Хочется снова быть счастливыми...

Всё приближалось к смерти. Казалось, что она ходит прямо за спиной, изредка наступая на пятки, заставляя сердце на секунду останавливаться. Джисон часто шутил про смерть. Очень часто. Складывалось впечатление, что разговариваешь с самоубийцей, который прямо сейчас полезет за верёвкой с мылом или сброситься с крыши, дай ему только договорить. Минхо пытался понять, что происходит, помочь, но каждый раз, при разговоре, Хан лишь начинал тихо плакать, закрывая лицо руками и уходя в спальню, оставляя того с новыми кровоточащими ранами на сердце. Джисону было больно слышать, как Минхо тихо стоял за дверью, скребя ногтями по ней, как котёнок, которого бросили. — Хани, бельчонок, — он пытался говорить спокойным голосом, но иногда дрожь всё-таки проскальзывала между словами. — Не запирайся в комнате, прошу. Он несколько секунд молчал, прежде чем продолжить. — Ты откроешь мне дверь? Пожалуйста. Хан, сидя на кровати, обнимал себя за плечи и, скуля, мотал головой. Минхо не видел этого, но отчётливо слышал тихий скулëж и всхлипы. Было понятно, что не откроет. Это добивало его. Никто не знает, какие неимоверные усилия он прикладывал, чтобы не разрыдаться прямо на месте. Замахиваясь рукой, чтобы в отчаянии ударить ладонью по двери, он останавливался в считанных сантиметрах и вместо двери, рука наносила удар по лицу Минхо. Постояв ещё немного, он уходил на кухню или в гостиную, перечитывая в сотый раз одну и ту же книгу. Хан, слыша через дверь этот звонкий шлепок по нежной коже Минхо, вздрагивал, затыкая рот рукой и утыкаясь в колени ещё больше. Он не мог по-другому. Не хотел. Не хотел, чтобы Минхо видел, как он страдает, как ему плохо. Он правда старался улыбаться и отвечать на все его вопросы, но чаще всего, он погружался в свои мысли, пропуская слова мимо ушей. Так пусто. Его глаза ничего не выражали, поэтому при разговоре с Минхо он смотрел вниз, чтобы тот, встретившись с ним взглядом, не подумал, что Хан его разлюбил. Хан очень любил Минхо. Любил до беспамятства, до дрожи в коленках. Но… Но в тот день… Он просто устал. Устал видеть своё отражение в зеркале, которое старательно избегал. Устал плакать в подушку, не имея на это причины. Устал жить. Поэтому полез в петлю. Жесткую, обжигающую кожу горла петлю, которая передавила кислород и воспоминания. Стоя на скрипучем стуле, он держал петлю верёвки в руке и плакал. Нет, он не улыбался, как многие, кто прощались с жизнью. Хану не было легче от смерти, но безысходность тыкала его, как слепого котёнка, во все варианты спасения. Но было ли это спасением? Или только его иллюзией. Впрочем, было уже неважно. Прощальная записка, написанная красивым, ровным почерком, лежала на прикроватной тумбочке, рядом со светильником, в виде облачка. Там же стояла их совместная фотка, где Минхо широко улыбался своей кошачьей улыбкой, а Джисон целовал его в щёку. Дрожащая рука натянула петлю на миниатюрную шею, которую Минхо любил целовать. Мягкие поцелуи стерлись наждачной тканью, когда стул с грохотом упал на пол. Верёвка крепко затянулась. Слёзы. Последние горькие слёзы разливались рекой по пухлым щечкам Хана. Это конец..? В глазах темнеет и остаются только звуки, которые слышны, словно через толщу воды. Звук открывающейся двери и звон ключей. Звук родного голоса, который зовёт его ласково по имени. Ледяные ладони и стопы ног дергаются в судорогах. _______________________________ *Минутой ранее* Минхо в хорошем настроении приходит домой. Он ставит пакет с продуктами на тумбочку. В нём лежит любимое мороженое Джисона. Минхо наделся, что тот не откажется его поесть и, может быть, согласится наконец-то вместе