Ещё увидимся

      Первое, что почувствовал Акутагава, когда его обратили в вампира — страшный, нечеловеческий голод.              Он пронизывал каждую клеточку его тела, затуманивал рассудок и заставлял зациклиться лишь на одной цели. Он призывал найти человека, с помощью которого можно будет утолить этот ужасающий голод, сразу и немедленно.              Акутагава был уже не совсем человеком, и любые принципы, на которые он прежде опирался, когда ещё имел собственную волю и чистый разум, бесследно исчезли из его сознания. Теперь он руководствовался лишь своим животным чутьём и звериными инстинктами, и именно они стали определять все его намерения. Акутагава стал ведом лишь жаждой крови, которая завладела им в полной мере.              Акутагава оказался целиком под контролем способности другого эспера, но даже она не смогла истребить в нём его истинные желания, ей оказалось не под силу избавить его от настоящих предпочтений. Никакое нахождение под мнимой чужой властью было не способно изменить той правды, под чьей властью он находился на самом деле.              И именно поэтому ноги Акутагавы сами несли его прямиком к Вооруженному Детективному Агентству.              Почему-то он знал, что именно там он найдёт свою жертву, именно там он сможет вонзить свои острые клыки в чужую шею, напиться крови до предела и после этого ненадолго успокоиться и стать ближе к человеку, нежели к зверю. Хотя он даже не осознавал, почему он шёл именно в агентство и кого он хотел найти в его стенах…              И пока Акутагава стремглав мчался туда, он не понимал, что, по сути, он нёсся навстречу своей смерти. Именно на неё он оказался обречён с первой секунды, как потерял своё человеческое обличье — ведь с вампирами в этом мире никто не считался и совсем не возился.              А всё по одной простой причине — если человека обратили в вампира, это означало, что он потерял право на жизнь. Потому что он превратился в рассадник погибели и неудержимую машину для убийств, и для того, чтобы жертве вампира уберечь свою жизнь, вампира необходимо было остановить, а единственный способ это сделать — взять его и убить.              Потому что даже могущественная способность Дазая была не в силах отменить действие этой страшной способности, — человек, заражённый вирусом вампиризма, превращался уже в совсем другой, отдельный вид.              И пускай вампирам была обещана невосприимчивость ко всем болезням и вечная жизнь, — на самом деле каждый человек мог запросто вампира всех этих радостей лишить.              Так что жизнь Акутагавы была обречена, как и его часы — сочтены. Любой человек, в попытке спасти свою жизнь, без промедлений бы его пристрелил.              В конце концов, ноги Акутагавы привели его прямиком к тронутому тьмой зданию Вооруженного Детективного Агентства. Стоял уже совсем глубокий вечер, уставшая природа дышала неприветливой прохладой, и поэтому на опустевшей улице не было видно почти ни души.              Кроме одной мёртвой.              Дазай одиноко стоял прямо около входа в агентство, облокотившись на перила чёрного крыльца, и меланхолично глядел куда-то вдаль. Безжалостный ветер развевал его кофейный, слегка помятый плащ, и трепал его небрежно лежащие волосы то в одну, то в другую сторону. Его бледное, красивое лицо было обращено к тлеющему закату, — конечно же, не к Акутагаве.              И когда Дазай всё же заметил Акутагаву, — а точнее, его голодный, изучающий взгляд, — он медленно обернулся, поднял на него свои глаза и впился в него ответным вопросительно-снисходительным взглядом.              И тогда Акутагава его узнал.              Сотни страшных воспоминаний и тысячи отчаянных грёз разом пронеслись в его затуманенной голове, и в ту же секунду он так же страшно и отчаянно захотел, чтобы всплывшие на поверхность желания стали правдой...              Никакие человеческие законы и правила были не способны удержать его, — теперь, когда он уже не был человеком. Совсем как Дазай…              Дазай совсем не удивился, когда встретил Акутагаву прямо на пороге агентства. Он прекрасно знал, что рано или поздно он объявится, и даст волю своему помешательству и сумасшествию. Вот только он надеялся, что это случится при других обстоятельствах, — не тогда, когда подобные действия грозили Акутагаве неминуемой смертью.              