Театр теней и призраков

«На данный момент постановка «Бесконечность» может по праву считаться самым востребованным спектаклем. Масштабы и внимание к деталям потрясают: музыкальное сопровождение и костюмы, игра актёров и декорации — всё это, бесспорно, на высочайшем уровне. Однако именно сценарий, написанный известным на весь мир Годжо Сатору, заставляет желать пересматривать его вновь и вновь. За последние три года о нём ходит множество слухов, и, возможно, он действительно ушёл на покой. Однако его сценарии будут жить вечно.» Сугуру стоит у стены, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Желание разбить телевизор об стену с каждым словом журналиста из еженедельных новостей мира искусства растёт всё больше. — Ушёл на покой? Звучит так, словно я дряхлый старикашка, — Сатору поджимает губы, словно действительно удручён услышанным, но в его голосе лишь показное веселье. — Или того хуже — помер где-то в саду виноградников. Три года — не такой уж и большой срок. Вино в бокале кроваво-красное. Сугуру замечает капли жидкости на белоснежной пижаме Сатору, но говорить об этом он не станет. Как и о том, что вторая бутылка за день — весьма злотворно. — Не хочешь выйти на улицу? — Сугуру подходит ближе к дивану, по пути уменьшая звук телевизора. — На улице хоть и солнечно, но ветер прохладный, совсем не жарко. Сугуру знает ответ, знает, что и как Сатору скажет, но бессмысленные попытки сделать хоть что-то являются его каждодневной привычкой, которая хуже курения. — Не хочу. Какой смысл от этого чудесного солнечного дня, если я его не вижу? Сатору поворачивает голову, и Сугуру снова сталкивается с рассеянным, отсутствующим взглядом. Почему-то со временем привыкнуть к этому не удалось. Скорее с каждым разом смотреть в пустоту всё страшнее. — Дышать свежим воздухом важно. — Для людей, которые хотят прожить подольше, — Сатору отпивает из бокала. Его губы окрасились в фиолетовый подтон, словно перманентом. — Я не из их числа. Сугуру ничего не отвечает, только открывает окно, когда уходит из гостиной. Курение хоть и портило его лёгкие, но вряд ли когда-нибудь пережало бы сосуды в сердце, заставляя испытывать боль, напоминающую резаную рану. Курить он бросил пять лет назад, но пытаться спасти Сатору от медленной гибели не сможет никогда. *** — Хочу виноградники рядом с домом. — Зачем? — Сугуру пытается увести голову, но Сатору продолжает накручивать прядь его волос. — Буду как истинный аристократ пить вино из личных виноградников. Годжо задирает подбородок и щурится как сноб. Сугуру лишь улыбается на его попытку в аристократическое амплуа. — Ты слишком любишь поесть фастфуд. — А аристократы его не едят, по-твоему? Сугуру не отвечает, только добавляет ещё один пункт в список пожеланий риэлтору. — Я всё ещё считаю, что ты бы построил дом намного лучше тех, которые она предлагает. — Годжо раскачивается из стороны в сторону, специально задевая Гето. — Ага, и переехали бы через лет шесть. — Сатору фыркает и сильнее толкает Гето в бок. — Ты скоро свалишься с дивана, а я вместе с тобой. — А ты меня слушай, и тогда я тебя не буду толкать. — Годжо дёргает прядь, от чего Сугуру ёжится. — То есть ты специально хочешь, чтобы я упал? — Сугуру поворачивает голову, упираясь взглядом в ехидную улыбку Сатору. — Да. — Годжо заводит руки за голову Гето. — Я всё-таки стал таким важным дядькой, таких обычно все слушают. — Ты просто сценарист, Сатору. — А-а. — Сатору поднимает бровь. — Главный сценарист на минуточку. Сугуру чувствует, как Сатору снова тянет его за волосы на затылке, хмурит брови, на что Годжо лишь сильнее улыбается. Ноутбук откладывается на стол одним движением руки, а Гето перехватывает Годжо за рёбра. — Если драка неизбежна, бить надо первым. — К чему это? — К этому. — Сугуру валит Сатору на диван, на что Годжо возмущается и кричит, как потерпевший. Вот только его улыбка от уха до уха говорит, что именно этого он и добивался. — Ты несносная заноза. — Твоя заноза. Сугуру не отвечает, вместо этого целует за ухом, от чего Сатору прижимает плечи. — Это запретный приём. — Годжо пытается увести голову, вертя её из стороны в сторону. — Сугуру, угомонись. — Ты первый начал. — Гето улыбается, кусая Сатору в косточку за ухом. — Я просто хотел виноградники. — Сатору пищит, начиная отбиваться ногами. — Будут тебе виноградники. *** Ночь всегда была их любимым временем суток. Когда темнота окутывает плотным волокном улицы, единственным источником света становятся фонари и звёзды. Сатору всегда привлекала смесь тёплого и холодного света. Сейчас Сугуру ненавидит ночи. Они полны холода и тоски. Сатору по-прежнему сидит на балконе, только больше он не наблюдает игру света. Его привлекает холод, который сковывает кости. И как бы Сугуру ни старался, Годжо никогда не заходит в дом до восхода солнца. Сейчас три сорок ночи, до рассвета два часа, а Сугуру сверлит взглядом потолок, потому что кровать слишком большая для него одного. Но когда придёт Сатору, он повлечёт за собой мерзлоту. На утро его кожа будет по-прежнему холодна как металл на морозе, а Гето будет сидеть на кухне с градусником. Годжо как всегда отшутится или отмахнётся и пойдёт в гостиную. Из раза в раз, из дня в день их будни идентичны. Сатору пытается всячески приблизить себя к «тихой» смерти, а Гето яростно отгоняет призраков кладбищенских земель. Уже три года он побеждает в этой гонке к могильной плите. Но чувство, что он вот-вот проиграет, не покидает его ни на секунду. Сугуру резко вскакивает с кровати, потому что звук бьющегося стекла звенит из гостиной. Гето бежит, словно от стаи охранных собак, но, перешагнув порог комнаты, он видит лишь Сатору, пытающегося собрать осколки. — Всё нормально, я просто не удержал его в руках. — Годжо слепо шарит по полу, то не касаясь стекла, то наоборот отодвигая его в сторону ребром ладони. — Иди обратно, я всё уберу. Гето просто беспомощно смотрит, как осколок резного бокала полосует тонкие пальцы Сатору. Кожа надрывается, кровь проступает мелкими каплями, а затем собирается в единую полосу. Сугуру замечает, как пол рядом с Годжо окрашивается в тёмно-бордовый цвет всё сильнее и подбегает к Сатору, снося кофейный стол. — Всё хорошо, Сугуру, перестань. — Годжо не понимает, где находится Гето, шум стал беспорядочным. — Не суетись. — Сатору вертит головой, так как не может найти источник звука. — Я тут, я здесь. — Сугуру касается его плеча и берёт повреждённую ладонь в свою. Это царапина. Мелкая, словно от кошки. Но почему-то крови больше, чем должно быть. Сугуру осматривает руку, сжимая её слишком сильно, задирает край рукава вверх, и его глаза в ужасе распахиваются. — Ты…? — Сугуру складывает вязкую слюну, пытаясь не давить на кожу. — Это же случайно, правда? — Что? Про что ты говоришь? — Сатору пытается выдернуть руку, от чего Сугуру ещё сильнее давит. — Хватит, мне больно. Гето хватает какую-то тряпку, валявшуюся на полке стола. Он действует по неоднократно отработанной схеме оказания первой помощи при кровопотере. Наложение повязки и перетяжка жгутом стали до ужаса привычной последовательностью действий. — Сугуру, пусти. — Годжо будто не чувствует, как по его предплечью кровь течёт вязкой массой. — Я сейчас, подожди. — Хватит, я не понимаю, что не так. — Сатору выдергивает руку с криком, от чего ткань повязки спадает на пол. — Почему ты снова суетишься? — Годжо отползает ближе к дивану, опираясь на больную руку, от чего заваливается на бок. — Что снова не так? Что я снова сделал не так? — Всё хорошо, ты просто поранился. — Сугуру говорит так, как его учили на уроках по уходу. — Не говори со мной как с ребёнком. — Сатору кричит, и его глаза бегают, будто он пытается увидеть хоть что-то. — Хватит снова делать это. Я просил так не делать. Сугуру передвигается ближе, задевая ногой какой-то осколок, от чего тот звенит. — Хватит! — Сатору похож на забившегося зверя, на добычу, что уже парализована ядом. — Прекрати, я не понимаю, где ты. — Я тут, я прямо тут. — Сугуру касается колена Годжо, но вместо успокоения Сатору отпинывается. Гето не может поддаться этой истерике, не может сбавить напор, потому что кровь уже окрасила рубашку в бордовый цвет. В голове в очередной раз разливается и застывает горячий металл, правда руки больше не дрожат, стоит увидеть кровь. Сугуру справляется с подобным намного легче, чем раньше, но давление до сих пор бьёт в голову. — Сатору, я просто хочу тебе помочь. — Сугуру тянется ближе, сдвигаясь к левой стороне. — Я справлюсь сам. — Я знаю. Я просто хочу тебе помочь, я бы помог и в других обстоятельствах. Обстоятельства, переменные, ситуация, условия. Любой синоним, только не слепота или болезнь. На курсах учили называть вещи не своими именами. — Я просто испугался и хочу помочь. — Гето касается чужого предплечья и не ощущает сопротивления. — Пожалуйста, позволь мне тебе помочь. Ресницы Годжо склеились от слёз страха, а возможно, боли. Они дрожат, от чего тени на его лице похожи на кривые полосы грифеля карандаша. Сатору закусывает губу и кивает. Сугуру передвигается, задирает рукав рубашки, обнажая ровный разрез поперёк около сгиба руки. Кровь стекает густой струёй, замывая бледные полосы на коже, две из которых вдоль. Сугуру заматывает кусок ткани, прижимая его как можно крепче. — Спасибо, Сатору. — Гето обнимает, прижимая его голову к собственному плечу. Сатору шмыгает носом и прячет лицо в чужой