посмотреть фильм за столь долгое время. Он несколько раз зовёт его по имени, но в ответ тишина. Он заглядывает в гостиную, заранее зная, что никого там не обнаружит, но всё равно решив проверить. Пусто. Как и всегда. Он быстрым шагом идёт в спальню. Руки отчего-то дрожат, а пульс учащается. Он медленно открывает дверь. — Ты чего не отвечаешь, Хани?.. Сердце гулко падает вниз. Внешний мир куда-то пропадает и остаётся лишь ледяной страх. Оглушительный крик. Минхо, спотыкаясь на ватных ногах, подбегает к болтающемуся в воздухе Хану и приподнимает его, обнимая рукой за бёдра. Другая рука судорожно пытается ослабить петлю, плотно сжатую вокруг горла. Его глаза застилает пелена слёз, и он с криком промаргивается. — Ну же! Давай, блять! Пожалуйста! Минхо из последних сил нервно дёргает петлю, и та наконец-то ослабляется. Над его головой слышится хрип и резкий, надрывный кашель. Он чувствует, как тело Джисона трясётся и окончательно высвобождает его из цепей смерти. Ноги отказывают, и он падает на колени, аккуратно придерживая Хана дрожащими руками. В голове будто стучат молотком, и его дыхание не может восстановиться ещё некоторое время. Всё вокруг становится слишком громким: тиканье часов, сирена полицейских, проезжающих под окнами, весёлые возгласы детей во дворе. Сердце сильно болит и Минхо боится, что оно остановится, оставив Джисона здесь одного. Совсем одного. Он переводит взгляд на его шею. Ужас глубоко врезался в его глаза. Он зажмуривает их и сглатывает, подавляя душераздирающий крик. Синевато-фиолетовое кольцо душило своим видом на шее Хана. Он сотрясался, сидя рядом, в конвульсиях кашля и слёз. Минхо гладил его по спине, плечам, боясь коснуться шеи и сделать ему больно. Глаза Минхо слепо смотрят в окно. Его разум отключается и он перестаёт дышать. Одно слово застряло в голове и кричало, словно через толстую бетонную стену. Джисон. Джисон. Джисон. Джисон. Он слышит тихое шипение и приходит в себя, вырываясь из омута. Несколько раз моргает и поворачивает голову в сторону Хана. Тот пытается что-то сказать, но выходит только невнятный шёпот. Минхо быстро реагирует и берёт его на руки, относя на диван в гостиной, попутно хватая бутылку с водой, стоявшую на столике. Он садится рядом с ним и, кажется, только сейчас понимает, что произошло. Осознание слишком быстро настигает его и безжалостно растаптывает сердце. В глазах застряла картина верёвки и висящего в ней Хана. Теперь это будет ему сниться в самых ужасных кошмарах. Он будет просыпаться в холодном поту, крича и хватаясь за Джисона, который пытался разбудить его. Что делать дальше? Что. Делать. Дальше. Минхо боится сойти с ума. Боится, что при виде верёвки, он будет кричать и плакать, как маленький ребёнок, увидевший страшного монстра в фильме. Боится, что не сможет оставлять Хана одного дома, превратившись в параноика, который будет звонить каждые пять минут, чтобы убедиться, что его любимый жив и не собирается убить себя. ___________________________ Выпив воды, у Хана прорезается голос и он хватается за горло, пытаясь расчесать его ногтями. Минхо хватает его руки и прижимает к себе. — Ты что делаешь, малыш? Не трогай шею. Голос Минхо ломается на последнем предложении. Он пытается успокоиться и не трястись, пугая этим Хана. На самом деле, ему хотелось кричать. Кричать, пока не порвутся голосовые связки. Почему ты это сделал? Почему ты хочешь умереть? Почему ты не можешь объяснить мне причину? Почему. Почему. Почему. Руки дергаются в порыве что-нибудь ударить, разорвать, убить, лишь бы не чувствовать эту вину вперемешку с болью. Но все эти вопросы разрывали его изнутри, пока он продолжал молча сидеть