Сейчас Акутагава был всего лишь одержимым зомби, бешеным зверем, которого полагалось пристрелить, пока он не навредил всему поселению. Ведь он совсем не мог контролировать свои действия, весь его разум оказался подчинен лишь жажде крови и одной безумной идее.              Но Дазай всё же решил проверить, осталось ли в нём что-то человеческое:              — Акутагава-кун… — начал он, и после того, как Акутагава услышал его бархатный голос, тот подействовал на него, как мощное заклинание. Все его тело откликнулось лишь на чарующий звук низкого голоса Дазая, но сами слова, произнесённые им, ускользнули от его внимания.              Акутагаву повлекло к Дазаю с безудержной силой: он, как заколдованный, подошёл к нему поближе, и когда он сделал это, в его нос ударил манящий, восхитительный запах плоти Дазая. Он одурманил разум Акутагавы и вскружил ему голову, и для него стало жизненно важным урвать хотя бы один кровавый поцелуй с таких желанных, недоступных губ.              Всё же Акутагава оказался именно зверем: он не захотел держать себя в руках и не захотел скрывать, чего он желал на самом деле.              Акутагава решил, что просто пойдёт и возьмёт всё, что ему нужно, а затем — укусит.              Акутагава не дал договорить Дазаю, и одним махом Расёмона притянул его к себе, и прижал к своему телу до невозможности крепко, чтобы между ними не пролегало ни одного лишнего сантиметра.              Акутагаве до безумия хотелось впиться Дазаю в шею, и все его инстинкты велели ему сделать именно это, но он усилием оставшейся воли заставил их замолчать на время. Он в любом случае займётся этим, но сейчас… Сейчас он хотел получить свою долю наслаждения.              Так что Акутагава решил сначала утолить собственную, никем не навязанную жажду. Благодаря Расёмону, который своими чёрными лентами крепко удерживал Дазая на месте, Акутагава беспрепятственно обнял его за плечи, схватил одной рукой за затылок и, удерживая за него, прижал к себе Дазая поближе.              Сердце Акутагавы бешено забилось, когда он запутался своими пальцами в его тёмных, волнистых волосах, и приник к его бледным губам своими жадными губами беспредельно мягко, и в то же время до невозможности страстно. Он, подобно хищному зверю, решил сначала поиграться со своей жертвой — перед тем, как она окажется съеденной.              Дазай просто неподвижно стоял, свысока взирал на него холодным, безжизненным взглядом и никак на его поцелуй не отвечал. Акутагава, тоже не закрывая своих томных, жаждущих глаз, просто брал своё, и на безразличие Дазая никакого внимания не обращал.              Дазай смотрел на него изучающими глазами, как смотрят на диковинное животное во время циркового представления. Акутагава всегда казался Дазаю непутёвым зверем, которого полагалось с особой жестокостью надрессировать и попытаться превратить в человека. И наблюдать, как Акутагава в кои-то веки делал что-то самостоятельно и не по принуждению, Дазаю казалось по-настоящему интересным.              Сначала Акутагава просто отчаянно касался его безучастных губ своими пылающими губами, но очень скоро он понял, что ему этого удовольствия недостаточно. И в один миг он резко впился своими острыми клыками в такие манящие губы Дазая, безжалостно распорол ими нежную кожу, и лишь когда из них хлынула горячая кровь, он наконец почувствовал себя удовлетворённым.              Упоительный запах крови взбудоражил Акутагаву, и он сразу же слизал тёплую кровь с губ Дазая, враз ставших насмешливыми, одним размашистым движением языка. Но стоило ему это сделать, как он стал ещё более голодным — ему захотелось большего, потому что страшно прекрасный металлический привкус в крови просто свёл его с ума. Он никогда прежде не пробовал ничего вкуснее в своей жизни, и теперь уже — вряд ли попробует.              Он терзал покрасневшие губы Дазая своими острыми клыками, и когда на них выступала новая капелька крови — он сразу же её слизывал и глотал, принимая в себя, и с каждой новой выпитой каплей он ощущал себя всё более пьяным. Всё более жадным.              