футболке. Сугуру видит лишь светлую макушку, блики света, что разбросаны по стене. А за его спиной — осколки стекла, сдвинутый стол и размазанная по полу кровь. Это мог бы видеть Сатору, если бы не кортикальная слепота. Единственное, что он может определить — это источники света и наличие движения. Рана не нуждается в швах. Она затянется, оставив на бледной коже очередной рубец. Очередной знак победы Сугуру. Очередное напоминание об ангелах смерти, снующих рядом. — Я этого не делал. — Сатору шепчет, цепляясь пальцами за ворот футболки Сугуру. — Клянусь. — Я верю, Сатору. — Сугуру целует его в висок, а сам молится, чтобы в его голосе была вера, которой в нём нет. — Я верю. *** Постановка «Десять теней» гремела ото всюду: критики хвалили, зрители посещали несколько раз, а Сатору ходил и дулся. Ну и ещё ругался как сапожник, стоило увидеть рекламу спектакля. — Нет, Сугуру, ты не понимаешь, — Сатору дёрнул прядь волос, от чего Сугуру морщится. — Я не спорю же, да, интересно, да, необычно, да, возможно, в этом есть новизна, — Годжо плетёт косичку, а Сугуру кажется, что в каждую петлю он мысленно вкладывает чужую голову. — Но ведь по факту это просто пафосный сюр. — Сюрреализм, вообще-то, тоже жанр. — Сюрреализм, да. — Сатору наконец заканчивает плетение, и Сугуру уже готов выдохнуть, когда Годжо дёргает его за косу, вынуждая задрать голову. — Но сюр — это просто сон сумасшедшего. Гето устало смотрит на Сатору, но он словно сама невинность хлопает ресницами и чмокает его в лоб. — А вот ставить в театре сны сумасшедших — полнейшая ебень. — Ну, ты, по крайней мере, выбрал самое мягкое определение из всех предыдущих. — Я просто уже устал сквернословить. Сатору откидывается на диван и растекается по нему, словно отработал двенадцатичасовую смену. Сугуру бы пожалел его, если бы Годжо на деле не маялся по дому целый день, а потом в качестве «медитации» не отвлёк его от работы, чтобы позаплетать. — И вот знаешь, что действительно обидно? — Гето замечает во взгляде Сатору отголоски грусти, хотя негодования куда больше. — Мой сценарий действительно стоящий. Если его поставить, я уверен, он соберёт кассу раза в четыре больше. — Дал бы ты мне его прочитать, я бы согласился. Сатору показательно закатывает глаза и касается пальцами виска. Серебряные кольца придают ему ещё больше гротескности. — Ты же знаешь, если увидеть незаконченный проект, он не осуществится. — Усталость голоса, словно мудреца, многократно объясняющего очевидное, вынуждает Сугуру подавить смешок. — Это идиотская примета нашего преподавателя по истории искусств. — Но ты же не даёшь мне смотреть твои чертежи? — Годжо крутит кистью, под конец направляя пальцы на лицо Гето. — Потому что ты в них ничего не смыслишь и называешь пустой тратой грифеля. Сатору дует губы, слегка хмуря брови, и в этот момент Сугуру не может удержать улыбку, как бы он ни сжимал зубы. — Ложь. — Сатору выдаёт свой вердикт, отмахиваясь рукой. — Я ценитель прекрасного. Я создатель шедевров. — А главное — король скромности. Сатору смотрит свысока, надменно приподняв бровь, но стоит Сугуру сделать вид, что он снимает шляпу и прижимает руку к груди, как Сатору расплывается в нахальной улыбке, окончательно сползая на пол. — Всё верно, мой визирь. Сатору протягивает ладонь для поцелуя, но Сугуру перехватывает её, занося в сторону, правой рукой обхватывая спину. — Вальс? — Годжо кладёт левую ладонь на плечо Гето. — Не дождёшься. Сугуру наклоняет Сатору вниз, быстро целуя. Годжо улыбается, крепче сжимая его руки. Гето смотрит на Годжо, а у того взгляд, будто он поставил спектакль в Ла Скала, самом известном театре в мире, что означает, пожалуй, главный успех в жизни. Для Гето, Сатору в его руках также прекрасен, как Саграда Фамилия. — Если я поставлю свою постановку в течение сезона, обещаешь мне вальс прямо на сцене? — Глаза Сатору сияют, и Сугуру готов станцевать хоть джангу, лишь бы видеть это вновь и вновь. — Обещаю. *** Часы в больницах — словно капающий кран, мигающий свет, скрип окон. Всё одновременно. Они нагнетают и раздражают. С каждым походом сюда желание снять и спрятать их растёт в Сугуру в геометрической прогрессии. Сатору тихо сидит рядом, то отпуская его руку, то снова еле касаясь кончиками пальцев. Он никогда не говорил этого вслух, но Сугуру знает, что Годжо проверяет, не ушёл ли он. Сатору боится оставаться здесь один. И Гето будет честен, он сам боится оставаться в больничных коридорах в одиночестве. Перед приёмом они молчат. После приёма тоже. Разговоры в принципе перестали иметь большое значение. В один вечер Сугуру осознал, что они не говорили друг другу ни слова в течение целого дня. И после этого он несколько часов смотрел на их общее фото с первого курса, сдерживая слёзы. Окулисты, хирурги, неврологи и психотерапевты. С этими людьми он говорил чаще всего. Сатору либо шутил, либо молчал. Никогда не отвечал на вопросы прямо, если Сугуру с ним или если он ждал за дверью кабинета. Без разницы. Как-то врач спросил Сугуру на ухо, не говорит ли что-нибудь дельное Сатору ему лично, ведь они так близки. Вместо ответа Гето, Годжо рассмеялся с другого конца кабинета. Сугуру предлагали не одну программу реабилитации, несколько специалистов предлагали экспериментальные способы лечения, один психотерапевт предложил отличную клинику для «стабилизации психического здоровья». Сугуру отказывал. Потому что Сатору сам не хочет пробовать и пытаться. Последние два года его единственный ответ на любое предложение — «Мне всё равно». Сёко пыталась помочь, чем могла. Искала врачей, договаривалась о встречах, писала в различные клиники, которые специализировались на кортикальной слепоте. Она больше не приходила в гости, не звонила узнать, как дела, как самочувствие Сатору. Сугуру не знает, что именно ей наговорил Годжо пару лет назад, да и не хочет выяснять. Может только благодарить её за помощь. — Сатору Годжо, можете пройти в кабинет, — приветливо улыбается медсестра, подходя к ним. Сугуру улыбается в ответ, сжимая кисть Годжо. — Я пойду один. — Сатору встаёт, сразу протягивая руку в сторону медсестры. — Уверен? — Да. — Годжо поворачивает голову в пол оборота к Гето. — Я не хочу, чтобы ты снова оправдывал меня из-за очередной царапины. Сугуру не может сказать, что режет его больнее. Пустой взгляд или ледяной тон голоса. *** Сатору всегда выглядит как скульптура Пейдж Брэдли, если можно отнести его красоту к земной. Сугуру мог смотреть на него часами, как белые ресницы слегка дрожат от яркого света, как алебастровая кожа принимает оттенки света в помещении, как всегда идеально лежащие волосы путаются от ветра. Всё в нем было частью какого-либо искусства. Его голос похож на ноты Баха, его речи будто слова классиков с примесью графоманов, тонкие запястья, выпирающие косточки бедер, острые ключицы, были столь же трогательными, как картины Уолтера Лэнгли. Он был уникальным, Сугуру знал, подобных ему нет. Да и вряд ли когда-либо будут. За красотой внешней скрывался внутренний мир из шуток, знаний по драматургии и логического мышления. Чуткость и прямолинейность, граничащая с резкостью, неприступность и открытость, разумность и импульсивность. Он состоял из контрастов и умело их использовал, как в своём творчестве, так и в жизни. Баланс, вот чем являлся Сатору. Сугуру любил в нём все черты, от аккуратного замечания до скабрезных шуток, от самодовольства до румянца от комплимента за его достижения. За острые, цепкие глаза и мягкие податливые губы. За холодные руки и теплые объятия. За отвратительные завтраки и самый вкусный кофе. За каждую строчку его текста и улыбку от идиотского ромкома. Сатору любили и боготворили. Как автора и как самого красивого человека в театральной индустрии. Но никто кроме Сугуру не видел его в запачканной соусом рубашке, растрёпанным после дневного сна, довольным при виде самодельного макета. Никто не просыпался от его визга в четыре утра. — Сугуру, Сугуру, Сугуру. — Годжо скачет по кровати как заведенный, расталкивая Гето ото сна. — Сколько сейчас? — Сугуру пытается посмотреть на часы, но Сатору тут же заслоняет их своей растрёпанной головой. — Не важно, — Сатору залезает на Сугуру верхом, хватая его за щеки. — Они одобрили. — Что? — Мой сценарий. — Сатору улыбается словно сумасшедший. Сугуру требуется несколько секунд, чтобы осознать, про что именно говорит Сатору. — Бесконечность? — Да. — Сатору кивает так сильно, что кажется Гето услышал хруст позвонка. — Да, да, да. Сатору целует куда придётся, продолжая что-то восторженно говорить. А Сугуру не успевает толком его поздравить, потому что Сатору уже снимает с него футболку. *** — Я хочу попробовать. — Что? Сугуру пялится на брошюру в руках Сатору, как на кусок радия, зависнув с чашкой кофе у рта. — Я сказал, что хочу попробовать этот метод лечения. — Годжо задирает подбородок и кидает брошюру на стол. — А еще я записался на эти занятия для трехлеток. — На уроки по адаптации? — Сугуру продвигает брошюру с ярким названием ближе, до последнего считая, что спит. — Называй, как хочешь. — Сатору на ощупь отходит к кухонному острову. — Я выбрал вторник, среду и четверг. — Годжо ищет стакан, и даже после первой неудачной попытки взяться за него, продолжает пытаться. Сугуру щипает себя под столом. — Ты сможешь меня отвозить? Гето, будто завороженный, наблюдает, как Сатору аккуратно наливает воду, пускай слегка перелив ее за