рядом с Джисоном. Живым. Эта единственная мысль держала его в сознании, не давая отключиться. У Хана сильно болело горло. Оно безумно чесалось изнутри. Хотелось разодрать кожу, лишь бы не чувствовать этого. Он тихо скулит и шепчет. — Минхо… Слёзы не перестают обжигать щёки, глазницы утонули в них. — М? Да, солнце, я здесь, я с тобой, не волнуйся. Нежные руки вытирают мокрое лицо Джисона мягкой тканью свитера. — Помоги мне. — он утыкается в плечо Минхо, судорожно хватаясь рукой за его рёбра, и удушливо рыдает. Из его горла выходят сиплые звуки, между которых проскальзывают хрипы. — Хорошо, родной, хорошо. — он успокаивающе гладит его по волосам, спине, крепче обнимая. Внутри него ломаются остатки сердца, ощущая объятия Хана. Как же давно он этого не чувствовал. Его руки на своём теле, которые любили блуждать по нему, исследуя родинки и подкаченные мышцы. Тепло родного человечка, который сейчас тонет в отчаянии. Он закусывает губу, так сильно, что кожа, не выдерживая, рвётся. Лишь бы Джисон не услышал, как он плачет. Тогда он точно сломается. В голове стоит такой гул, что он не замечает, как пролетает время. Сколько уже прошло? Полчаса? Час? Джисон, ненадолго успокоившись, уже заснул, уткнувшись ему в грудь. Весь свитер мокрый от его слёз. До ушей Минхо доносится всхлип. С опозданием, он понимает, что этот всхлип принадлежит ему. Он судорожно отрывает руку от тела Хана и прижимает её ко рту, кусая за кость большого пальца. Больно. По щекам и подбородку стекают новые слезы, а горло так сильно саднит, что кажется, будто туда засыпали песок с острыми осколками стекла. Во рту привкус крови. Но Минхо будто в прострации, он не здесь. Всё это он чувствует, но сознанием находится где-то далеко, где всего этого нет. Нет слёз Джисона. Нет его страшных слов о смерти. Нет верёвки. Нет скрипучего стула. Нет Минхо. Нет жизни. Он приходит в себя уже тогда, когда начинает задыхаться и давиться кровью со слезами. Джисон уже мирно лежит в спальне на их кровати, свернувшись калачиком и тихо посапывая. Из памяти Минхо выпал тот момент, когда он бережно отнёс его туда и укрыл холодным одеялом. Сейчас он сидит за дверью спальни, скатившись по ней и подняв голову наверх, смотря в белый потолок. Сил дойти до ванны не хватило. Слёзы неприятно скатываются по лицу, сбегают по шее, впитываясь в свитер. Края рукавов так плотно сжаты в руках, что костяшки пальцев побелели. Он не знает, что делать. Безысходность обхватила цепями его тело, не давая хоть что-то сделать, в попытках спасти или спастись. Минхо трясёт. Сильно трясёт. Так холодно. Озноб стелется мурашками по его коже. Зубы стучат друг о друга, а нижняя губа дрожит при каждом выдохе и вдохе. Глаза болят от слёз. В них уже лопнули капилляры и недалеко от радужки глаза расплылось маленькое красное пятно. Теперь оно долго не пройдет и будет напоминать об этом дне. Хочется умереть. Как же хочется умереть. Он выгибается в спине, пытаясь вдохнуть больше воздуха, но это не помогает ему. Не помогает убежать отсюда. Словить амнезию и снова улыбаться, как раньше. А как было раньше? В памяти остались фальшивые улыбки, пришитые до ушей, чтобы было правдивее. Чтобы все думали, что всё в порядке, что всё хорошо. Ничего не в порядке. Ничего не хорошо. Всё плохо. Последние месяца два именно так и было. Просыпаясь рано утром, Минхо укутывал спящего Хана вторым одеялом, которое для этого висело каждую ночь на батарее, чтобы было тёплым. Потому что знал, что тот обязательно скомкает всë одеяло, и в конце концов, оно упадет на пол, а сам замёрзнет и заплачет от кошмаров, которые ему снятся. После тщательного укутывания, он нежно целовал Хана в лоб