Акутагава стал бесповоротно одержимым Дазаем, ведь его вязкая кровь оказалась такой сладкой… Он снова и снова вспарывал и мучил такие прекрасные губы Дазая своими ненасытными губами, он оставлял на них сотни отметин и укусов в напрасных попытках утолить свой бесконечный голод, который всё равно ни за что не отступит.              Дазай никогда до конца не удовлетворит его жажду, ведь Акутагава — не тот, кто ему нужен.              Дазай едва заметно ухмылялся прямо во время этого жестокого, одностороннего поцелуя, но позволял Акутагаве безжалостно кромсать его губы. Ему было интересно посмотреть, до какой степени безумия сможет опуститься Акутагава, пока его рассудок был отключен, и когда его ничего не удерживало и не останавливало от исполнения своих потаённых желаний, — ни человеческая мораль, ни держащие на расстоянии чужие руки.              Ради того, чтобы удовлетворить своё любопытство, Дазай был готов пожертвовать своим телом. В конце концов, это не такая уж большая плата за наблюдение за очень занимательным представлением.              И Акутагава, пользуясь ситуацией, впивался в его губы своими клыками всё глубже и сильнее, будто намереваясь либо остаться у Дазая под кожей, либо вбить в неё вечное напоминание о себе.              Напрасно. Всё равно Дазай рано или поздно непременно о нём забудет.              И в одну секунду Дазай решил всё же сжалиться и ответить на поцелуй с тем же жаром, он решил дать Акутагаве хотя бы ненадолго почувствовать невозможное, дикое счастье, — в конце концов, он был не настолько ужасен и бессердечен, чтобы не позволить будущему покойнику надышаться перед смертью.              Ему всё же велели быть хорошим человеком.              И поэтому Дазай начал свою игру, из которой он непременно выйдет победителем, — вот только победа будет нечестной.              Он требовательно и жёстко сминал окровавленные губы Акутагавы своими губами, крепко держал его своими руками за бёдра, толкался своим горячим языком ему в дёсны, пока Акутагава откровенно плавился в его руках, тяжело дышал и едва не дрожал от наслаждения.              Он так давно этого хотел, но получил лишь перед своей смертью…              Пока они сплетались влажными языками, Акутагава в блаженном забытье слишком сильно сминал ворот плаща Дазая своими жадными, дорвавшимися руками, он хрипло стонал прямо ему в губы и настойчиво прижимал его к себе ещё крепче, хотя, казалось бы, куда ещё крепче?.. Они и так, как Инь и Ян, едва ли не сливались в одно целое.              Он отчаянно желал, чтобы этот жаркий поцелуй длился целую вечность… Но он разочарованно понимал, что вечность ему неподвластна, совсем как бесстрастный Дазай, который даже будучи в его руках, вёл себя так, будто находился не с ним, а на другом конце планеты.              Но Акутагава всё равно целиком отдал власть над собой Дазаю, и передал контроль в его убийственные руки. Он сразу же ему сдался и безоговорочно позволил ему вести в этом первом и последнем поцелуе.              Акутагава чувствовал, что всё это больше никогда не повторится, и упивался этим мигом так, как будущий мертвец упивается последними мгновениями жизни.              Акутагава вжимался в Дазая всем своим разгоряченным телом, он судорожно вцеплялся своими пальцами в его плечи, не давая ему ни на шаг сдвинуться с места. Он, не отрываясь, глядел своими нечеловеческими глазами, похожими на бездну, прямо в холодные глаза Дазая, которые взирали на него с подобием жалости, а не с привычным презрением и ненавистью.              Акутагаве претило такое их выражение, оно унижало его до бесконечности, и поэтому он решил заставить Дазая смотреть на него по-другому, так, как он заслуживал больше всего на свете — с вожделением.              Он в порыве нетерпения углубил поцелуй, и когда Дазай в очередной раз толкнулся ему в рот своим языком, он поймал его своими клыками и безжалостно прокусил его, приложив при этом всю свою силу. И когда свежая, густая кровь хлынула ему в рот, он с готовностью стал глотать всё до последней капли, — разве могло быть иначе, если речь шла о Дазае?..              