край, спокойно пьет, вытирая пролитые капли рукавом. Стакан цел, он не улетел на пол, не оттолкнут куда подальше, и несмотря на недочеты, Сатору спокоен. — Ты меня слышишь? — Да. — Сугуру кивает, а потом даёт себе мысленную затрещину. — Да, я смогу, конечно. — Супер. Сатору уходит в гостиную, касаясь стены, а не как обычно упрямо идет вперед. Отмерев, Сугуру смотрит на витрину домашнего бара. Полки пусты. Вот чем гремел Сатору прошедшей ночью. Сугуру ни на что не надеется, когда проверяет мусор. Наверное, поэтому его вздох звучит так громко. Все бутылки свалены в одну кучу. *** — Какой оттенок лучше? — Они одинаковые, — Сугуру рассматривал куски ткани для костюмов актеров уже несколько минут, искренне не находя различий. — Сугуру, — вмешался Годжо, ставя свежесваренную чашку кофе на стол и запрыгивая на него. — Ты чертов архитектор, должен разбираться в цветах. — Сатору, — отодвинул чашку Гето, удаляя её от своих чертежей. — Я архитектор, а не дизайнер. Я строю, а не крашу. — Сколько курсов у тебя было по теории цвета? — Сатору положил ладонь сверху на наработки Сугуру, от чего у Гето начал дергаться глаз. — Ноль. Как и у тебя, вообще-то. Почему ты в принципе занимаешься подобным? Ты сценарист, а не костюмер. — Боже, да потому что они все бездари, которым лишь бы испортить моё творение. Я еле уговорил Ягу отдать мне даже кресло режиссёра. — И он согласился? — усмехнулся Сугуру, уже предвидя ответ. — Я доставал его всю неделю с девяти до девяти, конечно, он согласился. Сугуру сочувствует Яге и всей труппе. Сатору прекрасный сценарист, но слишком дотошный до мелочей. Даже преподаватель по грамматике речи всегда просила Годжо хоть немного упростить текст. Бедная женщина читала сочинения длиной от двадцати страниц. — И через сколько начнутся репетиции? Сатору вздыхает и забирает куски ткани со стола. — Когда я пойму полуночно-синий или темно-лазурный? — Годжо подносит ткань к свету, поворачивая голову в сторону Сугуру. — Правда, не видишь разницы? Сугуру смотрит в сотый раз на одинаковые квадратики, а потом на Сатору. Гето может сказать только одно: глаза Сатору намного красивее и ярче кусков ткани. — Твои глаза. — Я не помню, чтобы бил тебя по голове. Иной причины твоей афазии не могу придумать, разве что инсульт. — Мне нравится цвет твоих глаз, — Сугуру берёт телефон, на который приходит уведомление от заказчика. — Мне надо работать, и моё последнее слово — цвет твоих глаз. — Ладушки, — Сатору спрыгивает со стола и всё-таки смещает чертежи. — Спасибо. Годжо целует Сугуру в макушку и уходит в собственный кабинет. Через полчаса он снова придет с новой чашкой кофе и уже шестью отрезками ткани. Выбрать из них что-то похожее на глаза Сатору, Гето намного легче. *** Сугуру проверяет всё. Кухонные ножи, маникюрные ножницы, канцелярские лезвия, ножницы для мяса, даже лезвия блендера. Всё на своих местах. Ничего не тронуто. Таблеток верное количество, веревки так и валяются на чердаке. Сугуру даже искал в интернете способы для совершения самоубийства, огнестрельного оружия в их доме нет, а падение со второго этажа максимум приведёт к перелому. Сатору ведёт себя странно. Он действительно начал посещать уроки по адаптации, говорить с одним из врачей центра по возвращению зрения, пить препараты, он даже обсудил с Сёко возможные методы лечения. И Годжо правда старается. Теперь всё вещи лежат на четких местах, из телевизора играют старые фильмы или музыкальные каналы. Даже виниловый проигрыватель больше не пылится на верхней полке шкафа. Пластинки разложены ровным рядом на кофейном столе, где раньше стояли бутылки с вином и бокалы. Сугуру думает самому проверить голову, когда в один из вечеров, Сатору приходит в спальню. Гето откладывает книгу и наблюдает, как Сатору на ощупь идёт к кровати и садится с правой стороны. Сугуру задумывается, что Годжо возможно пришёл за чем-то и снова уйдёт на балкон. Но Сатору забирается под одеяло и отворачивается как раньше к окну. — Не закрывай шторы. — Голос Годжо тихий, даже робкий. Сугуру не слышал такой интонации очень давно. — Хорошо. — Сугуру неуверенно отвечает, погасив прикроватный светильник. Уснуть не выходит. Мысли кишат в голове, как черви в трупе. Все они пропитаны гнилью и страхом. Иррациональным страхом. Сугуру хотел этого последние несколько лет, он и мечтать не мог, чтобы всё происходило именно так. Но вот, Сатору лежит рядом, тихо сопит и ворочается время от времени. Кровать больше не ощущается как облако, в которое легко провалиться или ледяная колыбель. Возможно, он и правда отвык от подобного. Возможно, это просто длинный сон, похожий на сбывшуюся мечту. Возможно, Сатору решил напоследок наладить все дела. Возможно, что-то и правда изменилось. Сугуру перестаёт вариться в собственном страхе и переживаниях, как в котле из ядерных отходов, когда чувствует тепло совсем под боком. А затем чужую руку около плеча. Гето перестаёт искать в потолке ответы и смотрит на Годжо. Сатору свернулся клубком и как прежде схватился во сне за его плечо. Чужое дыхание ровное и чувствуется на коже. Сугуру боится пошевелиться, боится, что стоит сделать малейшее телодвижение, как Сатору развалится на куски стеклянными осколками или рассеется графитной пылью. Но желание докоснуться до чего-то столь знакомого и желанного, бьёт изнутри до мелкой дрожи на кончиках пальцев. Гето касается волос Сатору, белые пряди рассыпаются на ладони как нити шифона, а затем, Годжо льнёт к нему ещё ближе. Впервые за последнее время их физический контакт не похож на удар спицей или отчаянную попытку окончательно не истлеть. Обычные объятия, которые они раньше делили каждую ночь. И ведь это не казалось чем-то поистине важным и ценным. Сугуру обнимает его, так словно в его руках Сатору и правда может треснуть от неверного касания. И слёзы скопившиеся в уголках глаз, всё же падают на макушку Годжо. *** Сатору буквально живёт в театре и Сугуру думает переехать туда же, чтобы хоть изредка видеть Годжо. Их квартира превратилась в кладовку. На каждой поверхности лежат листы бумаги разного размера, многочисленные ручки соседствуют с ними, какие-то книги, недошитые костюмы, распечатки. И Гето даже не думает что-то убрать, потому что, когда он переложил коробку с, как ему показалось барахлом, Сатору бухтел три дня. Сугуру страшно представить, что творится в закулисье театра. Даже для него озабоченность Сатору кажется перебором, как с этим справляются актеры с декораторами сложно представить. Годжо уезжает рано утром, приезжает под ночь с очередным «необходимым» барахлом. — Ты не сердись на меня, за то, что я веду себя как муженёк с тремя любовницами. — Годжо ложится рядом на диване, на котором Сугуру задремал. — Я не сержусь. — Гето лениво перебирает волосы Сатору, раздумывая про упущенный сон. — Работа, есть работа. Ты главное не полюби её больше меня. — Никогда. Я скорее заведу себе любовниц. — Знаешь, звучит не особо ободряюще. Сатору смотрит из-под ресниц и Сугуру замечает мешки, залегшие под его глазами. — Я не особо в состоянии делать хоть что-то связанное с бодростью. — Словно в подтверждении своих слов, Годжо зевает и втискивается плотнее между Гето и спинкой дивана. — Пойдём в кровать? — У меня нет сил даже на дыхание. — Сатору звучит приглушенно и вымученно. — Мне комфортно и здесь. Сугуру укладывается удобнее, подтягивая плед повыше, чтобы укрыть им Сатору. Каким бы маленьким для них двоих диван не был, Сугуру считает, что за последнее время это самое уютное, что он испытывал. *** «Постановка „Бесконечность“ проходит последнюю неделю…» Сугуру отрывается от готовки. Голос журналиста пронизан показным сожалением и печалью, но суть её разразившейся речи — призыв к посещению. И плевать, что она идёт ещё в двух театрах параллельно. Постановка шла более трёх лет на разных площадках, показы прекращались и возобновлялись, но с телевидения вещается так, словно она уже никогда не будет поставлена на сцене. — Знаешь, что они поставят вместо неё? — Сатору качается на стуле, перебирая в руках какие-то карточки. — Что? — Сугуру помешивает соус в кастрюле, боковым зрением следя, чтобы Сатору случайно не навернулся. — Гробницу. — Годжо выплёвывает это слово, как лакричную конфету. — Ту самую, чересчур красную. Сугуру пытается вспомнить из того длинного списка разной «хвалёной критиками дряни», который Сатору любил рассказывать, именно этот. — Кто автор? — Татуированный пижон. — Помню. Сатору крутит в руках картонки чуть более нервно, Сугуру замечает, что он сам слишком напряжён. Бульканье соуса, шум телевизора, щебет несносных птиц из открытого окна. Это не тишина, но Гето чувствует, словно в воздухе присутствует что-то инородное. Годжо молчит, хотя раньше ему не требовалось лишнего повода для часовых тирад. — А можешь напомнить, почему это шлак? — Сугуру непринуждённо, в повседневной манере, уточняет, специально не поворачиваясь на Сатору до окончания фразы. Годжо перестаёт крутить картонки и складывает их на стол. Он думает, что Сугуру по-прежнему следит за соусом, но Гето наблюдает, как Сатору оживляется, скованность немного уходит, а ещё он видит улыбку. Не нахальную, издевательскую или уничтожительную, а еле заметную, благодарную. — Потому что Сукуна Ремён — просто недолюбленный ребёнок с синдромом главного героя. И ворчащий Сатору по-прежнему самое лучшее, что можно наблюдать после работы. Сугуру изредка вставляет