? Так или иначе, было очень важно сдержать язык за зубами и увести разговор в спокойное русло. Они обе устали от вражды, а попытка Фрин свести их общение на нет провалилась. Раз уж Фрин не справилась, Бекки готова наплевать на все и первой вслух попросить перемирия. Приложив усилия, она ответила:              — Тебе со дна виднее.              Она собиралась сказать не это! Шокированный своим же предательством мозг ухватил за край сбегающую мысль: лицезреть яркую реакцию Фрин было приятно. Однако ненужный восторг продлился недолго. Сначала она почувствовала удар спины о ребристую кору дерева, и лишь потом осознала остальное — ее поцеловали. Легкие взорвались огнем, но она и вздоха сделать не смогла. Фрин вцепилась в нее, словно нашла новый способ оторвать кусок. Болезненно. Пугающе. Впервые за многие годы Бекки почувствовала себя настолько беззащитной перед ней. Ее словно парализовало, она оказалась не в силах ни оттолкнуть, ни ответить.              Придя в себя, она попробовала сопротивляться, но попытка вырваться обернулась против нее же, и она оказалась еще больше зажата. Она царапала кожу Фрин, била по плечам, дергалась, пока совсем не потерялась во всем этом.              Сопротивляться расхотелось. Наоборот, хотелось больше, дольше, ближе. Только не так больно, не так агрессивно. Хотя как еще у них могло быть?              А потом Фрин отстранилась с безжалостными словами:              — Нам всегда есть, куда хуже.              И ушла. Бекки сползла по стволу дерева, неверяще глядя ей вслед. Порывало расплакаться, видя, как чужая спина теряется в темноте.              Нижняя губа покалывала там, куда Фрин впилась зубами. Из-за выступившей капли крови неприятно запахло железом. Было больно, но не столько из-за разбитой губы, сколько из-за того, что разбившая ее ушла.              Бекки обхватила себя руками, пытаясь успокоиться, навести порядок в мечущихся чувствах. Для Фрин это было частью игры? Если да, то неплохо бы умереть, например. Подходящее окончание вечера.              Глаза начало пощипывать из-за того, что она долго не моргала, и ей пришлось несколько раз с усилием сомкнуть веки. Сама не зная, что хочет увидеть, она снова просмотрела туда, куда ушла Фрин, с удивлением обнаружив, что та стоит на месте. Встретившись с Бекки взглядом, Фрин сделала несколько неуверенных шагов в ее сторону, и Бекки с надеждой подалась вперед.              Фрин вернулась к ней, обошла дерево и села с другой стороны.              Они сидели в неловком молчании, пока Фрин не выдохнула так громко, что Бекки поежилась, и не порвала на клочки все установленные между ними правила:              — Прости меня.              По груди Бекки прошлась горячая волна. Волнение? Тревога? Счастье…? Руки слегка задрожали, сердце затрепетало. Она понятия не имела, как принимать извинения. Слова никак не складывались в предложение, повисла тишина.              Она заметила движение на земле — Фрин протянула ладонь. Бекки осторожно дотронулась до нее и переплела их пальцы. Рука сразу вспотела, и она прокляла свое тело за то, что оно подводит ее в такой момент. Разжав пальцы и снова переплетя их не столь крепко, она позволила испариться хотя бы этому поводу для беспокойства.              Собравшись духом, она произнесла:              — И ты меня прости, — голос предательски дрогнул. Ей никогда не приходило в голову, что она может это услышать, а тем более сказать. Опустив взгляд, она продолжила: — И что... Что теперь?              Фрин пожала плечами, но осознав, что Бекки этого не видит, придвинулась ближе, позволив их плечам соприкоснуться:              — Я не знаю.              В мыслях Бекки мгновенно вспыхнуло: «Ну конечно не знаешь». Мысль тут же погасла, но Бекки успела ощутить укол совести и виновато посмотрела на их сцепленные пальцы.              — Будем разговаривать? — Фрин кивнула. — Гулять? — Снова кивок. — Целоваться?              Фрин опять кивнула, а потом вскинулась в удивлении:              — Что?              Бекки не ответила, только повернулась и поцеловала ямочку под ухом Фрин — легко и быстро, так, словно боялась ошибиться. Фрин невольно потянулась следом за ее губами, а потом усмехнулась и привстала, чтобы усесться у Бекки между ног, опершись на нее спиной:              — Хорошо.              Бекки улыбнулась, крепко прижала к себе Фрин и уложила голову ей на плечо. Вскоре послышался шепот:              — Хочешь посидеть подольше?              — Хочу.