Срок давности - вся жизнь.

«Нотные станы вдруг грустными стали, соседние страны вступили в войну. Слова полны любви к тебе, и нет войны на всей земле.»

свидание - нотные станы.

      Теодора Анна Эйвери часто плакала, много курила. Тупая, ноющая боль засела где-то в глубине грудной клетки, надежно спряталась меж хрупких ребер, поселилась в легких. С каждым вдохом девушка словно впитывала еще больше отчаяния. Казалось, будто боли тесно существовать среди нервных окончаний, альвеол, пузырьков кислорода, и она вытесняла жизненно необходимый O2. Ей все ещё не верилось, что его больше нет.       «Это ошибка, совсем скоро он вернется домой», — кричало собственное подсознание, отрицая правду, которую журналистка никак не могла принять. Сквозь сон девушке периодически мерещился скрип половиц или тихие шорохи, скрипы кровати. Будто он лежит рядом, и, по обыкновению, сопит и ворочается. Когда видения стали осязаемыми жить в их доме с Фридрихом не представлялось возможным. Казалось, что Теодора сходит с ума. Или уже сошла.       Теодора в одной шелковой рубашке, накинутой на голые плечи, ссутулившись, сидела напротив окна с сигаретой, зажатой меж дрожащих пальцев. Лицо её было бледным, осунувшимся, плечи опустились, словно под каким-то невидимым грузом. С каждым днём девушка все больше походила на приведение.       «Заблудшая, потерянная душа», — мог подумать каждый, кто сталкивался с ней. Никто из этих равнодушных прохожих не мог представить, какое же потрясение превратило некогда привлекательную юную особу со здоровым румянцем на щеках в нечто, напоминающее спутанный клубок из пряжи, отчаяния и боли.       Её боли, которую было не с кем разделить. Все друзья погибли, не осталось никого, кроме самой Теодоры. Воспоминания о Йоке, Лоуренсе и Фридрихе часто мелькали в её сознании. Теодора считала несправедливым, что её друзья, её любимый человек, которые пережили вместе с ней столько различных событий, прошли сквозь бесконечное количество сложностей и препятствий, в конце-концов покинули её. Их смерти казались чем-то настолько невозможным, что иногда мысли об этом вызывали приступы истерического смеха. Почему осталась в живых только она? И более того, почему за последние несколько десятков прожитых лет она совсем не изменилась? Теодора прекрасно видела, как год за годом менялся Фридрих, как его нежные руки и длинные пальцы покрывались морщинками, лицо взрослело и приобретало иные, совершенно новые, черты: он старел, а Теодора нет. Что с ней не так? Болезнь, проклятие? Иногда в уме мелькала безумная мысль, что на неё как-то мог повлиять никто иной как Джон. Этого таинственного молчаливого британца люди в меру боялись и сторонились, но от этого не меньше уважали за его труд. Местные частенько в шутку судачили о нём, как о враче, продавшем душу самому Дьяволу за свой медицинский дар. Могло ли это быть правдой? А может, Джон и был самим Дьяволом?       «Да черт его побери, хоть Сатаной. То, что он спас мне жизнь, и после его вмешательства я не только чудом выкарабкалась из могилы, но и изменилась, я отрицать не могу. Как же это странно, чёрт возьми. Понять бы ещё, ЧТО именно во мне изменилось.»       Размышления об этом позволяли отвлечься, но явно не способствовали принятию новой жизни. Теодора убедилась в том, что все, кто на каждом углу кричит о том, что время непременно лечит, настоящие кретины. Нихрена оно не лечит, с его течением ты лишь забываешься, привыкаешь к ощущению болезненной пустоты, которая давит на твои внутренности, сковывает тело и разум, не позволяя дышать полной грудью и жить дальше. Нихрена оно не лечит.       Резко сброшенный вес, плохой сон, галлюцинации, ночные кошмары, торчащие из-под кожи ребра и темные круги под глазами стали верными спутниками Теодоры Анны Эйвери. Жить дальше не хотелось от слова совсем. Каждый раз, устало закрывая глаза, она вспоминала лица своих друзей, их голоса, моменты, которые они пережили. Девушке было боязно забыть хоть что-нибудь, позволить хоть мелкой крупице воспоминаний кануть в бытие и исчезнуть навсегда. Прокручивание образов и воспоминаний наносило ещё больше ударов по кровоточащей ране. Были ли подобные действия мазохизмом? Теодора не знала. Не знала, почему не позволяет собственной боли отступить, не знала, зачем каждый день доставляет себе столько физических и душевных мук. Часто девушка вспоминала, как мама ругала её за содранные корочки с заживающих ранок на детских хрупких коленях, и с вымученной улыбкой думала о том, что сколько бы времени не прошло, она остается все той же девочкой.       