свой комментарий или отвечает на вопросы. Сатору шутит, оскорбляет и поражается человеческой глупости. В этот вечер Сугуру вновь щипает себя, а затем благодарит несуществующего Бога за то, что, наконец, всё налаживается. *** — Костюмы тройки всегда будут к месту. — Сатору стоит рядом с Сугуру, критично оглядывая его в зеркало. Гето чувствует себя очередной декорацией, которую Годжо хочет довести до идеала. — Я похож в них на якудзу. — Да. — Сатору переводит взгляд с отражения на Сугуру, по-лисьи ухмыляясь. — И это очень горячо. Сугуру не видит в этих тряпках и толики той привлекательности, о которой битый час говорит Сатору. Просто дорогая шмотка с красной вышивкой. Но Сугуру не видел разницы между четырьмя блузками, которые выбирал Сатору всё утро. Годжо закатывал глаза каждый раз, когда Гето говорил «красиво». Единственное отличие итогового образа от всех предыдущих — это белая лента у шеи. Сугуру казалось, что эта деталь слишком подходит Сатору, а не Годжо — главному сценаристу и главной головной боли театра в последний месяц. Это делало из него того юного паренька из театрального кружка, который зачитывался Ремарком с Шекспиром и посчитал Сугуру идеальным слушателем для своих рассуждений касаемо трагедии как жанра. Исходя из того, что уже десять лет Сугуру продолжает слушать любые рассуждения, Сатору сделал верный выбор. — Не знал, что тебя заводят неотёсанные мужики за сорок. — Во-первых, я тебя отёсывал два часа. — Сатору в десятый раз поправляет Сугуру челку. — А во-вторых, Китон не может старить, чтобы ты мне не заливал. — На фоне тебя я выгляжу лет на десять старше. Годжо улыбается на это заявление и снова смотрит в зеркало, чтобы самому убедиться в этом. Сугуру выжидающе сверлит его взглядом, пока Сатору делает вид, что очень увлечён уже собственным отражением. — Я рассказывал всем, что живу за счёт богатенького архитектора. — И плевать, что у нас всё напополам? — Плевать. — Сатору в последний раз поправляет манжеты и встаёт по правую руку Сугуру. — Это рушит мою богемность. — И все богемы живут с мафиозниками, чьё хобби — строить оранжереи? — Гето берёт Сатору под руку. — Не-а. — Годжо улыбается и буквально светится от счастья за своё очередное творение в виде их образов. — Это я один такой везучий. Через полчаса Сатору уехал на репетицию, оставив Сугуру строгий наказ явиться на премьеру точно так же, как он его собрал. Через шесть часов состоялась премьера. А ещё через четыре Гето проклянет этот день навсегда. *** — Я могу тебя поздравить? — Сёко касается чашки губами, оставляя на ней след помады. — Наверное. — Сугуру смотрит на телефон, ожидая звонка, уведомления, хоть чего-нибудь. — Гето, угомонись. — Сёко касается запястья Сугуру, слегка сжимая и заглядывая в глаза. — Всё будет нормально. Ничего не случится. — Я не оставлял его одного на целый день. — А по-моему, пора уже оставаться одному в тридцать лет-то. — Сёко. — Гето старается придать голосу строгости, но в ответ видит только ухмылку. — Сугуру. Годжо буквально сам вытолкал его за дверь с причитанием, что пора куре-наседке прогуляться. Сугуру оставил два телефона: один кнопочный, другой сенсорный. На обоих была полная зарядка и открытая вкладка звонков. Сатору при нём вышел из неё, включив какой-то подкаст на смартфоне. Сугуру молился на кнопочный. — Он же правда чувствует себя намного лучше. — Сёко сбавляет свой напор, видимо замечая тень страха, от которого Сугуру вряд ли сможет избавиться. — Он ходит на терапию, принимает лекарства, учит шрифт Брайля, не пьёт вино литрами, слушает подкасты и любимые книги по сотому кругу. — Я уже сам выучил «Триумфальную арку» наизусть. — Ну вот. — Сёко улыбается и подталкивает по столу набор конфет поближе к Сугуру. — Если бы это было «Доделаю всё напоследок», то вряд ли его истинным желанием было бы выслушивать лекции по нейрохирургии и заниматься с Нанами по три часа, три раза в неделю. — Ему нравится Нанами, — Сугуру откусывает слишком сладкую конфету и думает купить таких же для Сатору. — А он Нанами нет, но именно поэтому у них всё получается. — Сёко отодвигает чашку дальше от себя и тянется к сигаретам. — Будешь? Сугуру кивает, думая о том, что перебить вкус конфет смогут только сигареты. — Только потом духи мне дай. — Сугуру перехватывает сигарету и достаёт свою зажигалку. — Зачем? — Сёко затягивается, выдыхая дым прямо в Сугуру. — Потому что у Сатору нос настоящей ищейки. — Гето пересаживается на другую сторону, подальше от дымовой завесы, специально скрипнув стулом по паркету. — Не будет же он тебя отчитывать как тогда. — Йори скептически поднимает бровь, но всё же выдыхает дым в противоположную сторону от Сугуру, не особо желая увидеть на полу чёрные полосы. — Поверь, он не только съест мне мозг, но и отправит спать на балкон проветриваться. — Вы снова спите вместе? Сугуру давится дымом, закашливаясь, горло дерёт до слёз. Сёко удивлённо смотрит на него, пододвигая чашку с оставшимся чаем. Сугуру пьёт большими глотками, переводя дыхание. — В каком смысле? — Сугуру откашливается, стряхивая пепел в кружку. Он не смотрит на Сёко, и, наверное, это выдаёт его с потрохами. — Я имела в виду его ночные попытки оказаться в морге вследствие обморожения. Но ты явно подумал не про это. Сугуру не думал, просто интонация Сёко была, как ему показалось, двусмысленной, и как обычно её прямолинейность всегда выбивала почву из-под ног. И да, возможно, теперь он задумывается об этом. — Да, он уже пару месяцев ложится часов в десять. — Понятно. А секс? Сугуру смотрит с осуждением, на что Сёко лишь закатывает глаза. Иногда они с Сатору слишком похожи. — Не строй из себя невинность, и если в твою попытку в монахи я поверю, то в то, что Сатору убил в себе мартовского кота, — нет. — Ну знаешь, последние годы я думал не о том, как затащить его в постель. — Сугуру тушит сигарету и тянется к следующей. — Вернее, я хотел, но для того, чтобы он не замёрз насмерть. — Я понимаю, что переживал ты не о делах любовных, а о том, как бы он снова не сыграл Веронику из книги Пауло Коэльо. — Сёко откидывает волосы за спину и передвигается ближе. — Но сейчас-то можно. — Почему ты вообще продолжаешь этот разговор? — Потому что впервые вижу тебя смутившимся. Сугуру уже хочет её отчитать, когда трель телефона раздаётся, словно удар колокола. Гето откидывает только что зажжённую сигарету и отвечает на звонок. — Да? Мне вернуться? — Господь милостивый, Сугуру, всё нормально. — Сатору гремит чем-то на заднем плане. — Я просто хотел попросить тебя купить клубнику. — Клубнику? — Сёко заливается смехом, стоит Сугуру переспросить. — Да, я хочу клубнику. И скажи, чтобы Йори перестала визжать, по ушам бьёт. — Хорошо. — Сугуру машет на Сёко, на что она закрывает рот рукой, но продолжает хихикать. — Что-нибудь ещё? — Хм. — Сатору стучит пальцами по телефону. — Нет, только клубнику. — Хорошо. — Спасибочки. И передай Йори, я надеюсь, что она задохнулась от смеха. Звонок сбрасывается, а Сугуру продолжает держать телефон у уха. — Отмирай. — Сёко выхватывает телефон из руки, вставляя на его место сигарету. — Пожелал мне скорой смерти? — Типа того. Сугуру чувствует дежавю. А ещё дереализацию, деперсонализацию и ложное пробуждение. Словно и правда всё как прежде, будто и не было этих трёх лет, состоящих из ужаса и постоянной тревоги. — Я не понимаю. — Сугуру делает затяжку, а затем заправляет челку за уши. — Чего? Почему прежний Сатору очнулся ото сна? — Да. — Сугуру видит на лице Сёко недоумение. — Ты не подумай, я действительно счастлив, что всё наладилось. Я очень рад, что ему лучше, я просто не понимаю, почему он вдруг «отошёл от сна». — Я не знаю. — Сёко крутит в руке телефон, а затем смотрит на заставку. — Поговори с ним. — Я говорю. — Сугуру, я не о вашем повседневном трёпе. — Сёко отдаёт разблокированный телефон. На заставке фотография с выпускного из института. Единственный день, когда Сатору одел чёрное, проиграв в споре, одно из немногих фото, где вместо улыбки он показывает язык, и любимое Сугуру совместное фото. — Я о чувствах. Последняя попытка такого разговора закончилась сломанным зеркалом, сорванным голосом и открытием Сатору сладкого вина. А ещё в тот вечер Сатору единственный раз ударил Сугуру по-настоящему. — В прошлый раз… — В прошлый раз у него была депрессия и пик осознания, что, возможно, он ослеп навсегда. — Сёко закрывает коробку конфет и протягивает их. — Просто спроси, почему он всё же решил жить. — Я уже знаю его ответ. — Сугуру прокашливается и расправляет плечи до хруста лопаток. — «В мире бездарей должен существовать истинный творец» или «А знаешь, просто оставлять тебя как-то неправильно. Кто же тогда доведет тебя до ручки». Сёко хоть и делает вид, что пародия её не впечатлила, но щёку изнутри закусывает. — Меня иногда пугает ваша схожесть. — Сугуру кидает давно истлевший окурок в чашку и внутренне соглашается с Сёко. — Но ты всё же попробуй, мало ли наша королева сцены расколется. — Йори кладёт коробку конфет на колени Гето. — И отдай ему на прикормку, есть невозможно. — Сказать, что от тебя? — Скажи, что от умершей со смеху. *** Были слёзы, крики и аплодисменты, вспышки камер и цветы, десятки людей и музыка классиков. Сугуру помнит это как одно цельное полотно. Потом Сатору решил положить букеты на заднее сиденье и не пристёгиваться. Потом выезд на трассу, потому что в объезд дольше на полчаса. А затем свист