Дазай зашипел от боли, но всё же не разорвал поцелуй, и продолжил грубо сминать окровавленные губы Акутагавы своими израненными губами. Именно боль, — жажда её получения и причинения, — была той единственной ниточкой, которая их связывала, но даже она будет опалена уничтожающим пламенем смерти.              С каждой секундой бездонные глаза Акутагавы становились всё более безумными, его руки дрожали от переизбытка впечатлений, волны наслаждения захватывали его пылающее тело и уносили в другое измерение, — именно туда, где он окажется через пару мгновений.              Он сам медленно вёл себя к смерти, раз за разом выбирая добиваться любви человека, которому до него нет никакого дела. Он сам снова и снова выбирал возноситься к небесам, когда получал долгожданное внимание Дазая, даже если в конце концов его ожидал лишь привычный холод и неминуемое падение.              Он думал, что лучше хотя бы раз увидеть солнце и насладиться его светом, а остальную жизнь в бесконечной тьме он просто перетерпит. Акутагава не впервые жертвовал собой ради великой цели.              Акутагава беспрекословно исполнял все приказы Дазая, рисковал ради него своей жизнью, доверял ему и своё тело, и своё сердце, но всё, чего он удостоится в ответ за свою безоговорочную преданность — лишь смерти.              Так всегда бывает с теми, кто отчаянно пытается найти крохи тепла в вечной мерзлоте и наивно ждёт милости от хищного зверя.              Ведь если человек с такой лёгкостью отрекается сам от себя, стоит ли ожидать, что другие его пожалеют?              Если антилопа сама преподносит себя льву на кормление, не стоит удивляться, что рано или поздно она и правда окажется съеденной.              С проворных клыков Акутагавы и его острого подбородка капали слюни вперемешку с багровой кровью. Чёрный плащ Акутагавы был весь загрязнён тёмными подтёками, но он будто старательно не замечал этого, — всё его безраздельное внимание было приковано лишь к Дазаю.              От Дазая было так сладко терять голову, и, наверное, то, что Акутагава оказался весь испачкан в его крови — было лишь ещё одним приятным бонусом…              Акутагава заворожённо глядел, как Дазай тоже утопал в своей крови — она неостановимо стекала тонкими струйками с его подбородка на его бледную шею, наполовину обвитую белоснежными бинтами. А затем она двигалась дальше, и окропляла его кофейный плащ, который свирепый ветер всё время грозил сорвать с его плеч. Вся одежда Дазая была запятнана алыми следами, совсем как сердце Акутагавы — несбыточными мечтами.              Акутагаве ужасно не хватало прикосновений, и тогда он, не разрывая голодного поцелуя, переложил руки с плеч Дазая на его талию, крепко обнял его за неё, и затем, удовлетворив свой интерес, жадно заскользил своими требовательными руками дальше по всему его телу. И Дазай позволял ему изучать себя всецело, потому что, кто он, в конце концов, такой, чтобы препятствовать исполнению последнего желания смертника?..              И Акутагава непрерывно касался его, он чувственно ласкал его везде, до куда только могли дотянуться его руки, подрагивающие от трепета. И ему было до безумия хорошо, — так сильно, как никогда прежде не было, — даже когда он ещё был ближе к живым, нежели к мёртвым.              Он сумасшедше улыбался прямо в страстном, кровавом поцелуе, потому что был искренне счастлив, что его заветное желание наконец исполнилось спустя столько пустых, бесплодных лет. Акутагаву не волновало то, что это случилось именно тогда, когда он уже оказался гибельно укушен.              Ведь лучше испытать наслаждение перед смертью, чем ни разу за всю жизнь, лучше поздно, чем никогда, лучше хотя бы одно счастливое мгновение, чем ни одного за весь срок заточения на этом свете…              Акутагава любовно оглаживал мраморные скулы Дазая костяшками пальцев, с чувством проводил руками по его прямым плечам и с нажимом гладил его по напряжённой спине. И он не мог не замечать, что Дазай не радовался его прикосновениям, а всячески пытался отстраниться от них и избежать ласк чужого для него человека.              Акутагава за столько печальных лет привык к тому, что он для Дазая — не более, чем пустое место. И поэтому он бесконечно ликовал, что вообще добился права прикасаться к его телу.              