Та же Теодора, что и в детстве. Маленькая, не понимающая несправедливости и чрезмерной жестокости суровой реальности. «Почему я не умерла вместе с ними? Почему одна должна оплакивать их и нести в себе эту боль, когда они покинули меня и сейчас находятся в совершенно ином месте, о котором я ничего не знаю? Это несправедливо и жестоко.»       Подобного рода мысли и привели к тому, что из самобичевание верно, но медленно перетекло в самоповреждение. Теодора уже и забыла, сколько десятков сигарет она потушила о собственные запястья, сколько раз проводила режущими предметами вдоль синих линий на своих исхудалых руках. Физическая боль на время притупляла душевные муки, но все равно не была в силах вытеснить её до конца. Небольшое и недолгое облегчение нестерпимо быстро отступало и всё возвращалось на круги своя. Более того, на Теодоре, к ее большому удивлению и сожалению, все заживало, как на собаке. Рубцы от ожогов и шрамы поразительно быстро затягивались, не оставляя ни следа на бледной коже, а конечности оставались девственно целыми и словно нетронутыми. Со временем, пришлось принять это как данность и смириться.       Непонятно, что с ней произошло и кто в этом замешан, но ясно одно — она обрела бессмертие.       Как ей быть? Ведь жизнь никогда не станет прежней, а возможности посмотреть мир, попробовать и узнать все на свете, о которых Тео мечтала в юности, не приукрашивали новых реалий, в которых ей отныне придется существовать.       Девушка впервые за долгое время взглянула на своё отражение и совсем не узнала себя. Взгляд встретился с чьими-то глазами в зеркале. Какая-то измученная незнакомка, которая больше походила на израненного и загнанного в угол зверя, смотрела на неё, и глаза её выражали бесконечную усталость. Боже, в кого она превратилась? Похожа на труп больше, чем на живого и вдобавок бессмертного человека. Нет, так больше продолжаться не может. Ей непременно придётся двигаться дальше, несмотря на то, с каким трудом будет даваться каждый шаг. Теодора твердила себе, что справится, даже если придется ступать босыми ногами по гвоздям или раскаленному песку. Медленно, осторожно, постепенно. Перспектива спокойно, и, возможно даже, счастливо жить дальше не несла в себе больше такого страха. Мысль о существовании без Фридриха больше не казалась такой невозможной, не вызывала больше отрицания и порицания собственным сердцем. Да, это определённо то, в чем Теодора так нуждалась. Ведь другие люди могут пережить потерю, так чем она хуже?       «Я никогда, слышишь, Теодора Эйвери, никогда, не подпущу к себе ни единой живой души. Мне нельзя влюбляться и влюблять, мне нельзя заводить подруг и друзей. Я не хочу снова пережить кого-то, кто станет мне дорог. Не позволю близким людям резко потерять меня. Слышишь? Никогда.», — эта клятва, данная перед зеркалом, стала последним, что произнесла Теодора.       «Пора собираться», — подумала девушка, и кинув последний взгляд на собственное сосредоточенное лицо в отражении, поспешила в комнату, где уже лежал потрёпанный чемодан с вываленными внутренностями. Вокруг него в хаотичном беспорядке были разбросаны фотоальбомы и записные книжки, перевязанные бечёвкой, кое-какие памятные вещи, стопки конвертов и вырезки из газет.       Не прошло и пяти часов, а комната во всю заблестела кристальной чистотой. Письменные столы больше не были загромождены пустыми бутылками и окурками сигарет, а смотрясь в пол, покрытый до этого метровым слоем пыли и пепла, теперь можно было смутно рассмотреть свое отражение.       Уборка приносила странное, хотя и временное облегчение. Когда твои руки заняты, как никак, ты начинаешь «думать» именно руками, телом, а мысли о неизвестности, ждущей за порогом родного дома, откладываются куда-то в дальний ящик.       После легкого перекуса этот порог всё же был переступлен. Порог унылой жизни, ставшей давно привычной, и порог новой реальности. Порог единственного места, которое связывало девушку с ее прошлым, и порог новых городов, стран, мест, куда ей придется бежать. Но прежде всего переезд — решение, принятое ради собственного выживания. Никто не должен узнать о её бессмертии.