шин и удар слева. Этого Сугуру не помнит. Он помнит кровь, залившую ему глаза, помнит запах жжёной резины и белую блузу, окрашенную в красный. Он помнит, как проверял дыхание и сердцебиение, которых практически не ощущалось. Сугуру не помнит дорогу до больницы, приёмного отделения и врача, пытавшегося оказать ему помощь. Яркой картинкой, отпечатанной в памяти навсегда, останется тело Сатору на каталке: белое лицо и синие губы, рваная рана на левой щеке и виске, ресницы и волосы, окрашенные в бордовый, порванная лента на шее, которая закрутилась узлом. Сугуру видел его несколько секунд, пока врачи не отвезли в операционную, но, если его попросят изобразить по памяти, он нарисует каждую деталь той самой страшной картины. И если какие-то полотна способны поджечь дома, то это разорвало бы сердца в клочья. Ему не нужно видеть подобное вновь, чтобы испытать те же чувства, что тогда, достаточно вспомнить. Его сердце сжимают в кулак и тянут из тела, кости растворяются, сменяясь подобием ваты, а в голову вливают литры воды. Была только одна мысль, которая истерично билась, как загнанная птица, фраза, которую он говорил в бреду: «Умоляю тебя, только живи». Ему вкололи успокоительное, обработали рану на брови и сказали ждать. Если бы не транквилизатор, то он бы сошёл с ума в четырёхчасовом ожидании. — Он выкарабкается. — Сёко протягивает стаканчик с кофе, а Сугуру хочет выблевать внутренности. — Это только кажется ужасным, но смертельной угрозы уже нет. Самое страшное позади. — Почему это так долго? — Сугуру хрипит, горло пересохло, а язык кажется наждачной бумагой. — Потому что врачи стараются спасти его мозг. — Сёко садится сбоку, она говорит спокойно и тихо. — Удар был слишком сильным ещё при столкновении, но он получил второй удар по инерции. Сугуру смотрит в одну точку все часы, проведённые здесь, поэтому, когда он поворачивает голову в сторону Сёко, свет, будто острый край бумаги, режет глаза. — Если они не справятся? — Сугуру задаёт вопрос и чувствует, как изнутри начинает колотить, как при ознобе. — Последствия могут быть разными, в зависимости от того, какая структура мозга была задета. — Йори по-прежнему смотрит прямо перед собой, а её голос сплошной профессиональный этикет. — Просто скажи мне худшее. Сёко молчит, и Сугуру слышит, как она стучит ногтями по сиденью. Она выбирает слова, продолжая придерживаться отношения врача к пациенту, а не друга. — Он может стать недееспособным. Руки Сугуру дрожат, как и нижняя челюсть, перед глазами возникает пелена, в голову снова пускают раскалённую медь. — Но я не думаю, что подобное произойдёт. — Сёко слегка запинается. — Вернее, я не думаю, что с его повреждениями вероятность так высока. — Двойной удар с тремя очагами кровоизлияния. Сёко делает глубокий вдох и, наконец, смотрит Сугуру в глаза. Несколько секунд она оценивает его, после чего аккуратно сжимает его плечо. — Бывали случаи намного хуже. Не нужно думать о худшем исходе, его уже точно не произойдёт. — Йори слегка улыбается, что больше тянет на судорогу, чем на жест поддержки, но сейчас она перестаёт быть врачом, становясь другом человека, лежащего на операционном столе. — Верь в него. Сатору выкарабкается. Сугуру знаком с Сатору со старшей школы, они живут вместе с первого курса, и если нужен человек, знающий Сатору лучше всех, то это определённо он. Сугуру всегда в него верил. Верил, когда Сатору поступал в институт искусств на самое сложное направление, верил, когда Сатору отрёкся от семьи, чтобы идти собственным путём, верил, когда он подавался в театры на невысокую должность, чтобы потом получить заветное место главного сценариста. Сугуру знал Сатору лучше всех, знал, что несмотря на обманчивую хрупкость, он был одним из самых сильных людей, способным справиться с любой преградой. Но Сугуру видел, как Сатору, словно переломанная фарфоровая кукла, лежал на торпеде машины, истекая кровью. И когда Сугуру сперва не почувствовал его дыхания, на короткий миг он ощутил, как из него самого выкачали всякие признаки жизни. Потому что Сатору Годжо — неотъемлемая часть его жизни, важнейшая деталь, без которой вся конструкция просто рухнет. — Я не смогу без него, Сёко. — Голос Сугуру ломается. Глаза Сёко начинают блестеть от слёз. — Я просто не смогу. Йори словно теряет свой стержень, плечи опускаются, а брови надламываются. Она опускает голову, что-то тихо шепчет, а затем обнимает, прижимая к себе как можно ближе. И Сугуру вцепляется в неё, что есть сил. — Я знаю, Сугуру, и ты не будешь. — Голос Йори успокаивающий, ласковый, такой, каким она не говорила ни разу. — Сейчас страшно, я знаю, но нам нужно быть сильными ради него. Оставшиеся полчаса до прихода хирурга они не проронили ни слова. Только объятия, крепкие настолько, что не разорвать силой. Врач сухо сказал, что они сделали всё возможное и угрозы жизни больше нет, но повреждения есть, предсказать их последствия до прихода в сознание невозможно. Сугуру чувствовал, как с него сняли сотни завязанных по всему телу верёвок. И в очередной раз убедился, что вера в Сатору не напрасна. *** — Я уже отсюда чувствую, как от тебя разит сигаретами. — Сатору стоит в конце коридора, скрестив руки на груди. Сугуру готов поклясться, что чувствует только запах клубники и ванильные духи Сёко. Не зря же он ехал всю дорогу с открытым окном. — Я с клубникой и конфетами от Йори. Сатору щурит глаза и подходит ближе. — Шоколадные? — Годжо касается края коробки, которую ему передаёт Сугуру. — Да. Белый шоколад. — Это опять дебильная херовина на завязках? — Сатору перебирает в пальцах ленточки на упаковке. — Она специально? Сугуру замирает и ждёт реакции Сатору на очередную сложность. Годжо хмыкает, когда открыть коробку не получается, и ведёт дальше по руке Гето. Пальцы в легком касании проходят по предплечью, поглаживая. И в этот момент Сугуру давится воздухом. Сатору будто не чувствуя, как напрягаются мышцы под его пальцами, продолжает свои действия, в дополнение закусив губу. — Что ты делаешь? — Гето говорит тихо, потому что стоит ему хоть немного повысить громкость голоса, хрипотца проявит себя. — Клубнику ищу. — Сатору смотрит в сторону лица Сугуру. — А попросить? — Я не хочу лишний раз говорить с пепельницей. А ты стоишь столбом, вот я сам и ищу. Наверное, от этой ситуации Сёко бы правда умерла со смеху. — Вот. — Сугуру вкладывает в ладонь Сатору ручку от корзинки и отходит в сторону. — А конфеты? — Годжо тянет руку в сторону, где буквально секунду назад стоял Гето, и хватает лишь воздух. — Я руки помою и приду. Сатору растерянно вертит головой и уже собирается что-то сказать, но просто отмахивается и уходит в гостиную. Сугуру моет лицо ледяной водой, надеясь, что она хоть как-то сбавит жар, бегущий по телу. Гето проклинает Сёко последними словами, потому что до разговора с ней он даже не задумывался о подобном. А сейчас от невинного прикосновения он горит, будто снова в старшей школе. Правда, даже там Сатору действовал намного порочнее. За прошедшие три года Годжо ни разу не выразил заинтересованности в физической близости. И речь была даже не про секс, а про объятия, поцелуи и прикосновения. Если раньше Сатору был зависимым от тактильности и даже дулся иногда из-за того, что его не обняли лишний раз, то после аварии он старался в принципе не трогать людей, если на то не было необходимости. В течение этих месяцев он спокойно относился к объятиям и прикосновениям, больше не цапал в ответ на них ни словесно, ни физически. Иногда сам брал за руку. Но в сторону Гето ничего и не изменилось, просто теперь во сне Сатору всегда прижимался поближе. Сугуру даже не может вспомнить, когда они целовались в последний раз. — Сугуру, тебе не обязательно мыть руки десять минут. — Сатору кричит из гостиной, и Гето сразу же закрывает кран. — Всё равно воняют твои волосы. Сугуру понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что Сатору говорит про запах табака. — Я жду свои конфеты. Когда Сугуру заходит в гостиную, то непроизвольный звук удивления раздаётся на всё помещение. Диван отодвинут дальше от телевизора, подушки и плед с одеялом разложены на полу, на кофейном столике стоят несколько блюд и незажженные свечи. По телевизору идёт «Унесённые ветром». — Это ленивый понедельник? — Сугуру садится рядом с Сатору на пол. — Да. — Годжо держит диванную подушку на коленях и специально смотрит в противоположную от Гето сторону. — Свечи я зажигать не стал, но в остальном это он. Сугуру смотрит на Сатору и улыбается от уха до уха. Желание сжать Сатору в руках разрывает его, что есть силы. Ленивый понедельник появился на первом курсе, когда единственный вид отдыха, который они могли себе позволить, был разложиться на полу и смотреть фильмы по старому телевизору. Потом, когда работа стала приоритетом, кто-нибудь из них устраивал его, чтобы отдохнуть от рутины. Маленькая традиция, которая помогала им держаться на плаву во время переработок. Это всегда было лучше любого подарка или свидания. Их личный способ сделать приятно, акт заботы в чистом виде. Сейчас Сугуру чувствует, как внутри разливается радость, словно карамельный сироп. А ещё неимоверный трепет. Если бы кто-нибудь проверил его пульс, то он явно превысил бы норму. — Ты знаешь, я не особо вижу, как всё получилось, а твоё молчание напрягает. — Я могу тебя обнять? Сатору поворачивается в сторону Гето, и замешательство на его лице до