Но разве счастье может длиться вечно?..              В один миг Акутагаве стало слишком мало блаженства, он неистово захотел куда большего наслаждения, — он возжелал сделать Дазая подобным себе, он жаждал стать с ним одной крови и сделать так, чтобы они состояли из одного теста. Только укусив другого человека в шею, можно было превратить его в вампира, и именно это Акутагава собирался сделать без малейших промедлений.              Акутагава нехотя отстранился от насмешливых губ Дазая и обратил свой голодный взгляд на его изящную шею. Она бесконечно манила его к себе, и ему оставалось сделать всего лишь финальный шаг, переступить последнюю черту и позволить насладиться себе самым желанным на свете… При этом он даже не подозревал, какую цену ему придётся заплатить за свои действия…              И он позволил себе шагнуть в бездну.              И когда Акутагава уже почти прильнул к его горячей шее, намереваясь вонзить свои смертоносные клыки прямо в податливую, мертвенно-бледную кожу около сонной артерии, он почувствовал, как властная рука Дазая придержала его за плечо, и ему в живот сразу же упёрся пистолет. Первобытный страх завладел затуманенным сознанием Акутагавы, — он тут же остановился и не осмелился сделать ни шага навстречу.              Конечно же, Дазай не позволил бы ситуации стать слишком опасной, ведь рисковать своей жизнью ему было незачем. В его мощной способности, в его блистательном разуме и в нём самом ещё нуждались на этой планете, и он не мог нарушить данное обещание и подставить других людей, как бы ему самому ни хотелось шагнуть в объятия смерти.              И, в конце концов, ради спасения всего мира всегда приходится кем-то пожертвовать…              Дазай прекрасно знал об этой прописной истине, и поэтому он сначала подвёл Акутагаву под чужой смертоносный меч, а затем обрёк на вечный голод в обличье вампира во имя спасения проклятого мира, который он сам ненавидел.              Он использовал Акутагаву и в хвост и в гриву, и теперь, когда Акутагава прошёл через все круги ада и при этом окончательно сломался, Дазай наконец посчитал, что с него больше нечего взять. Именно поэтому он решил смилостивиться и лишить его бесполезной жизни.              Ведь когда вещь оказывается безнадёжно испорчена, её не держат дома, а сразу же выкидывают.              — Ты уж прости, Акутагава-кун… — начал Дазай, и в его тёмных глазах проблеснуло почти непритворное сожаление. Именно так смотрит утомлённый врач, когда сообщает смертельно больному пациенту о том, что ему не стоит ожидать излечения. — Но в этот раз из нас двоих именно тебе придётся повстречаться со смертью. Может быть, в другой жизни ещё увидимся, — улыбнулся Дазай одними губами, и с них сразу же закапала алая кровь на его вытянутую руку, которая и так была по локоть в ней.              И только Дазай знал, что в другой вселенной он подвергнет Акутагаву той же боли и тем же мучениям, и снова заставит встретиться со смертью — только в этот раз Акутагава увидит его бездыханное, упавшее с высоты тело.              Потому что не существовало мира, в котором они смогли бы быть счастливы вместе.              Потому что не существовало времени, в котором Дазай оказался бы по-настоящему хорошим человеком.              — До встречи, — бросил Дазай, и Акутагава не успел ему ничего ответить.              Прогремел выстрел, а затем ещё несколько. И последнее, что успел увидеть Акутагава перед тем, как его взор затмила смерть — Дазая, который заботливо удержал своей рукой его прошитое пулями тело, чтобы оно не ударилось о землю.              И последняя мысль, которая промелькнула в голове Акутагавы, была о том, что, наверное, не так страшно погибнуть от рук человека, которого ты любил больше всего на свете…              Пускай Дазай сначала даровал ему смысл жизни, а теперь лишил его и смысла, и жизни, — самое главное, что он дал ему надежду, пообещав ему встречу.              Акутагава будет ждать её целую вечность…              Так уж повелось, что ради воплощения своих желаний всегда приходится чем-то жертвовать и платить свою цену… И иногда цена за исполнение своих грёз — либо медленная, либо быстрая смерть.              Акутагава познал эту истину в совершенстве.