и уходил в ванную, тихо закрывая дверь спальни. Уже там, он недолго приводил себя в порядок, замазывая толстым слоем тоналки тёмные круги под глазами. Он долго не спал, думая о Хане. Мысли утаскивали его на дно, словно щупальца. Приходя в себя через несколько часов, Минхо обнаруживал, что его губы кровоточат, а щёки солёные. Утром он смазывал потресканные губы бальзамом и уходил на работу. Перед этим он всегда заглядывал в холодильник, осматривая каких продуктов не хватает и оставлял записку для Джисона со словами. * Котёнок, я ушёл на работу. Когда проснёшься, попей, пожалуйста, молока с хлебцами (они на подоконнике) и разогрей себе рис с кимчи. Не оставайся голодным, прошу. Я скоро вернусь, так что жди. Но если тебе будет одиноко, позвони мне, ты знаешь, что у меня всегда есть для тебя время. Только не молчи, хорошо? Сильно люблю тебя, твой Хоша * Нарисованный милый котик всегда красовался в уголочке листа. Но раньше ему не приходилось писать записки, заглядывать в холодильник перед уходом, потому что, проснувшись, Хан скорее хватал в руки телефон и звонил ему, желая доброго утра и спрашивая, как он поспал или что он ел в столовой. Раньше, если Джисону было скучно или одиноко одному дома, он приезжал на работу к Минхо и ждал его до конца рабочего дня. Позже они вместе ехали домой на машине под громкую музыку, останавливались по пути в супермаркете и закупались продуктами и сладостями для вечернего просмотра фильма, лёжа в обнимку в гостиной на диване. Хан обнимал его до хруста рёбер, до звёзд в глазах и улыбки, от которой потом болит лицо. Раньше, они целовались в губы, пока ждали зеленый свет светофора, целовались, когда им было скучно, целовались, когда были заняты своими делами, пересекаясь в коридоре. Нередко это переходило в более страстные поцелуи, которые заканчивались горячим сексом. Всё это было раньше. Раньше. Это слово заполняло разум Минхо, словно бесконечная вода из водопада. Что я делаю не так..? Почему я не могу помочь ему и увидеть снова, как он улыбается? Кулак сжался и остановился на ходу, почти врезавшись в стену. За ней спит самое ценное, что есть в его жизни. Он не должен шуметь. Минхо крепко зажмуривает глаза и стонет от боли, которая пожирала его, словно червь. Он цепляется пальцами за мягкий, пушистый, персикового цвета ковёр, который они выбирали вместе с Джисоном. В воспоминаниях всплывает момент, когда Джисон бежал со всех ног встретить объятиями Минхо, который только что вернулся с работы и разувался в коридоре. Хан поскользнулся на ковре и проехал вместе с ним по полу до Минхо. Звонкий смех обоих раздаётся в квартире, залитой солнцем. Оно только начало опускаться и все ещё согревало стены, подоконник и их любовь. Раньше. Проснувшись от воспоминаний, Минхо вновь слышит всхлипы. На этот раз не свои. Он быстро, насколько это возможно, поднимается на затекших ногах, хватаясь рукой за косяк двери. Торопливо открывает дверь в спальню и видит Джисона, также свернувшегося калачиком, но уже без одеяла. Он на носочках подбегает к батарее и хватает тёплое одеяло, укрывая беззащитное тельце. Минхо осторожно садится на кровать и нежно гладит спину Хана. Немного наклоняясь к его лицу, он стирает дорожки слёз и чувствует прикосновение к руке. Его сердце так быстро забилось, что в глазах на секунду потемнело. Сквозь звон в ушах он услышал: "Останься со мной, не уходи" И следом совсем тихое: "прошу" Минхо, затаив дыхание, ложится на кровать, прижимаясь всем телом к Джисону. Бусинки слёз скапливаются в уголках глаз, когда тот крепко прижимается в ответ, обвивая рукой его талию и утыкаясь лицом в грудь. Как же хочется снова быть счастливыми…