ужаса карикатурное. — Ну, — Годжо откладывает подушку, неуверенно придвигаясь ближе. — Да? Сатору охает, когда Сугуру в тот же момент притягивает его к себе. Возможно, Сугуру не до конца рассчитывает силу, но ослабить объятия он не сможет. Сатору аккуратно кладёт ладони на плечи Сугуру, а потом заводит их за шею, слегка сжимая затылок. Сугуру хочет затискать его, расцеловать и, возможно, укусить за ухо. Он прижимается щекой к голове Сатору, ероша волосы носом. — Ты же знаешь, что можешь меня трогать, когда захочешь? — Сатору шепчет, перебирая волосы на затылке Сугуру, немного накручивая их. — Теперь да. — Только не кури больше. — Годжо слегка тянет прядь волос и распускает хвост. — Меня от запаха совсем воротит. — Хорошо, — соглашается Сугуру, легонько целуя его в макушку. Если Сатору попросит его отрезать волосы, сбросить татуировку, бросить работу — что угодно, Сугуру не раздумывая согласится. Никогда прежде он не думал, что будет так радоваться привычке Сатору дергать его за волосы. — Я просто хотел, — начинает Сатору, чуть отстраняясь, но продолжая поглаживать затылок. — Ну, сказать спасибо. — Годжо мнется, что ему не особо свойственно, но Сугуру знает, что благодарить и просить Сатору он не умеет, поэтому всегда чувствует себя неуютно. — За всё, что ты сделал для меня. Сугуру не отвечает, только целует в щеку, от чего Сатору слегка рдеет и прячет лицо, прижавшись к шее Гето. И судя по его реакции, Годжо испытывает то же самое, что и Сугуру от лёгкого касания по руке. — Я, кстати, не против нежностей, — говорит Сатору прямо в кожу, от чего у Сугуру бегут мурашки. — Просто раньше мне их не особо хотелось. — А сейчас? — проводит Сугуру ладонью между лопаток, слегка надавливая на позвонки. — А сейчас хочу, — выгибает спину Сатору, губами сжимая кожу на шее Сугуру. — Я не рассчитывал на такой расклад, но, если «ленивый понедельник» закончится как обычно, я буду за. Скучать по человеку кажется возможным только, если между вами расстояние. Между Сугуру и Сатору его не было. Они жили на одних квадратных метрах, делили быт, иногда вместе ели. Но Сугуру может описать происходящее только как встречу после разлуки длиной в десятилетие. Он не видел, не чувствовал, не слышал Сатору три года. Он жил с незнакомцем в теле человека, которого любил. Он был одинок, как никогда прежде, он наблюдал за Сатору словно через преграду в виде защитного щита. А сейчас наконец смог прикоснуться, встретиться спустя несколько лет, похожих на затянувшуюся пытку. — Ты мне расскажешь, почему всё изменилось? — ведёт Сугуру ладонью дальше, надавливая на поясницу, второй рукой поглаживая бедро. — Да, — выгибается сильнее Годжо, слегка ерзая. — Но только потом. Сатору целует в шею, правой рукой забираясь под футболку. У Сугуру кружится голова, словно он выкурил косяк. Желание быть здесь и сейчас смешивается с желанием растянуть на как можно дольше, наслаждаться каждым прикосновением, вспоминая, как приятно касаться разных участков кожи, вспоминая каждую реакцию и звук. И будь он проклят, если это не лучшее, что с ним случалось. — Взрослые люди сначала разговаривают, — сжимает бедро сильнее Сугуру и подтягивает Сатору к себе на колени. Сатору втягивает воздух, стоит Гето коснуться его плеча губами. — Да, — царапает ногтями пресс Годжо и откидывает голову назад. — Но сейчас мы люди, которые не трахались три с половиной года. Сугуру молча соглашается. Сатору часто дышит даже от таких прикосновений, которые можно назвать разве что невинными. И Сугуру прекрасно понимает почему, ведь стоит Годжо сделать ещё одну царапку, как он сам вдыхает воздух через зубы. Гето давит на ямку на затылке, прикусывая кожу ключицы, и Сатору стонет в голос. Годжо ёрзает сильнее и Сугуру видит мушки перед глазами. В венах течет раскаленное железо, а сердце превращается в механизм способный его убить от слишком активной работы. — Мы закончим как подростки, спустив в штаны. — Сугуру ведет губами по шее, кожа Сатору чувствуется лучше шелка Малберри. — Не пизди. — Сатору закрывает глаза и зарывается кистью в волосы Гето. — Когда мы были подростками, то наш минимум был минет под партой. Сугуру идёт всё выше, слегка прикусывает подбородок и доходит до губ. Этот поцелуй кажется самым ответственным и важным, что он делал в своей жизни. Действием, способным разрушить или создать. Поэтому он медлит и ощущает лишь чужое дыхание на своих губах. — Целуй. — Сатору наматывает волосы на кулак и тянет их вниз. — Целуй, Сугуру. И Сугуру целует, предпринимая попытку сделать хоть это аккуратно, но проваливается с треском, потому что Сатору отвечает жадно и отчаянно, сразу же забирая инициативу. Если вспоминать их первый поцелуй, то он ничто в сравнении с этим. Тогда в голову не била эйфории хлеще любого алкоголя, жадность отсутствовала, как и желание брать ещё и ещё. В этом была бережность и трепет. А сейчас попытка утолить тоску друг по другу. Сатору продолжает тянуть его голову всё ниже, затем надавливая другой рукой на плечо. Сугуру откидывается на спину, позволяя Сатору делать всё, что тому взбредёт в голову. Годжо седлает его бедра, крепко сводя ноги, к губам прибавляются зубы и Сатору раз за разом оттягивает нижнюю губу. Кислород заканчивается и Годжо отстраняется лишь для секундного вдоха. Гето гладит его бедро и Сатору перехватывает его ладонь, чтобы положить её на ягодицу. Сугуру сжимает, Сатору стонет и сильней выгибает поясницу. — Сугуру. — Сатору стонет его имя и Гето забыл, как это бьет по мозгам, что одно слово из его уст похоже на коктейль из адреналина с дофамином. — Блядь. — Сугуру притягивает Сатору ближе, а затем возвращает на прежнее положение. — Да. — Сатору стонет и целует, а затем сам повторяет движение. — Да. Вид Сатору это финальный аккорд в попытке продлить процесс. Закрытые глаза, запрокинутая голова, спутанные волосы, обкусанные, алые губы и эти блядские стоны. Если похоть — это грех, то Сатору его воплощение. Но Сугуру никогда не согласится, что наблюдать подобное нечто порочное. Скорее это способ вознесения. Несколько резких движений и мир схлопывается до единственного объекта в лице Годжо Сатору. Сатору затихает и падает сверху. — Твою мать. — Сугуру смотрит на потолок и видит жёлтые пятна света. Сатору лениво поворачивает голову, практически упираясь в подбородок Сугуру, аккуратно касается пальцами, после чего чмокает в уголок губ. — Я обожаю ленивые понедельники. — Сатору смотрит немного в сторону и впервые за последние десять минут, Сугуру вспоминает о его болезни. *** — Сильно испугался? — Сатору улыбается от уха до уха. — Обычно из нас двоих драматизирую только я. Сугуру сжимает его руку, сдерживая эмоции насколько это только возможно при виде Сатору. Бинты, капельница и пластыри по всему телу. Единственное, что скрыть не получилось — это глаза. Небесная радужка всегда привлекала внимание, а сейчас её опоясывает красный, создавая контраст. Лопнувшие капилляры и следствие сильного внутричерепного давления выглядят так, словно Сатору прямо в глаза залил бордовую тушь для письма. — Видишь же, всё хорошо. — Годжо сжимает пальцы Сугуру, но это с натяжкой можно назвать слабым касанием. — А у тебя вид, будто с моей могилой сидишь. — Ты точно хорошо себя чувствуешь? — Да, только перед глазами постоянно мушки и тошнит, будто я десять раз перебрал норму алкоголя. — Сатору видит, как Сугуру уже тянется к кнопке вызова врача. — Я тебя сейчас стукну. — Ты дышишь-то еле-еле. — А вот стукнуть за твою гиперопеку смогу. — Сатору перестаёт улыбаться и уставше трёт переносицу. — Правда, перестань уже. Меня это утомляет. Возможно, Сугуру и правда слишком обеспокоенно реагирует, и вызывать врача в четвертый раз за три часа — перебор. Но вместе с этим он прекрасно знает, что Сатору скорее помрёт, чем пожалуется на что-то. — Тебе что-нибудь привезти из дома? — А просто домой ты меня не можешь привезти? — Сатору делает жалостливые глаза, и с его общим видом это правда работает на Сугуру. Но всё-таки он должен оставаться рассудительным, и не зря он вырабатывал иммунитет к манипуляциям Годжо годами. — Тебе нужно ещё минимум неделю провести здесь. — Ты за мной будешь ухаживать намного лучше здешних Милдред Рэтчер. — Не драматизируй. Сатору поднимает брови и предпринимает попытку стукнуть Сугуру по ладони, но скорее он просто приподнял руку на пару сантиметров и опустил обратно. — Это ты мне будешь говорить? — Годжо слегка царапает ногтями, и когда понимает, что это ему удается, то улыбается впервые за пару дней искренне. — Я не могу тебя стукать, поэтому буду царапаться. — Как обычно? Сатору чуть сильнее вдавливает ногти в кожу. Сугуру бы поворчал на это, но даже котята царапают сильнее, да и Годжо выглядит слишком довольным. — Не издевайся над больным. — Сугуру снова тянется к кнопке вызова врача. — Но и не заботься как помешанная мамаша. — Что мне тогда делать? — Привезти мне что-нибудь сладкое и тот дурацкий плеер. — Книги? Сатору задумывается на секунду, а потом мотает головой, после чего жмурится. — Гребаное сотрясение. — Годжо касается края бинта на голове. — Книги не привози, я всё равно читать не могу нормально, сразу тошнит. — Ты поэтому и телевизор не включаешь? — Типа того, всё равно я с этого расстояния не вижу ничего нормально, всё плывет. — Ты говорил врачу? Сатору закатывает глаза и кивает. Сугуру больше не интересовался зрением Сатору, пока через несколько недель, тот не позвал его утром в спальню в панике, потому что единственное, что он видел, светлое пятно. *** — Лечение помогает. — Сатору выводит на руке Сугуру цветы, и Гето знает, что это камелия. — Какие изменения? — Сугуру придерживает голову Сатору на своём плече, потому что Годжо то и дело вертится, лежа на нём. Хотя упасть на пледы с подушками с расстояния в десяток сантиметров не особо страшно. — Я чётче вижу движение. Но полумрак всё ещё сильней меня. — Насколько чётче? — Ну, — Сатору приподнимается, сдвигаясь чуть вбок. — Махни рукой. — Махнуть? Годжо кивает, и Сугуру взмахивает свободной рукой. — Слева направо. Сатору задирает подбородок и улыбается так же, как когда его назначили главным сценаристом. И Сугуру гордится им даже больше, чем тогда. — Умница. — Сугуру целует его в висок, и Сатору жмурится. — Нанами говорит, что я удивительный идиот, потому что мой прогресс — очень хороший показатель. — Он прав. — В том, что я идиот? — Сатору щурится, с подозрением смотря на Гето. — Нет, — Сугуру заправляет прядку волос Годжо за уши. — В том, что ты удивительный. Сатору закусывает губу и переворачивается, садясь на Сугуру. — Я удивительный умница? — Сатору ведёт пальцем по груди Сугуру вниз, вызывая мурашки. — Ага. — Раз так, то я заслужил награду? — Годжо чуть задирает край футболки и аккуратно обводит рельеф тела. Сугуру сглатывает. Желание поддаться на игривость Сатору велико; он никогда не умел быть хладнокровным к подобному. А когда Годжо не был таким в течение нескольких лет, и происходящее ощущается как сбывшийся сон, он чувствует себя беспомощным. Однако мысль, что происходящее — разовая акция или просто кусок белой полосы, которая оборвётся так же резко, как и началась, поедает мозги ложкой. — Сатору. — Сугуру приподнимается на локти. — М? — Годжо садится удобнее и тянется вперёд. — Я согласен оставаться с тобой в этом положении хоть месяц. — Угу. — Сатору целует под подбородком и обводит линию челюсти кончиком носа. — Но, — Сугуру аккуратно отодвигает Сатору за плечо, на что Годжо чуть хмурится. — Ты должен сначала мне всё рассказать. — Это обязательно? — Сатору дует губы и продолжает поглаживать торс под футболкой. — Может, мы просто сойдёмся на том, что я стал умницей? Сатору хлопает ресницами, и Сугуру чувствует, как внутри словно загорается костёр из еловых веток. — Я знаю, что ты не любишь разговоры из разряда «что и почему», но мне это важно, Сатору. — Сугуру ловит руку Годжо под своей футболкой и, переплетая пальцы, достаёт её. — И тебе так необходимо разводить эти откровения? — Да. — Сугуру касается мелкого шрама на скуле Сатору. Годжо отводит глаза, его челюсть сжата, но стоит Сугуру несколько раз провести по его скуле, как он выдыхает. — Ладно. — Сатору поднимает руку, выпячивая мизинец. — Но после этого ты сделаешь всё, что я захочу. — Я и так это всегда делаю. Сатору ухмыляется, и Сугуру боится представить, что тот задумал, но жмёт его мизинец своим. — Я отыграюсь на тебе за эту пытку по полной. — Верю. Сатору слезает с колен Сугуру и отсиживается чуть поодаль, беря одну из подушек на колени. То, что он не повернулся спиной, уже удача. Раньше Сугуру злился на неприступность Сатору касательно его чувств, пока тот не рассказал, как отец на рассказ о приставаниях одного из его друзей отругал его за чрезмерную упрямость. Тогда Гето начал злиться на старшее поколение семьи Годжо. — Помнишь, как мы ездили к врачу после того разлетевшегося бокала? — Да. — Сугуру не понимает, к чему ведёт Годжо, потому что они посещают эту больницу минимум два раза в месяц. — Там была эта медсестра, Юки. — Сатору перебирает прядь волос. — Знаешь, она должна быть психологом, а не помощником хирурга. Сугуру ждёт продолжения, пока Сатору затихает и нервно дёргает себя за волосы. Он хочет взять его за руку или как-то поддержать, но, если сделать малейшее неверное движение, Сатору просто закроется. — Я же тебя не вижу, — Годжо поворачивается к Гето, и его взгляд чуть правее лица. — Это, конечно, очень удручало, потому что ты весьма красивый экспонат. — Сатору отворачивается, сдвигаясь ещё дальше. — Но, возможно, я и рад этому. — Почему? — Сугуру в недоумении хмурится и сам придвигается ближе. — Потому что она сказала, что ты похож на вдовца. Сугуру чувствует, как холод бежит по позвоночнику, а сердце делает слишком резкий удар. — Она сказала, что обычно так смотрят люди, которые потеряли близких во время операции. — Сатору подтягивает колени к груди и обхватывает их. — Когда я спросил, на что это похоже, она сказала, что это как картина Брюллова «Последний день Помпеи». Это самая нелюбимая картина Сатору; когда он проходил её в институте, то даже не стал писать по ней сочинение. На вопрос Сугуру почему, он ответил, что ничего ужасней и трагичней он не видел, и его сочинение будет похоже на записку человека, самолично совершившего подобное. — И после приёма она сидела со мной ещё десять минут, — Сатору звучит глухо и разбито, — потому что я не мог успокоиться от осознания, что я сделал с тобой. Сугуру хочет его заверить, что ничего настолько страшного с ним не произошло. Только лгать он не сможет, да и к тому же Сатору сразу это поймёт. Гето редко смотрел в зеркало, потому что ему было абсолютно не до внешнего вида, но, когда один из врачей уточнил, как он сам себя чувствует, Сугуру не смог ответить. А потом дома всё же взглянул в отражение. Если бы он увидел себя на фото, то не узнал бы. На него смотрел человек абсолютно незнакомый, с тяжёлым взглядом и чёрными синяками вокруг глаз. Наверное, он весил столько же, сколько в школьные годы, потому что щёки были слишком впалые. И, наверное, вдовцы выглядят именно так. — Я всегда был эгоистичен, знаю. — Сатору заламывает пальцы, и с каждым словом в его голосе всё больше тоски. — Но я не думал, честно не думал, что творю с тобой. — Сатору смотрит наверх, и Сугуру замечает, как его глаза блестят. — Мне правда не хотелось жить, но я никогда не желал, чтобы и ты стал живым мертвецом. Сугуру жмурит глаза и старается глубоко дышать. Он хотел ответов, хотел разобраться и понять, он хотел услышать, почему Сатору изменился, но он точно не хотел, чтобы его грудную клетку вскрывали наживую. — Потом она сказала мне, что если я не люблю собственную жизнь, это не означает, что я не могу любить твою. И если моё существование не имеет значения, я должен сделать твоё своим смыслом идти дальше. По щеке Сатору скатывается слезинка, которую он тут же смахивает и растирает между пальцев. — Я всё ждал, когда ты уйдёшь, — Сатору шмыгает носом и отворачивается от Сугуру. — Когда ты наконец оставишь меня одного и будешь жить дальше без обузы в моём лице. А ты всё не уходил, чтобы я не делал. Я не мог понять почему, не мог понять зачем тебе со мной возиться и тратить время впустую. Поэтому я спросил Юки об этом. А она сказала, что это странно оставлять в беде человека, которого ты любишь. Сугуру пододвигается ближе к Сатору и аккуратно касается его плеча. Годжо вздрагивает, но поворачивается к нему. По его щекам размазаны слёзы. — Прости меня, пожалуйста. — Сатору шепчет и касается руки Гето на своём плече. — Пожалуйста, прости. Сугуру обнимает его, а Сатору цепляется руками за его шею. — Я прощаю. Сатору шепчет тихое «спасибо» и сильнее прижимается к Сугуру. Это похоже на то, как обрабатывают рану с помощью перекиси, жжение и боль, которая приносит за собой очищение. Сугуру надеется, что их раны наконец затянутся окончательно. *** Это кажется бесконечным спуском в ад. С каждым уровнем грех страшнее, и от того кара всё ужаснее. Врачи, обследования, вердикты с каждым разом хуже и хуже. Регресс зрения произошёл быстро и внезапно. Сатору умолчал о постоянных пятнах перед глазами, чтобы его быстрее выписали, врал Сугуру, что всё в порядке и он просто не заметил стул перед собой, поэтому и врезался, что книги ему надоели, что он действительно видит происходящее на экране телевизора. И как итог — кортикальная слепота. Первые пару месяцев, кроме шуток, Сатору никак не реагировал на диагноз, отмахивался от разговоров с Сёко или Сугуру. Говорил психотерапевтам, что ничего страшного и он просто купит солнцезащитные очки от Prada. А потом Сугуру просыпался от «случайно» разбитых чашек, подрывался из кабинета в гостиную, потому что телевизор «случайно» слетел со стены, находил Сатору ночью на балконе, смотрящего вниз и продрогшего до костей. Пустые бутылки из-под вина, расставленные по углам, с каждым днём увеличивались в количестве. Сатору молчал, не отвечал, игнорировал или слал куда подальше стоило только завести разговор о его состоянии. Когда Сугуру не выдержал и перешёл на крик, Сатору швырнул в него бокал и заперся в спальне. Сугуру не мог уйти из дома, не мог работать, не мог спать. Каждый день с утра до ночи он видел, как самый близкий ему человек становился тенью себя прежнего, разрушая самого себя и всё вокруг. Поэтому, когда Сёко зовёт его проветриться, он сбегает. Сатору только просит передать привет и больше ничего не говорит на его уход. Сёко вселяет уверенность, что всё наладится, и вручает ему пачку сигарет для «душевного равновесия». Поэтому, когда Сугуру возвращается с новым витком сил, он хочет попытаться снова завести разговор. Но вместо этого он вызывает скорую. Сатору не было в спальне или на балконе, он не откликался. Сугуру испугался, что он просто ушёл в неизвестном направлении, поэтому он зашёл в ванную в последнюю очередь. И если Сугуру действительно согрешил, то он не может понять, что настолько ужасное он мог совершить, чтобы его наказанием было подобное. Снова кровь, снова белое лицо и синие губы, снова проверка признаков жизни. Во второй раз это было страшнее, потому что состояние аффекта отсутствовало. Канцелярское лезвие лежало на кафельном полу, и пока Сугуру прижимал полотенце к венам и перетягивал руку, он понял, что это его лезвие для резки картона. Все, кто говорит, что время постоянно, лгут. Потому что те десять минут до приезда реанимации ощущались как часы. Сугуру рыдал и ругался на самого себя за то, что оставил, за то, что недоглядел, за то, что не смог помочь. Руки ощущались в крови не только физически, но и морально. Снова больница, снова отделение реанимации и снова Сёко, сидящая рядом. — Это не твоя вина. — Йори гладит его по голове, пока Сугуру роняет слёзы на её плечо. — Всё это только моя вина. За рулём был я, и сейчас с ним тоже должен был быть я. — Если бы ты не ушёл, он совершил бы это ночью, пока ты спишь. И осознание, что невзирая на обстоятельства, Сатору бы нашёл способ, испугало даже сильнее случившегося. Сатору реанимируют и оставляют в больнице на три дня. Годжо молчит, не говорит ни с врачом, ни с Сугуру или Сёко. Когда медсестра говорит о возможной временной немоте во время выписки, Сатору смеётся. Сугуру прячет все острые предметы на чердаке, запирая его на ключ. Сатору несколько дней продолжает игнорировать всё вокруг. Когда Сёко пытается его накормить, он сбрасывает тарелку на пол. А потом, когда Сугуру спрашивает его о том, что он может для него сделать, Сатору наконец отвечает. — Уйди на час подольше. В этот момент Гето впервые и единственный раз был рад тому, что Сатору не видит его. Потому что слёзы и отчаяние исказили лицо до безобразия. *** — По-моему, это как минимум некрасиво, а как максимум — преступление. — Сатору уменьшает звук на магнитоле, хотя пару минут назад выкрутил его на максимум при первых звуках Лорда Хирона. — Ты везёшь незрячего неведомо куда, ещё и отказываешься говорить. — Это называется сюрприз. — Сугуру поправляет сиденье Сатору, которое тот снова откинул слишком сильно. — Я не люблю сюрпризы. — О нет, ты любишь сюрпризы, но не любишь, когда не знаешь, в чём его суть. Годжо строит недовольное лицо и показательно отворачивается к окну. — Нам осталось ехать пятнадцать минут. — Я не буду с тобой говорить все пятнадцать минут. Через три Сатору начал рассуждать, почему музыка девяностых лучше современной. — Мне нужно надеть на тебя наушники. — Сугуру паркует машину и очень надеется, что шум с улицы не сильно слышно. — Ты издеваешься? — Сатору разворачивается в полоборота, и если бы не очки, то он явно метал бы молнии. — Ты решил из меня полного инвалида сделать? — Я никогда не смогу заставить тебя замолчать, так что это невозможно. Сатору уже тянет руку, чтобы стукнуть Сугуру, но тот перехватывает ладонь. — Я волнуюсь, а поэтому говорю всё подряд. — Гето сжимает запястье и надеется, что он не отключится прямо здесь от тахикардии. — Ты же мне доверяешь? — К сожалению, да. — Сатору по-прежнему кривит губы, но руку сжимает в ответ. — Вот сейчас ты должен мне просто довериться. Годжо с десяток секунд молчит, а Сугуру проверяет часы. — Ладно. Они проходят лестницы и коридоры, массивные двери и небольшие закутки. Сатору всё говорит и говорит, периодически подпевая музыке в наушниках. Когда остаётся последний проход, Сугуру чувствует вместо мягкого паркета надувной батут и даже один раз спотыкается. Краем глаза он следит за Годжо, но тот всё-таки не понимает, где они оказались. Наконец они садятся на свои места, и Сугуру снимает с него наушники. И вот раздаются первые ноты Людовико Эйнауди. Сатору затихает и медленно поворачивает голову прямо. У Сугуру грудь сдавливает, словно лёгкие увеличились в несколько раз и давят на рёбра. — Это же не… — Сатору сглатывает и приподнимает очки. «Я лишь могу спасти тех, кто готов быть спасённым другими». Свет загорается, и на сцене появляется главный герой. — Ты привёл меня в театр? — У Сатору дрожат ресницы, он как заворожённый смотрит прямо не моргая. — Да. — Сердце Сугуру стучит где-то в горле. — Ты привёл меня на «Бесконечность»? — Да. Сугуру договаривался о закрытом показе два месяца. Яга был против и раз за разом повторял, что Сатору может вернуться на работу и на репетициях всё отсмотреть. Стоило Гето уточнить истинную причину, по которой Сатору ушёл три года назад, как директор сбавил свою категоричность в данном вопросе. Сугуру не хотел всё сводить к заболеванию Годжо и очень просил не рассказывать об этом остальным. Яга согласился и заверил, что постарается сделать всё возможное, чтобы слухи не ушли за пределы театра. Труппа всё же прознала, но столько слов поддержки Гето не слышал ни разу. Тогда он понял, что Сатору хоть и был дотошным перфекционистом, но своих «детей» воспитал правильно. — Сугуру, я тебя задушу. — Сатору продолжает смотреть исключительно на сцену, шаря ладонью в поиске руки Сугуру. — А потом расцелую и снова задушу. «Между небом и землёй лишь я один достоин». Гето переплетает пальцы с Сатору, смотреть на сцену не получается, потому что эмоции, которые так красиво отражаются на лице Годжо, сияют подобно витражу. — Я не могу это видеть, — Сатору улыбается, и уголки его губ дрожат. — Но я клянусь тебе, что вижу, как Нобара заняла неправильную позицию. Сугуру смеётся, слишком громко для этого места и, возможно, чрезмерно неуместно. — А ещё ты был прав, когда выбрал циан в качестве цвета костюмов. Гето целует костяшки пальцев руки Сатору, которую продолжает держать в своей. — Я рад. Годжо смотрит практически не моргая, после завершения первого акта он кричит о том, чтобы они продолжали без антракта. Иногда Сатору делает тихие замечания, а порой так, чтобы кто-нибудь из актёров его услышал. Когда все выходят на поклон, то вместо него вся труппа скандирует: «Мы верим в вас, Годжо Сатору». Сугуру благодарит, и ребята быстро покидают сцену. — Я ещё не всех поругал. — Сатору недоуменно ведёт головой в сторону кулис. — Это я попросил их уйти. — Это не конец? — Нет, пошли. — Сугуру встаёт и ведёт Сатору за руку. — Мы поднимаемся на сцену? — Годжо чуть запинается и выглядит растерянно. — Да. — Сугуру даёт отмашку, и свет гаснет. — Что ты ещё устроил? — Сатору вцепляется в руку Сугуру, ногтями впиваясь в кожу. Гето не отвечает, только проходит к середине сцены и перехватывает одной рукой Сатору за спину. Прожектор загорается, подсвечивая их. В глазах Годжо шок, на лице Сугуру — уверенность. Сатору бегло осматривается, хотя увидеть ничего кроме теней и яркого пятна света не может. — Это вальс? Сугуру поднимает замок их рук выше. Сатору кладёт свою вторую ладонь на его плечо и сжимает ткань рубашки практически в кулак. — Да. Я ведь обещал. Музыка звучит из-за кулис, свет меркнет, и Сугуру делает первый шаг. Сатору автоматически следует за ним, его глаза огромные и чересчур яркие. Гето совершает поворот, и Годжо продолжает быть ведомым в этом танце. Шаг, отступ, поворот, наклон. Движение и яркая вспышка света — вот что Сатору может видеть, он не может увидеть улыбку, взгляд, надломленную черту бровей. Но он чувствует, словно кожа стала проводником, словно мозг через каждое движение способен воссоздать всё то, что не способен увидеть. Это танец и это откровение. Без слов, которые он считает лишними, без показной маски, которой обладают многие. Это заявление намного громче крика в рупор. Это действие — жирное доказательство очевидного, но постоянно ускользающего в череде бесконечных дел и проблем. Это признание, которое они повторяли не раз, но по-прежнему в недостаточном количестве. Медленный ритм музыки не располагает к быстрым движениям. И сейчас для них двоих время и пространство в принципе не имеют значения и смысла. Это декорация, такая же, какая окружает их прямо сейчас. По-настоящему важно не то, где происходит событие, а как и с кем. Поэтому когда музыка затихает, Сатору притягивает Сугуру за ворот рубашки. Поэтому Гето обнимает его, прижимая как можно ближе. Поэтому их финальным аккордом становится поцелуй. — Ты самое лучшее, что случалось со мной. — Сатору говорит тихо, смотря прямо в глаза. — Ты самое лучшее, что есть в моей жизни. Сугуру целует вновь, и Годжо только крепче сжимает его рубашку. — А ты единственное по-настоящему ценное, что есть в моей жизни. — Гето видит в глазах Сатору всё, что хотел показать своим сюрпризом. — Ты и есть моя жизнь, Сатору. Ресницы Годжо дрожат, и это похоже на шелест лебединых перьев. Только мягкие и трогательные линии. Никаких острых углов. — Ты заставил меня пустить слезу, а это не удалось даже Джону Бойну. Ты действительно самый лучший, Сугуру. Признание кого-то для Сатору равносильно наивысшей степени взаимосвязи. Это больше, чем признание в любви, это сильнее любых клятв и заверений. — И я тебя люблю, Сатору. Годжо жмурится носом и крепко обнимает. Сугуру думает, что, возможно, им было необходимо пройти эти круги ада, возможно, череда больничных коридоров и неутешительных вердиктов стоила того, чтобы их отношения доказали в очередной раз свою нерушимость. Если у любви такая цена, то она определённо того стоит. Если их любовь расценивается путём разрушения и созидания, то её квинтэссенция — это нерушимость.